Текст книги "Затерянные в солнце (СИ)"

Автор книги: ВолкСафо

сообщить о нарушении

Текущая страница: 72 (всего у книги 81 страниц)

Рука сама двинулась, хотя Бьерну уже казалось, что он и пальцем пошевелить не может. Рука нашла карман, а в нем – маленький плоский камушек, что когда-то подарил ему Лейв. Пальцы Бьерна уцепились за этот камушек, как за самую последнюю надежду, и, как делал тысячи раз, Бьерн принялся выглаживать его большим пальцем, рассеяно вспоминая свое прошлое. Он больше не надеялся, что выживет: кровавые всхлипы в груди и неслушающееся тело красноречиво доказывали обратное. Он больше не питал иллюзий, что спасает собственный народ: ему не было никакого дела до того, выживут или нет остальные вельды, когда боль терзала и рвала его на куски, сводила с ума, калечила и медленно убивала. Он делал это только ради Лейва, ради жизни всего одного человека, ради которого он сделал бы все. Пальцы сжались в кулак, укрыв крохотный камушек в ладони, спрятав его ото всех.

Ну что ж. В последний раз. Я не могу позволить себе терять время. Бьерн чувствовал, как дрожит в судорогах все тело. Он знал, что его время почти пришло, что драгоценные секунды, сгорающие сейчас с пламенем свечи, уплывали прочь все быстрее, и их оставалось слишком мало для того, чтобы ждать, сомневаться, чтобы размышлять о чем-то. В последний раз, Лейв. Бьерн с трудом повернулся на бок и потянулся за оставшейся стоять рядом с ним сиротливой золотой склянкой.

Вдруг тени в углу шатра сгустились, уплотнились в одно большое черное пятно, и Бьерн похолодел, глядя на то как из них медленно выступает безглазая фигура Псаря. Дрогнуло, мазнуло пламя свечей, когда обутая в черный сапог нога едва слышно примяла теплый тростник настила на полу. Безглазый мягким движением откинул капюшон и улыбнулся, двумя пустыми глазницами глядя на Бьерна.

Тот попытался закричать, издать хоть какой-то звук, но сил на это уже не было. Он потянулся, забился на полу, словно рыба, пытаясь ухватить пальцами пузырек с зельем Кирха, но пальцы были слишком слабыми, они не дотягивались до него самую капельку.

– О! Ты хочешь выпить это, сынок? – скрипучий и хриплый голос Псаря полнился насмешкой. Бьерн едва не закричал, когда его черный сапог опустился прямо на склянку и с хрустом раздавил ее, растирая в пыль по полу. Сухие губы на потрескавшемся покрытом струпьями лице растянулись в жестокую улыбку, обнажив желтые, слишком крупные для человеческого рта зубы. – Тебе не нужно пить эту дрянь больше, мой дорогой. Ты же знаешь, она убивает тебя!

В немом оцепенении расширившимися от ужаса глазами Бьерн смотрел на то, как сапог Псаря тщательно давит осколки их последней надежды, растирая их в пыль по полу. Все было кончено, и все было зря. А в груди Бьерна все росла и росла огромная сосущая пустота.

Псарь опустился перед ним на корточки, и его черная рука сгребла в кулак волосы Бьерна, а потом приподняла его голову над полом. Бьерн попытался дернуться, попытался хоть как-то сопротивляться, но не мог. Гнилой рот расплылся в широкой усмешке, и от него пахло смертью и разложением.

– Лучше я сам убью тебя, наездник!

Черная рука с кинжалом поднялась, мелькнул язычок пламени на самом кончике острия, и Бьерн закрыл глаза, навсегда прощаясь с Лейвом.

В следующий миг по телу мазнул холод, послышался громкий крик Тьярда и свист рассекаемого воздуха. Рука моментально отпустила голову Бьерна, и он ударился затылком об пол, едва не прикусив себе язык. Открыв глаза, Бьерн только и мог, что наблюдать, как медленно оседает назад Псарь, а его руки царапают торчащий прямо из глотки кинжал царя Небо, волнистое лезвие кинжала анай, насквозь проткнувшее его горло.

– Ты цел? – в два прыжка Тьярд оказался рядом с Бьерном, ногой отпихнув от него бьющееся в предсмертных конвульсиях тело Псаря. Его глаза тревожно осматривали лицо Бьерна, пальцы коснулись его щеки. – Он не ранил тебя?

– Хуже, Тьярд, – сдерживая злые слезы, прохрипел в ответ Бьерн. – Он разбил лекарство.

– Разбил? – заморгал Тьярд, и на лице его отразилось непонимание, словно смысл слов Бьерна не до конца дошел до него.

– Разбил, – тихо повторил Бьерн. – У нас больше нет зелья, Тьярд. Все кончено.

====== Глава 56. Битва за Роур. Акт второй ======

Роща Великой Мани

Все, что происходило с ней сейчас, больше всего напоминало бездну мхира такой, как ее всегда представляла себе Леда. Ноги путались и спотыкались в толстом слое пепла, укрывающего долину, а вонь гари была такой сильной, что Леда задыхалась. Хвала Богиням, здесь было влажно, от стоящей в воздухе воды весь пепел размок и слежался в одну холодную мерзкую кучу, и хотя бы не поднимался в воздух, потревоженный ее шагами, и не лез в глотку. Впрочем, вони и без него было достаточно.

В туманных валах вокруг нее вставали обожженные исковерканные силуэты деревьев. Некоторые из них напоминали скрюченные от боли фигуры с вывернутыми руками-ветками и почерневшей кожей, другие превратились в острые колья, торчащие из-под толстого слоя пепла крючьями и готовые в любой миг пропороть ее насквозь, стоит ей только споткнуться и упасть. А спотыкаться здесь было обо что. Несмотря на то, то Роща пылала несколько недель подряд, не все стволы догорели до конца, и многие завалами перегораживали путь, мерцая во тьме тлеющими боками. Россыпи углей на них зло щурили алые глаза из темноты, и дым от них был едким и тяжелым.

Чтобы хоть как-то уберечь лицо, Леда замотала его шарфом, оставив открытыми лишь глаза. Но это не слишком-то хорошо помогало. Дым разъедал роговицу, глаза слезились и болели, она то и дело смаргивала, размазывала по лицу выступающие на глазах слезы, чтобы хоть как-то видеть то, что происходило вокруг.

А вокруг творилось нечто поистине жуткое. В туманной дымке метались силуэты сальвагов и дермаков. Громадные серые тени волков с громоподобным рычанием, от которого Леде вымораживало все нутро, карабкались по поваленным стволам, пробирались между обгорелых остовов криптомерий и набрасывались на дермаков, что были здесь повсюду. Они, словно зараза, словно самые темные и ядовитые из лесных грибов, прятались в тени обгорелых пней, укрывались под толстым слоем завалов и выбирались оттуда тихо, осторожно и ловко, а потом набрасывались со спины, прыгали на загривки волков, с рычанием вбивая в них тяжелые острые ятаганы. Иногда они поджидали в засаде целыми стаями, иногда нападали по одному, и их было так много, что, казалось, перебить их всех до конца просто невозможно.

Сложность создавала и вонь гари. Сальваги привыкли полагаться на собственный нюх и охотиться по запаху, здесь же, внизу, сделать это было практически невозможно. Вся долина пропиталась вонью скверны, к нему добавлялся тяжелый запах гари, и все это сбивало сальвагов с толку, полностью отбивало нюх.

Впрочем, Леде было сейчас не до этого. У нее даже нюха не было, а потому приходилось использовать все свое мастерство, до капельки, весь накопленный за годы войны опыт, чтобы иметь возможность хоть как-то противостоять врагу. Чтобы выжить.

Она вымазала свое белое пальто пеплом, чтобы не так бросаться в глаза издали, натерла им и лезвие клинка, чтобы то не бликовало в отсветах продолжавших тлеть стволов. Она пригибалась как можно ближе к земле и ноги ставила как можно осторожнее, чтобы никакая сухая ветка, запутавшаяся в пепле, не хрустнула под сапогом, чтобы нога не сорвалась, и она не провалилась в яму, полную углей и острых сучьев. Можно, конечно, было бы идти и по древесным завалам – так риск пропороть себе брюхо становился гораздо меньше. Однако под завалами очень часто прятались дермаки, а это означало, что толку от такой безопасности чуть.

Леда и сама не знала, куда шла. Никакого особого плана у сальвагов не было. Они условились напасть с этой стороны долины, окружить по бокам войска дермаков, взять их в кольцо и давить до тех пор, пока не будут уничтожены все они. Вот только помимо дермаков здесь были и Псари, одурачить которых было не так-то и просто. Леда уже не раз и не два видела в тумане очертания высоких сухощавых фигур, которые отдавали приказы суетящимся вокруг дермакам на каркающем неприятном языке. Потом эти фигуры исчезали в туманных валах так же быстро, как и появлялись, и догнать их, чтобы сразиться, Леда уже не могла.

Ты так уверена, что сможешь сразиться с Псарем? Вспомни, как умерла Амала. Сердце в груди Леды колотилось, как бешеное, от недостатка кислорода в голове шумело, а перед глазами все плыло. Однако она упрямо цеплялась руками за древесные остовы и лезла вперед. Они должны были отвлечь на себя дермаков, чтобы дать Найрин и Торн возможность завершить начатое дело у Источника. Как только те доберутся до него, дело будет сделано, если Богини смилостивятся над анай. Роксана, помоги ей! Она же самая светлая, самая неожиданная, но от этого не менее желанная и верная из Твоих дочерей! Помоги ей, Огненная!

Вдруг из-за остова дерева прямо перед ней выскочили трое дермаков. На миг они застыли в немом удивлении: скорее всего, анай здесь встретить они и не предполагали. Леда не стала ждать, тело сработало механически, так, как ее учила когда-то давно наставница Ута.

Раскрыв крылья, она оттолкнулась ими от земли и прыгнула высоко вверх. Дермаки не успели отскочить в сторону, и Леда обрушилась на одного из них, нанося удар двумя ногами в грудь. Дермак с протяжным криком подломился под ее весом и упал, вот только удачно приземлиться Леда не смогла. Перелетев через него, она покатилась по земле, и плечо сразу же взорвалось резкой болью. Не сдержав вскрика, Леда подхватилась на ноги, и вовремя: ятаган одного из дермаков с глухим звуком вошел в пепел прямо в том месте, где только что была ее голова.

Распрямившись и сразу же уходя вбок, Леда осмотрелась. Две низкорослые черные твари окружали ее с двух сторон, рыча и скалясь клыкастыми ртами. У одной из них был ятаган, у другой – небольшой щит и тяжелая булава в руке.

Тот, что с булавой, ударил первым, и Леда резко поднырнула под летящую в голову сталь, стараясь не замечать боли в левом плече. А одновременно с этим нанесла удар снизу вверх, и заточенная в кузницах Серого Зуба сталь моментально рассекла вражескую руку. С громким визгом боли дермак отдернулся, а Леда вновь выпрыгнула, нанося второму врагу удар щитом в лицо. Рука, правда, слушалась теперь гораздо хуже, чем раньше, а потому и удар значительно потерял в силе, но дермак не смог достойно отразить его и пошатнулся, запрокинув голову. В следующий миг меч Леды прошил его грудь насквозь.

На плечи обрушился сильный удар, и Леда сама едва не рухнула на поверженного врага, вскрикнув от боли. Второй дермак каким-то чудом сумел доковылять до нее и ударить в спину щитом. Леда инстинктивно откинула назад голову, чувствуя, как затылок врезается во что-то твердое, потом развернулась и пихнула этого кого-то локтем. Дермак покачнулся, запнулся, громко визжа и почти падая. Еще один удар меча, и все было кончено.

По лицу катились крупные капли пота, а в легких жгло так, будто она пробежала стометровку. Мотнув головой, чтобы хоть как-то сбросить с себя возбуждение битвы, Леда заспешила прочь с места столкновения. Вопли изрубленного дермака могли привлечь его сородичей, а это сейчас нужно было ей меньше всего.

Лишь когда расплывчатые силуэты деревьев скрылись в тумане далеко позади, Леда, тяжело дыша и захлебываясь стонами сквозь стиснутые зубы, остановилась и привалилась спиной к остову дерева, уже успевшему остыть. Спина отозвалась болью, но это было ничего: скорее всего, сильный ушиб, который уж точно ее не убьет. Гораздо больше ее интересовало левое плечо.

Скосив глаза, Леда уставилась на длинную тонкую щепу, торчащую прямо из предплечья. В пальто зияла большая дыра, края ткани вокруг раны уже начали пропитываться кровью. Выругавшись сквозь зубы, Леда выхватила из ножен долор Фатих и поднесла к губам костяную рукоять, легонько целуя ее. Она всегда так делала, когда вынимала долор своей нареченной, и ей почему-то казалось, что если она этого не сделает, случится что-то плохое.

Прикрыв глаза, Леда принялась молиться Роксане, и на волнистом лезвии долора полыхнуло пламя. Она просила и просила, просила до тех пор, пока кончик кинжала не раскалился до алого цвета. Этого должно было быть достаточно, чтобы прижечь кожу. Во всяком случае, Леда надеялась, что этого хватит.

Зажав раскаленный долор в левой руке, Леда несколько раз глубоко вздохнула, а потом резким движением вырвала из плеча щепу. Это было очень больно, мучительно больно, и вскрик все-таки сорвался с ее губ, зато теперь стало немного легче. Всхлипывая и сжимая зубы, она трясущейся рукой поднесла кинжал к ране и резко прижала его прямо к коже.

Не кричать было невозможно, но еще сложнее было удерживать руку с раскаленным ножом придавленной к коже, пока ее собственное тело шипело и прижигалось. Леда хрипела и давилась всхлипами, чувствуя вонь паленого мяса, но руку не отняла до тех пор, пока кровь практически полностью не перестала течь. Только после этого, сжимая зубы и хрипя, она отодрала кусок подкладки от своего пальто и кое-как перемотала плечо, чтобы не дать ране снова разойтись.

Крупные капли горячего пота падали прямо с кончика носа, и Леда позволила себе несколько секунд просто постоять у дерева, пережидая боль. Она должна была выжить здесь, она обещала это Фатих, и что еще важнее: она должна была помочь Найрин с Торн и дать им время на то, чтобы они закончили свои дела с Источником Рождения. Что бы они там ни делали.

Утерев дрожащей рукой пот с лица и изрядно размазав по нему золу и грязь, Леда вложила окровавленный долор в ножны и с трудом подняла свой меч. А потом, оттолкнувшись от дерева, заскользила в тумане, отыскивая врагов.

Источник Рождения

Вынырнув из странного холодка, что буквально пропитал насквозь всю ее кожу, Найрин на миг запнулась на пороге, хватая воздух ртом и часто моргая. Тишина обрушилась на нее, такая непривычная после грохота и рева снаружи, полная звенящая тишина, в которой играли золотые блики на стенах и потолке пещеры.

Найрин прислушалась, но ни звука снаружи не долетало сквозь каменную толщу стен. Как же я буду поддерживать связь с Торн? Сейчас это для нее было главнее всего на свете, а потому Найрин прикрыла глаза, сосредотачиваясь, и отыскивая ее тем способом, которым они обычно общались с Лэйк.

Сосредоточившись, она внимательно прислушалась к себе. Внутри, прямо в середине груди, дрожало маленькое золотое солнышко Роксаниного дара, нежно и трепетно пульсировало в такт биению ее сердца. Найрин сконцентрировалась на нем и мысленно позвала Торн. Сначала не происходило ничего, никакого ответа, словно весь окружающий мир обрубили от Найрин толстые стены пещеры. Потом, очень слабый, но пришел ответ.

«Найрин! Ты слышишь меня?» – мысль Торн была яркой и сильной, в ней не чувствовалось страха или тревоги, только концентрация и ничего кроме нее. И все равно слышно ее было как будто через толстый слой ваты.

«Слышу!» – откликнулась та. «Как ты? Что происходит?»

«Пока ничего. Меня еще никто не заметил, но внизу, у лестницы, какое-то шевеление. Возможно, они обратили внимание на упавшего Псаря и попробуют сюда залезть. Но ты не думай об этом, не переживай. Я справлюсь».

«Если будет совсем плохо, уходи сюда». – Найрин постаралась вложить в эти слова всю серьезность и уверенность, всю убедительность, какую только могла собрать. «Здесь мы будем в безопасности. Им же все равно будет нужно время для того, чтобы пробить стену».

«Хорошо. Но я постараюсь продержать их здесь как можно дольше».

Голос Торн в ее голове затих, и Найрин тяжело вздохнула, открывая глаза. Они обе знали, на что шли, они обе знали, что нужно делать. И теперь уже у Найрин была своя задача, которую нужно было довести до конца. Теперь она не могла отвлекаться ни на что другое, даже если этим другим была Торн. Я справлюсь, Роксана. Для этого Ты и привела меня к анай, чтобы осуществить через меня Свою волю, чтобы спасти их. Я не подведу.

Она шагнула вперед, внимательно оглядывая пещеру. На первый взгляд, здесь не изменилось абсолютно ничего с того момента, как она впервые пришла сюда. Все та же каменная чаша в полу, полная жидкого света, который бросал танцующие, плавные, перетекающие отблески на стены. Найрин до ужаса боялась, даже несмотря на все заверения Анкана, что сон ее был все-таки пророческим, и купель пересохла. И теперь хотя бы эта тревога немного отступила, отпустила ее.

Найрин осторожно подошла к самому краю каменной чаши, неуверенно оглядывая ее и не совсем понимая, что ей делать дальше. Перед тем, как она отправлялась к Источнику Рождения, Имре строго настрого запретила ей тянуться к энергии Богинь или пытаться наполнить ей себя, пока она находилась в этой пещере. Наставница говорила, что многие, кто пытался делать это, заплатили за любопытство своими жизнями, а те, кто выживал, начисто лишались рассудка. Теперь было понятно, почему: невероятная мощь чистой энергии Источника запросто могла разорвать недостаточно сильную или решительную ведьму на куски. И как мы могли быть настолько слепы? Ведь ответ таился прямо у нас перед глазами, нужно было лишь чуточку подумать! Неужели же все в этом мире так и происходит, Роксана? Неужели же все – и есть одна Твоя огромная загадка, а Ты сидишь где-то высоко-высоко на Троне из звезд и потешаешься над тем, как мы пытаемся ее решить?

Несмотря на всю свою решимость, Найрин заробела, остановившись у края чаши и глядя, как прямо под ее ногами играют разводы жидкого эфира, перетекают цветовые полосы, танцует чистая сила, из которой был сотворен весь мир. Дна у Источника не было, но чем дольше глаза вглядывались в это золотое сияние, чем внимательнее они искали смысл в его узорах, тем яснее становилась картина. Откуда-то из глубины выплывала золотая пульсация вечности. Там, на самом дне, рождались галактики, там диковинными цветами цвели загадочные солнца, там сплетались в единое тысячи Нитей, тысячи жизней, там билось одно огромное, мерное, неспешное сердце мира.

Что же мне делать? Найрин выучила рисунок, который передала ей Имре, вникла в его суть, прочитала ключ и все детали, она прекрасно знала, как именно этот рисунок вязать, какие для него нужны энергии и в какой пропорции. Вот только все это не давало ей никакого ответа на вопрос о том, как именно использовать для этого Источник.

Так. Соберись. Вспомни все, чему тебя учили. Нимфа осторожно уселась, скрестив под собой ноги и распрямив спину, чтобы ничто не отвлекало ее от работы, прогнала прочь все лишние мысли и сомнения, восстановила ровное дыхание и дождалась, пока угомонится бешено стучащее сердце в груди. А потом очень осторожно, аккуратно потянулась к Соединению с Источниками.

В один миг все изменилось. Что-то перехватило саму Найрин, вцепилось в нее, обездвижило. Она судорожно распахнула глаза, пытаясь издать хотя бы звук или глотнуть воздуха, но она не могла больше ничего. Мир затопил свет, он был перед ее глазами, он был везде, в ней, вокруг нее, ослепительно белый свет, по сравнению с которым очертания стен и пещеры теперь казались размытыми и какими-то нечеткими.

Она больше не могла думать, не могла чувствовать, не могла шевелиться. Глаза и голова от напряжения едва не лопались, и Найрин чувствовала, как что-то плотное, тяжелое и твердое обрушивается на нее сверху, входит в ее тело сквозь макушку, и обездвиживает его.

Больше не было ничего. Не было ни дрожания, ни шороха, ни звука. В абсолютной тишине где-то далеко за пределами зримого мира покоилось время. Оно неслось с такой скоростью, что могло бы испепелить звезды в один миг, и при этом – оно было статично. Оно была заперто прямо под кожей Найрин, в каждой крохотной клеточке, запертое, связанное, спеленутое со всех сторон одним единственным «нет» – тупой тяжестью материи, черной, инертной, неподвижной. Ее самой больше не было, и она больше не помнила, не понимала, что значит – быть собой.

Время пронзало весь мир, переливаясь, будто громадное золотое кольцо, замкнутое на само себя. Время летело быстрее солнечного света, быстрее звука, время неслось, и, цепляясь за длинные спицы, вращало громадное колесо, что перемалывало мир. Со скрипом и скрежетом, с трудом, с болью и отчаянием это колесо вращалось, вращалось без конца, перетирая в пыль все людские стремления, все их надежды, мечты, их самих и даже память о них, все это. И великие ветра времен с ревом кидались на это колесо, стремясь заставить его вращаться быстрее.

В следующий миг была лишь ночь. Топкое болото без единой мысли, без единого порыва, одна темная, инертная масса, глухая, ленивая, безразличная ко всему и ничего не желающая. Эта масса спала там, где не было никакого света, она не знала и не видела ни единого луча солнца, она не хотела этого, потому что не хотела рождаться вновь.

И так было тысячелетиями: два полюса – свет вверху, пронзительная умопомрачительная скорость частиц, что мчались в вечном потоке времен, тьма внизу, не желающая видеть, слышать, знать, участвовать, не желающая шевелиться.

Найрин показалось, что сейчас ее разорвет на куски, когда ослепительная лавина света рухнула вниз, вылилась золотой волной, потопом, водопадами расплавленного золота с пушистой пеной на гребнях рухнула прямо в черноту внизу. Словно раскаленную головешку бросили в черные тягучие реки нефти, и все взорвалось, все закипело, все взбурлило. Мир буквально взорвался прямо внутри нее, и на один миг короче удара сердца Найрин ощутила, что вот прямо сейчас и ее разорвет на клочки, но этого не случилось.

В следующий миг настал покой. Она сидела недвижимая, но не здесь и не сейчас. Она плыла в великой тишине, и насквозь через ее прозрачное тело, у которого больше не было ни рамок, ни границ, прямо сквозь нее текла чистая сила, смешанная с материей. Это было нечто, чего мир никогда раньше не знал. Это было – другое.

Каким-то крохотным уголком своего существа она наблюдала, как это будет. Гибкое, эластичное, плотное, движущееся вперед тело, тело, что готово меняться ежесекундно, как меняется этот мир, тело, состоящее из света и знания, из истины и силы, тело полностью сознательное, полностью живое, живое каждой своей клеточкой, каждой частичкой, тело, радующееся своему существованию и воспевающее его в бесконечности звездных далей, где для него больше не осталось закрытых путей, невозможностей, никаких пределов. Свободное, абсолютно свободное тело.

Потом и это переживание ушло, и Найрин осталась сидеть на краю Источника. Теперь она чувствовала камень под собой, чувствовала легкую игру света из Источника на своем лице, чувствовала прикосновение одежды к своей коже. И никакой свободы и всепроникновения уже не было: только мешок из кожи и костей, слишком слабый, слишком усталый, мешок, в котором все скрипело и терлось друг о друга, словно в плохо смазанном мельничном колесе.

– Богиня!.. – прошептала Найрин, пытаясь восстановить дыхание и свыкнуться с переживанием, что постепенно блекло в золотистой дали. – Вот этого Ты хочешь от меня, Роксана? Ты хочешь, чтобы я сделала это?

Она не рискнула даже пошевелиться, слишком новым и неожиданным для нее было все, происходящее сейчас. Однако дар пульсировал в груди, бился и дрожал маленькой птичкой, и теперь он казался как будто плотнее, вещественнее. Найрин прислушалась к нему, сосредоточилась на нем, полностью, с головой, нырнула в этот клубочек, спрашивая лишь об одном: «Этого ли Ты хочешь от меня, Огненная?»

Вместо ответа перед глазами все померкло. Найрин больше не видела ничего, кроме глубокой, как ночь, но не темной… тьмы. Здесь просто не было ни дня, ни ночи, а темное пространство пульсировало, как живое, содрогалось. Потом она увидела, как откуда-то сверху, из немыслимой белесой шири, огромной и могучей, вмещающей в себя все, упала маленькая золотая капля. Эта капля летела вниз, вот точно так же, как некоторое время назад золотые валы падали в черную грязь, и Найрин знала: так это начнется. Капля внезапно разбилась на две крохотные капельки, которые закружились друг о друга спиралью, падая все быстрее и быстрее. И когда от их сияния уже больно было глядеть, две капли с ослепительной силой врезались в черную грязь, а потом картинка сменилась.

Все то же колесо, кровавое, тяжелое колесо. Найрин чувствовала скорбь, отчаянье, тяжелый труд, который делался для того, чтобы это колесо крутилось. Оковы рабства и незнания, оковы страданий и страха, оковы гордыни, гнева, ярости, неразделенной любви, жестокости и неведения, оковы лени и глупости тянулись от этого колеса ко всему живому и мыслящему в этом мире. Найрин смотрела на него и чувствовала, как все кости в ее теле скрипят, болят и едва не растрескиваются от гнетущего ощущения отчаяния, которым было это колесо. И потом она увидела иное.

Четыре фигуры шагали через бесконечный мрак, четыре светящиеся тени подходили из невыразимой дали: две с неба, две с земли, две с востока, две с запада. Найрин не понимала, как это происходит, она не понимала ничего. Она видела лишь четырех женщин, каждая из которых олицетворяла что-то. Женщина, что была Истиной, хранила на дне своих глаз маленькое проклюнувшееся семя зеленого ростка, что прорастало в ней из самых глубин ее души к небу. Ее длинные волосы развивал ветер, ее босые ступни ступали по земле, ее белое платье было изукрашено узорами из цветов и осенних листьев. Женщина, что была Силой, пылала, словно первозданный огонь, и стремление веры в ее руках горело ослепительным мечом, а каждый шаг ее сотрясал небеса громовыми раскатами. Женщина, что была Любовью, тихонько улыбалась, разводя щедрые руки, и в теплой чаше ее ладоней исстрадавшиеся души находили покой и приют. Она была прекрасна и молода, а глаза ее лучились такой нежностью, что растопила бы и ледяные моря бесконечных вселенных. Женщина, что была Совершенством, загадочно танцевала, рассекая воздух двумя серебристыми крыльями, и каждый шаг ее был борьбой, трудом, великим подношением, подвигом, что всегда вознаграждался.

Найрин застыла, не в силах отвести глаз от всех четырех. Они подошли к колесу с четырех сторон света и взялись за спицы. Колесо заскрипело еще сильнее, заскрежетало, затрещало и задрожало, и кровь, огненная кровь полилась из-под него на застывший в ожидании и великой мольбе мир. И Найрин вдруг поняла, что видит то самое, что пришло ей самым первым: солнечный ветер, что толкал колесо, тьму, что лежала под ним, и то, как в руках этих четырех колесо вдруг трескается, лопается, ломается и разваливается на куски, и золотые валы падают вниз, в тьму и несознание, в отрицание и неведение, и преобразуют его во что-то иное…

Ее опять вытолкнуло назад, в пещеру, но на этот раз Найрин уже быстрее смогла прийти в себя. В голове медленно укладывалось новое, данное ей знание. Она еще не полностью понимала, что все это означает, она еще не до конца уловила связь, но кое-что уже встало на свои места.

– Придут четверо, четыре женщины, – зашептала она себе под нос, глядя остекленевшими глазами в золотистый танец эфира, – придут с двух сторон мира, или с двух разных миров, не знаю… Придут, чтобы сломать колесо и подарить людям… – Дух вдруг перехватило, и Найрин ощутила, что в груди начинает подниматься что-то такое сильное, такое правильное, такое звонкое. Победная песня, песня надежды, жизни, света. Песня… – Бессмертие! – выдохнула она, дрожа всем телом. – Они принесут бессмертие и новое творение! Роксана! Не может быть!.. Как это может быть?..

Ответа ей не было, но тепло обняло ее плечи, словно чьи-то заботливые руки набросили на нее уютный шерстяной плед. В этом тепле Найрин мерещилась улыбка, та самая, что так долго смеялась над ее глупостью и сопротивлением, улыбка ее мани, прощающая ее ошибки, принимающая ее такой, какая она есть, согревающая и обещающая ей бесконечное невыразимое счастье.

На глаза Найрин навернулись слезы, и она повесила голову, тихонько всхлипывая и чувствуя, как чьи-то золотые ладони гладят ее по голове. Это было так хорошо, так нужно, так правильно.

– Я клянусь Тебе, Огненная! – зашептала она пляске эфира внутри глубокой каменной чаши. – Я клянусь Тебе, что я помогу им принести Твой мир и Твой замысел сюда. Я поняла то, что Вы хотите от меня, Небесные Сестры! И теперь я прошу: помогите мне спасти анай, чтобы все мы встали рядом с ними четырьмя в их борьбе, чтобы мы защитили их, оградили их, поддержали их! Дайте нам сил выстоять сейчас!

Ничего больше не происходило, однако Найрин почти что физически чувствовала теплую тяжелую ладонь на своем плече, которая подбадривала ее и говорила, что все правильно. Мыслей в голове почти не было, однако странное чувство, словно и не ее вовсе, вдруг шепнуло Найрин, как именно нужно создавать рисунок.

– Я буду черпать энергию прямо отсюда, – негромко проговорила она вслух, надеясь, что Небесные Сестры услышат ее и остановят, если она ошибается. – Я знаю, что могу использовать оба Источника, но сейчас я буду черпать прямо отсюда так, как будто я могу Соединяться лишь с одним. Я буду черпать напрямую, а не так, как обычно, устанавливая Соединение. И я верю в то, что это правильно.

Ощущение чьей-то поддержки никуда не делось, потому Найрин осторожно нагнулась вперед и погрузила свои ладони прямо в мягкий эфир Источника. Она видела их так, словно в Источнике и вправду была вода, разве что свет мягкими волнами перекатывался по его поверхности, преломляя для глаза линии рук Найрин, да по коже бежали крохотные теплые мурашки.

Выдохнув, Найрин заставила себя пальцами ощутить энергии, что составляли Источник. Когда она Соединялась напрямую с обоими Источниками, процесс этот был скорее умозрительным. Она чувствовала, на какие стихии распадается энергия Источников, чувствовала, как именно ими управлять. Теперь же Найрин делала это не умозрительно, а физически, собственными руками, словно вязала из шерсти странный узор.

Глаза привыкли почти сразу же, как пальцы погрузились в Источник. Теперь эфир больше не переливался всеми цветами радуги, теперь для глаз Найрин он походил на большой клубок разноцветных ниток, только ниток, похожих на мягкую цветовую палитру, в которой цвета плыли по поверхности воды. Найрин пальцами выхватила первые две нити – Огня и Воздуха, и принялась осторожно переплетать их вместе, как могла бы переплетать две обычные шерстяные нитки.

Направь меня, Грозная! Я вижу волю Твою и я подчиняюсь лишь ей!

Бездна Мхаир

Хан шел вперед сквозь размытый мир, крепко держа за руку идущего за ним Дитра, шел так тяжело, словно брел по макушку в воде, противостоя мощному течению реки. Руки и ноги едва двигались, на них будто бы повесили тяжеленные гири, грудь распирало от невыносимого давления, а дышать было почти что нечем. Реальность рябила, дрожала, искажалась, будто поверхность воды под ударами ливня. Видимость была почти нулевой, а когда Хан пытался разглядеть что-то в расплывчатых силуэтах вокруг, ему казалось, что в глаза кто-то льет раскаленное масло, и он едва не кричал от боли, хотя боль эта была не физической. Однако он знал, что должен идти, столько, сколько сможет, столько, сколько будет нужно.