Текст книги "Затерянные в солнце (СИ)"

Автор книги: ВолкСафо

сообщить о нарушении

Текущая страница: 69 (всего у книги 81 страниц)

На плато возле самого входа в расщелину виднелись какие-то фигуры. Найрин находилась на добрые три сотни метров выше них, и отсюда ей видны были только их макушки, но даже так она почувствовала, что у фигур на плато нет глаз. Во всяком случае, у двух из них, закутанных в толстые черные плащи, глаз точно не было. Они стояли возле самой лестницы, прорубленной в скале, и глядели вниз, в туманное волнующееся море. Одна из них развернулась за спину и скомандовала что-то застывшим возле стены двум десяткам дермаков. Те едва помещались на плато, двигаясь сковано и осторожно, чтобы не мешать друг другу и не свалиться вниз. Они разбились на две группы; первая группа с помощью громадного, одни Богини знают каким образом поднятого на такую высоту тарана пыталась пробить стену слева от входа в расщелину с Источником; вторая группа сменяла первую через равные промежутки времени, работая кирками и тяжелыми молотами, расширяя трещины, побежавшие по камню, расшатывая крупные отколовшиеся от породы валуны и оттаскивая их прочь. Вид у них был такой, словно сражение внизу их никоим образом не касалось, и уходить они отсюда никуда не собирались.

Судя по всему, Псари рвались к Источнику Рождения, но не могли пройти расщелину, через которую на последнюю инициацию проходили молодые анай. От этого туго стянутая в груди Найрин пружина слегка ослабла: раз они не могли туда пройти, раз их что-то не пускало внутрь, и им приходилось рушить стену, прокладывая для себя новый тоннель, значит, Источник пока еще не был запятнан их прикосновением. А это означало, что шансы на успех их с Торн предприятия с каждой секундой росли.

Найрин взглянула на Торн, притаившуюся за валуном в двух десятках шагов впереди. Та, осторожно перегнувшись через край пропасти, внимательно вглядывалась вниз, словно пыталась рассчитать, с какой точки ей нужно прыгать, чтобы приземлиться точно на плато. У Найрин от одной мысли об этом закружилась голова. Вся идея заключалась в том, чтобы Псари не заметили Торн до того, как она не обрушится им на головы сверху, а это значило, что прыгать ей придется в волчьей форме. И если она промахнется…

Гоня прочь от себя темные мысли и покрепче держась за острые зубцы скал, Найрин осторожно подобралась вплотную к Торн и встала рядом с ней за большим скальным обломком. Прямо под их ногами впереди начиналась долина с Рощей, а за их спинами вырастал могучий горный пик с заснеженной шапкой, над которой сейчас вились белоснежные простыни метели.

– Будешь прыгать? – громко прокричала она в ухо Торн, перебивая рев водопада и неумолчный вой сальвагов.

– Да! – крикнула в ответ Торн. – Только ветер слишком сильный! Я не могу прыгать в волчьей форме отсюда!

– Как же тогда? – заморгала Найрин, не понимающе глядя на нее.

– Я прыгну в теле анай и перекинусь во время спуска, – Торн уверенно кивнула, внимательно глядя вниз и отмеряя расстояние на глаз. – Так у меня будет возможность скорректировать падение, если вдруг что-то пойдет не так.

– Ладно, – кивнула Найрин. Это было лучше их первоначального плана. Гораздо лучше. Теперь Найрин хотя бы была уверена, что Торн не пролетит мимо платформы и не разобьется в лепешку о скалы внизу.

– Тогда как только я свалю вниз Псарей, прыгай за мной. Мне нужна будет твоя помощь, чтобы раскидать дермаков. Их там слишком много, одна я не справлюсь.

Найрин кивнула, глядя на то, как Торн, прижимаясь спиной к скале, чтобы не упасть вниз, начинает быстро раздеваться и сворачивать свою одежду. Даже в такой момент, как сейчас, в начале величайшей битвы за всю историю анай, над кипящей будто котел на огне равниной, где шел бой, на немыслимой высоте, где ледяной ветер с ревом кидался на них, грозя в любой миг скинуть вниз, Найрин невольно залюбовалась сильным и таким красивым телом своей волчицы, в последний раз скользя взглядом по каждому изгибу ее литых мышц, по ее покрытой мурашками холода коже. Прости меня, Огненная, глупую и недостойную Свою дочь! Но, возможно, я вижу ее последние минуты своей жизни и хочу запомнить навсегда.

Торн осталась абсолютно обнаженной на скале, держа в руке лишь меч в ножнах и долор на кожаном ремне перевязи. Ветер играл с ее черными волосами, бросая их в лицо, и в ней сейчас было так много звериного, мощного и сильного, что Найрин ощутила, как екнуло сердце в груди. Поймав ее взгляд, Торн внезапно оскалилась, задорно и так весело, что Найрин не удержалась и улыбнулась ей в ответ.

– Потерпи чуть-чуть, неверная, – глаза Торн горели, словно два уголька в огненном жерле костра. – Я сейчас всех там раскидаю, ты бабахнешь по долине своим рисунком, стерев их всех в порошок, а потом мы с тобой удерем куда-нибудь вдвоем и будем там любить друг друга до изнеможения, сорванных глоток и дрожащих рук. Это я тебе обещаю!

– Ладно, – озорно ухмыльнулась в ответ Найрин, собирая в кулак всю свою храбрость. – Ты мне обещала, Торн! И если ты слова не сдержишь, поверь, будешь всю жизнь жалеть, что не промахнулась мимо плато!

Торн тихонько рассмеялась, блеснув жемчужными клыками, потом, помедлив, протянула Найрин свой долор. Взгляд у нее стал почему-то опасливым, будто она не была уверена в том, что делает. Да и Найрин застыла, не решаясь прикоснуться к ее оружию.

Рука с долором повисла в воздухе на несколько мгновений. Торн облизнула губы и хрипло проговорила, со смесью страха и жгучего желания глядя ей в глаза:

– Возьмешь?

Найрин вдруг ощутила неуверенность, такую сильную, по сравнению с которой прыжок головой вниз в бездну казался сущей безделицей. Торн смотрела на нее, пристально и серьезно, смотрела прямо в душу Найрин, и это было гораздо страшнее разыгравшегося внизу сражения, в котором они вот-вот должны были сыграть ключевую роль. Что она имеет в виду? Идиотка! Да ты же прекрасно знаешь, что она имеет в виду! И если да, ты согласна? Мысли метались в голове Найрин с лихорадочной быстротой, врезаясь друг в друга, путаясь и мешаясь. А Торн все также ждала, глядя ей в глаза. И тогда Найрин послала их всех в бездну мхира и протянула руку.

– Возьму, – хрипло проговорила она, едва слышно, но Торн поняла, прочитала ответ по ее губам.

Несколько секунд они стояли и смотрели друг другу в глаза на головокружительной высоте, и ветер ревел вокруг них, швыряя в них горсти ледяных снежинок, а далеко внизу, под ними кипел бой. Они молчали, но Найрин почти физически чувствовала все, что сейчас говорила ей своим взглядом Торн, и отвечала ей также неистово, также чисто и всей собой.

Потом Торн резко кивнула, отпуская руку, и в ладони Найрин остался ее долор. Вот и все, Огненная. Теперь я совершенно точно Твоя дочь.

– Как только я достигну плато, – повторила Торн, глядя ей в глаза. – Не раньше. Иначе они почувствуют.

– Хорошо, – кивнула Найрин.

Еще миг Торн не отрывалась от ее глаз, а потом развернулась, зажала в зубах ножны с мечом и прыгнула вперед. У Найрин перехватило дыхание, а сердце пропустило удар. Торн зависла над бездной как птица, красивая и сильная, широко разбросав в стороны руки, словно ныряла с высокого обрыва в ледяную воду, а потом начала падать, все быстрее и быстрее, и Найрин забыла, как дышать.

Траектория оказалась верной. Буквально за несколько секунд до того, как удариться о плато, тело Торн изменилось, преобразилось в один миг, и она обрушилась прямо на спины обоим Псарям уже будучи в форме зверя. Найрин видела, как один из них с бессловесным ревом сорвался вниз с края плато, а второй остался дергаться, словно поломанная кукла, с перебитым позвоночником, колотя руками и ногами по черной скале.

Торн поднялась, разворачиваясь навстречу дермакам, и вот тогда Найрин призвала Источники.

Невероятная мощь хлынула в жилы, заставив все тело дрожать от едва сдерживаемого ликования. Никаких барьеров больше не было, и Найрин чувствовала себя донельзя отдохнувшей и совершенно уверенной, гораздо больше уверенной в успехе, чем раньше, когда ей приходилось сдерживать свой дар. Анкана сделали ей поистине великий подарок, прочистив мозги. Дети Ночи всем нам сделали неоценимые дары, а мы были слишком глупы и слепы, чтобы оценить их по достоинству.

Сильно бить было нельзя: Псари внизу, в долине, могли почувствовать потоки, которые она сплетает, и прислать разведывательный отряд, чтобы проверить, все ли в порядке. Потому Найрин лишь усилила бешеные порывы ветра, вплетая в них нити Воздуха и придав направление. Ураганный ветер обрушился на плато, ударил в спины дермаков, сбил их с ног и покатил в сторону края пропасти. Торн с рычанием добавляла им лапами и клыками, сбрасывая прочь за край плато, и буквально через несколько секунд на нем не осталось ни души, лишь громадный таран застыл, откатившись к самому краю.

Найрин выдохнула, раскрыла крылья и камнем нырнула вниз. Сражающиеся в долине были достаточно увлечены своим боем, чтобы не смотреть наверх, во всяком случае, она на это очень надеялась. К тому же, ее серебристые крылья должны были по цвету сливаться с окружающей метелью, делая ее незаметной в ураганных порывах ветра. Реагрес, укрой меня от их глаз! Сделай так, чтобы нас с Торн никто не заметил.

Ноги Найрин коснулись плато, и она сразу же закрыла крылья, пригибаясь и отбегая к отвесной стене, которую пересекала расщелина. Этот участок плато с земли не просматривался, что давало им шанс.

Вблизи нанесенные тараном разрушения выглядели гораздо значительнее. В стене слева от входа в пещеру с Источником темнело углубление около метра по диагонали, порода растрескалась, несколько больших обломков скал дожидались того, чтобы их вытащили отсюда и сбросили прочь с плато. Насколько Найрин помнила, стены здесь были не слишком толстыми. Дермакам осталось совсем немного времени до того, как они пробьют стену насквозь, а это означало, что и они с Торн должны действовать быстро.

«Ты сможешь залатать эту дыру?»

Вопрос Торн пришел вместе с ощущением напряжения. Найрин обернулась, глядя в черные глаза стоящей за ее спиной огромной волчицы. Она слегка поджимала переднюю лапу и жмурилась, и Найрин чувствовала толчки боли, исходящие из отбитой подушечки. Видимо, при падении полностью избежать травм она так и не смогла.

– Если я попробую использовать необходимое для этого количество энергии, Псари совершенно точно нас обнаружат, и тогда толку от этого никакого. Не говоря уже о том, что я потрачу слишком много сил, – покачала головой Найрин.

Несколько секунд Торн раздумывала над ее словами, потом решительно отправила:

«Ладно. Тогда давай внутрь, а я останусь здесь. Постараюсь не подпустить их сюда как можно дольше». Прочитав быстрый взгляд Найрин, брошенный на ее раненую лапу, волчица словно нахмурилась, и взгляд у нее стал сердитым. «Даже не думай тратить на это силы. Это просто ушиб. Иди. У тебя есть дела поважнее».

– Хорошо, Торн, – кивнула Найрин, закусывая губу. – Держись! Если станет опасно, заходи следом за мной в пещеру. Им еще понадобится время на то, чтобы пробить эту стену. Мы должны успеть.

«Роксана с тобой, Найрин. Иди».

Несколько долгих секунд Найрин вглядывалась в ее черные глаза, потом кивнула и шагнула под темную арку прохода в скале. Когда пространство вокруг начало стремительно меняться, она еще успела почувствовать, как за ее спиной Торн упирается всеми четырьмя лапами в камень и лбом начинает сдвигать оставшийся валяться на плато таран, подталкивая его к самому краю пропасти.

Семь Преград

Серое небо кипело над его головой, сумрачное и тяжелое, будто свинец. Ульх слышал тяжелый низкий гул, что летел откуда-то с севера вместе с ветром. Чем дальше он шел, тем громче становился этот гул. Он наполнял все тело Ульха тяжелой дрожью, он вгрызался в его кости, заставлял его зубы дрожать в деснах. Словно десять тысяч кузнецов колотили молотами по наковальням вразнобой, и от этого грохота хотелось набить себе уши землей, хотелось убежать куда глаза глядят, спрятаться, да что угодно сделать, лишь бы не слышать всего этого.

Только вот он должен был идти вперед. Чужая воля захватила его целиком, словно крючок под жабры, она тянула и тянула его без конца на север, даже когда ему казалось, что ноги уже не могут идти от усталости, даже когда глаза слипались, и он едва не падал на землю. Несколько раз он просыпался, понимая, что даже во сне, медленно и едва передвигая неслушающееся тело, ползет на север. Будто даже тело он больше не контролировал, и ничего в нем уже не оставалось от него прежнего. Разве что боль, которая кусала и гнала, которая мучила и терзала его.

Порой он совсем ничего не видел, и перед глазами оставалось лишь серое размытое пятно, в котором колебались какие-то тени. Порой он вновь начинал различать объекты, вот как сейчас, и тогда мог видеть встревоженное и полное беспокойства лицо Дардана, что вглядывался ему в глаза и звал его по имени, пытался привести в себя, хоть как-то помочь. Он и был тем, что все еще держало Ульха здесь, что еще позволяло ему оставаться собой. Он был последней ниточкой, связующей его с реальным миром, и Ульх отчаянно цеплялся за нее, отчего-то зная, что как только и эта ниточка оборвется, ничто уже не спасет его. Он даже не понимал, что ему угрожает, не знал, что происходит, но в нем осталось лишь тупое упрямство, вцепившееся в Дардана мертвой хваткой и отказавшееся отпускать его. Это не нравилось Хозяину, но Ульх не мог отказаться от этого.

Вот и сейчас серые тени, что образовывали весь окружающий мир, превращая его в дрожащее марево из перетекающих друг в друга полос, медленно отступили прочь, оставив Ульха наедине с бледным светом раннего утра. Он с трудом проморгался, чувствуя, как кружится голова, а к горлу подступает ком тошноты. Впереди, на самом горизонте, виднелась тонкая полоса, посверкивающая серая полоса, словно кто-то положил на край земли остро отточенный меч. Именно оттуда шел звук, от которого разрывало на куски голову Ульха.

– Лес Копий! – пробился сквозь невыносимый грохот в ушах пронзительный голос Дардана.

Ульх с трудом повернул голову в его сторону. Ученик выглядел отвратительно, так же мерзко, как и сам Ульх. После долгого путешествия одежда на нем висела лохмотьями, кожу покрывали разводы грязи, черные волосы спутались и повисли нечесаными сальными патлами. Кожа на лице Дардана обветрилась, губы полопались, были обметанными и сочились сукровицей, но глаза, полные внутреннего огня, полные упрямства и стремления, продолжали упрямо вглядываться вперед. Он шел тогда, когда Ульх уже не мог идти, и тащил его вперед. Он шел наперекор зиме и ветрам, сбивающим с ног, голоду и страху, боли и отчаянию. И Ульх цеплялся за него, как за свою последнюю надежду. Больше у него не осталось ничего.

– Еще немного, учитель! – прокричал Дардан, подхватывая Ульха под локоть и помогая тому стоять прямо. – Мы дошли до Леса Копий! Осталось немного! Держитесь!

Ульх хотел бы ему ответить, только сил у него не было. Он только бессмысленно открывал и закрывал рот, словно рыба, выброшенная на поверхность. Ни одного звука не срывалось с обметанных губ, он чувствовал себя так, будто и вовсе забыл, как говорить. И совершенно не знал, что делать дальше.

Дардан был прав. Да, действительно, они дошли, наконец, до Первого из Семи Рубежей. Но у них уже не было ни еды, ни теплых вещей, ни воды. Третий день подряд Ульх питался одним только снегом, вяло забрасывая его пригоршни в обметанный и обмороженный рот, но это не слишком-то притупляло голод, и уж точно не придавало ему никаких сил. Хорошо еще, что желудок перестало резать: от холода все внутри свернулось в тугой узел, и боль в пустом желудке не мучила его.

Но это не решало основной проблемы. Им нужно было как-то перебраться через Лес Копий, нужно было как-то пройти сквозь него, потом через огненные равнины, полнящиеся вырывающейся из-под земли лавой, и через высокие горные хребты, черными пальцами торчащие в небо… Что лежало за ними, Ульх не знал, да ему это было уже все равно. Они не пройдут. У них не хватит сил. Не хватит.

Он сполз на землю, чувствуя, что стоять больше сил нет, и даже верные руки Дардана не удержали его. Тело забилось в конвульсиях, руки и ноги выкрутили судороги, и Ульх выпучил глаза, широко раскрыв рот и хватая им мерзлый воздух. А потом небо упало прямо ему в лицо, впившись острыми иглами снега в роговицу глаз.

УЛЬХ.

Этот голос сотрясал весь мир, разрывал на части и без того напряженные, натянутые до предела ушные перепонки Ульха. Он только тихонько заскулил в ответ, как плачут побитые собаки под палкой Хозяина. Какое-то упрямство еще было в нем, но его было так мало, так мало. Жалкие остатки силы, которая когда-то вращала миры, сухой, почти что истлевший на вечном ветру остов того, что некогда было Главой Черного Дома народа вельдов.

ТЫ ДОКАЗАЛ СВОЮ ВЕРНОСТЬ, УЛЬХ. И Я ВИЖУ ВСЕ ТВОЕ СТАРАНИЕ И ВСЕ ТВОЕ ЖЕЛАНИЕ СЛУЖИТЬ МНЕ И НАШЕЙ ВЕЛИКОЙ ЦЕЛИ. ЗА ЭТО Я ДАМ ТЕБЕ РИСУНОК ПЕРЕХОДА. ТЫ ГОТОВ ЕГО ПОЛУЧИТЬ.

Ульх уже не совсем понимал, что от него хочет его Хозяин. Он уже вообще практически ничего не понимал, пустыми глазами глядя в серое небо. Облака кружили над ним неистовый, бешеный танец, и в грохоте стали, долетающем с севера, ему чудился чей-то яростный, безумный хохот.

СМОТРИ, УЛЬХ.

Ульх только слепо моргал, но чувствовал, как что-то вырисовывается в рисунке облаков над его головой. Они смешивались, вспыхивали разными цветами, принимали форму. Продираясь сквозь бескрайние дебри измождения и равнодушия, пустоты и желания закрыть глаза и умереть, он все же увидел. И даже, несмотря на всю свою усталость, смог понять.

ТЫ ЛУЧШИЙ ИЗ ВСЕХ МОИХ УЧЕНИКОВ, УЛЬХ, – говорил голос Хозяина в его голове. – ТЫ САМЫЙ СМЕКАЛИСТЫЙ, САМЫЙ УПОРНЫЙ. Я НЕ ПРОСТО ТАК ПРОВЕЛ ТЕБЯ ЧЕРЕЗ ВСЕ ЭТИ СТРАДАНИЯ, ПОТОМУ ЧТО ТОЛЬКО В СТРАДАНИЯХ РОЖДАЕТСЯ СИЛА, ИСТИНА И НАСТОЯЩАЯ МОЩЬ. ТОЛЬКО КОГДА ТЫ ПРОХОДИШЬ ИХ ВСЕ, ДО САМОГО КОНЦА, ТЫ ОБРЕТАЕШЬ ИСТИННУЮ ВЛАСТЬ. ТЫ ПОНИМАЕШЬ МЕНЯ, УЛЬХ?

– Да… хозяин… – слова были не слышны в грохоте железа в ветре, в неистовом реве ветров над его головой, Ульх и сам даже не услышал их, лишь только знал, что произнес. Однако, Хозяин услышал его.

ВОТ И ХОРОШО. А РАЗ ПОНИМАЕШЬ, ТО ВСТАВАЙ. ОСТАЛСЯ ВСЕГО ОДИН ШАГ. ТЫ СДЕЛАЕШЬ ЭТОТ ШАГ, И ВСЕ БУДЕТ ЗАКОНЧЕНО РАЗ И НАВСЕГДА. В МИРЕ УСТАНОВИТСЯ ПОРЯДОК, И МЫ БУДЕМ ПРАВИТЬ ИМ С ТОБОЙ ВДВОЕМ.

Ульх резко вздохнул, когда невыносимая тяжесть неба отступила, откатилась назад. Все снова было как обычно, а над ним склонялось встревоженное лицо Дардана. Его пальцы коснулись щек Ульха, пытливые глаза смотрели из глубоких красных ям с потрескавшейся кожей.

– Вы в порядке, учитель? Вы слышите меня?

– Я получил рисунок перехода, – с трудом прохрипел Ульх, глядя ему в лицо. – Сейчас я создам его, и мы шагнем прямо в Бездну Мхаир. Ты готов?

– С вами я пойду куда угодно, учитель! – глаза Дардана горели неистовым огнем. Куда угодно, куда вы только ни поведете меня!

– Хорошо, мой друг, тогда помоги мне встать.

В голове немного прояснилось, и Ульх почувствовал себя чуточку лучше. Не настолько, чтобы полностью выздороветь или восстановить хотя бы часть своих сил, но настолько, чтобы держаться вертикально.

– Осталось еще немного, – хрипло пробормотал он. – Еще один единственный переход, и все.

– И все, – повторил за ним эхом Дардан, поддерживая его под руки.

Ульх с трудом выпрямился и принялся творить рисунок перехода.

Семь Преград

Хан шагал сквозь призрачное море за Гранью, держа в своей ладони твердую руку Дитра, и с любопытством оглядывался по сторонам. Пространство скользило вокруг него, изгибаясь и закручиваясь в спирали, складывалось гармошкой под его ногами, позволяя пройти. И это было так странно, так непривычно.

Во всем, что окружало его сейчас, он видел волю Небесного Змея. Разбросав свои огненные крылья через все небо, Небесный Змей день за нем медленно плыл над миром с востока на запад, обозревая свои владения. И даже сейчас, когда Северный Ворон принес на своих крыльях ветра, стружу и сумрак долгой зимней ночи, даже сейчас Небесный Змей не оставлял своих детей, даря им хотя бы призрачный, но все-таки отблеск своих крыльев.

Хан верил в богов кортов, богов своей матери, и они всегда были ему гораздо ближе непонятных богов отца. Иртан и Орунг казались ему слишком далекими, слишком отошедшими от мира, и Хану было не по себе рядом с ними. Как можно верить в кого-то, кто создал тебя самого и весь окружающий тебя мир, а потом удалился на покой? Просто по собственной прихоти настроил песчаных замков, запустил туда полными горстями жизнь, а потом махнул на все рукой и заснул где-то на золотой перине облаков, счастливый и безразличный ко всему. Именно такими были боги вельдов, они были чужими и далекими, и им никакого дела не было до собственных сыновей в их безмерной дали, сколько бы эти сыновья ни пытались докричаться до них, сколько бы ни звали их в час нужды или беды.

Боги кортов были другими. Они жили вокруг Хана, в земле и воде, в воздухе и огне, они зажигали по ночам звезды, разбрасывая их щедрыми горстями из своих котомок, чтобы смертные могли находить по ним путь. Они возжигали на небе теплое солнце и посылали полные влаги облака, чтобы те питали степь. Они жили бок о бок с людьми в их уютных теплых юртах и следили за тем, чтобы дети были здоровы, чтобы люди были счастливы.

Хан прекрасно понимал, что никогда не сможет доказать свою правоту никому из вельдов, потому и не старался это сделать. Разговаривать с небесными людьми было бессмысленно: они жили лишь гордой выхолощенностью своей веры, белым жестким каркасом своего совершенства, в котором не было места для зеленых вьюнов на стенах или певчих птиц, что вьют гнезда над дверными косяками. В их домах из камня, в их зависшем между небом и землей городе не скакали, резвясь, длинноногие дурашливые жеребята и не катались в пыли толстые щенки. Они не знали теплого дыхания сонной отары овец, они давным-давно забыли жар походного очага и вкус лепешки, только-только выпеченной собственными руками на огне. И небеса, что огромным ковром расстилались прямо над головой Хана, словно перевернутый океан, куда можно было нырнуть, если зажмуришься, небеса для них были всего лишь исхоженной тропой, исследованной из угла в угол, тропой, на которой больше нет тайн и загадок.

Вот только на самом-то деле все было не так, и Хан знал это, улыбаясь тихонько каждому новому ростку, что пробивал землю, каждому ручейку, что оттаивал после долгой зимы и принимался проделывать для себя новое русло на пересохшей груди степей. Ни одна снежинка никогда не повторялась, ни один порыв ветра не пах так же, как предыдущий, ни один солнечный луч не падал в одно и то же место. Все менялось, все текло, переплеталось и переливалось, каждый миг становясь чем-то иным, чем-то совершенно другим, и в этом была невыразимая, невероятная красота жизни. Она пела в звонком перестуке копыт жеребенка по каменистой отмели степной реки, она взлетала к небесам на пестрых крыльях жаворонков, тонущих в огромном просторе рассветного бездонного неба, она ложилась на землю в длинных рыжих росчерках облаков, закатными кострами поджигающих небо. Великая Тайна жизни стучала в груди Хана прямо под тугой клетью из ребер, и ни один миг, ни одна секунда в ней не повторялась.

А небесные люди забыли об этом, соорудив свой дом из холодного камня и бесконечных запретов, подняв его до самых небес нерушимой башней памяти. И в ней не было бы ничего плохого, если бы эта память не отрицала самое себя. Это больше всего смешило Хана. С такой невероятной скрупулезностью, с таким маниакальным рвением вельды хранили свою память, собирали по крупицам и структурировали только для того, чтобы сразу же забыть ее, запретить, навесить на нее тысячи замков и скрыть ото всех, будто что-то сакральное. Словно каждый свой шаг они пытались сохранить, спрятать ото всех и скрыть за десятью засовами, глубоко под землей. Хан долго не понимал, почему оно так, и только со временем, изучая Источник, изучая наследие вельдов, слушая свою мать и заунывные песни степняков, тысячи ночей молчаливо разглядывая ночное небо, наконец, понял. Вельды боялись смерти.

Это было так просто и так глупо для него, что хотелось смеяться, сгибаясь пополам от колик. Вельды, что нарочито отрицали смерть, насмехались над ней, воспевали свою силу и доблесть, свое величие и отсутствие страха, на самом-то деле абсолютно по-детски боялись смерти, страшились ее и пытались убежать от нее. Они прятали свои прошлое, скрывали память, они постоянно оборачивались через плечо, не доверяли друг другу и даже не любили друг друга только потому, что страшились смерти. И только один из них не боялся ее – единственный крылатый вельд, в чьих глазах отражались огненные переливы Небесного Змея в немыслимой вышине.

Хан успел за это время понаблюдать за царем Небо и понять, что это правда. Он был единственным из всех небесных людей, кто не боялся умереть. Именно поэтому у него все получилось. И только поэтому Хан согласился последовать за ним до самого конца, не страшась того, что Тьярд нарушит данное им слово. Клятвы нарушали лишь те, кому был ведом страх, а царь Небо его не ведал.

В его друзьях, с которыми он вместе рос, с которыми путешествовал в Лес Копий и дальше, на запад, к развалинам Кренальда, этого страха тоже почти что и не было. Во всяком случае, его было гораздо меньше, чем во всех остальных небесных людях. И Хану очень нравилось это, он испытывал почти что физическую тягу к ним ко всем в желании приобщиться к чему-то гораздо большему, что двигало ими, чего они даже не понимали. За спиной каждого из них Хан почти что видел огненные отблески чешуи Небесного Змея, летящего на золотых ветрах в вечность, и это вселяло в него уверенность, что у них все получится.

Сейчас, держа в ладони руку Черноглазого Дитра и следуя за ним сквозь Грань навстречу своей судьбе в Бездну Мхаир, Хан не боялся ничего. Скорее наоборот, он чувствовал жгучее любопытство и желание принять участие в легенде, потому что то, что сейчас происходило, обязательно однажды должно было стать легендой. В детстве у костров кортов он слышал тысячи этих песен, героических историй и легенд, и каждый раз их сопровождало одно единственное ощущение: предвкушение, колебание и дрожь в груди, словно отчаянный порыв человеческой души, устремляющейся к небу. То же ощущение было у него и сейчас, несмотря на усталость, неизвестность, место, в которое вел его Дитр. Они шагали в Бездну Мхаир, где по преданиям кортов спали бесы, где все самые черные, самые злые духи зимы построили свой дом, но Хан совершенно не боялся этого. Огненные крылья Небесного Змея обнимали его за плечи и хранили от всех бед, а это означало, что ничего плохого с ним не случится.

Мир за Гранью был расплывчатым и серым, и Хан с удивлением осматривал все, пытаясь запомнить и почувствовать дыхание этого мира. Несмотря на всю свою закостенелость и слепоту, вельды дарили всему миру вот это – знание, мудрость гораздо большую, чем все, что знали корты. Мир кочевников не ограничивало ничто, кроме их собственных голов. Все равнины принадлежали им, бесконечные моря трав и ветров, что звали их отправиться в вечное плаванье по их груди. И корты двигались из жизни в жизнь, из времени во время, по звездной дороге, которой не было конца, оседлав огнегривых комет-лошадей и возжигая по ночам костры для своих степных богов. Они знали лишь эту дорогу, путь без начала и конца, медленное плаванье по пескам времени, и не хотели знать ничего другого. А у вельдов был другой мир, растущая вверх стрела, тянущееся от земли к бескрайнему небу любопытство и призыв. И Хану хотелось и того, и другого. Он прямо чувствовал, как два лежащих в разных плоскостях и разнонаправленных мира внутри его существа превращаются в один, во что-то совершенно иное, новое и сильное. И он хотел учиться, всем собой хотел. Ему всегда было недостаточно того мира, в котором он жил, который он знал, и кровь вельдов в его жилах позволила ему захотеть и другого.

Грань была чем-то похожа на это состояние. Хана окружал мир, состоящий из форм, пусть и более мягких, чем те, к которым он привык, но все-таки стабильных форм. Эти формы жили и существовали по одним им ведомым законам, и Хан чувствовал, что законы эти кардинальным образом отличаются от тех, к которым он привык. И это было так любопытно, что он едва сдерживал ликование и заставлял себя не слишком сильно крутить головой по сторонам: Дитр ведь предупредил, что испытывать эмоции здесь опасно.

Золотые и черные сущности кружились вокруг него словно мотыльки, что поднимались теплыми летними ночами над степью и играли в густых травах, отражая свет звезд над головой. Он чувствовал исходящее от них дрожание, нежное-нежное, точно от крыльев бабочек, слушал их пульсацию, пытаясь разгадать еще неведомый ему язык. Дасу бы здесь понравилось, подумалось ему, и Хан улыбнулся. Она была похожа на эти золотые кружащиеся огоньки: гибкая, молодая, бесстрашная, донельзя любопытная, словно только что народившийся жеребенок. Когда-нибудь я покажу тебе это место, моя степная заря. Когда-нибудь я отведу тебя сюда, чтобы ты танцевала вместе с золотыми светлячками посреди мягких степей, которые текут, словно звездные реки, и мешаются с небом.

Хан невольно улыбнулся, вспоминая черные, как полночь, глаза своей любимой и ее толстые тугие косы. Странное чувство сразу же появилось внутри: от груди во все стороны побежали маленькие волны, пространство задрожало, словно поверхность воды, в которую кто-то бросил камень. И сущности дернулись в его сторону, с любопытством разглядывая его своими безглазыми лицами.

А потом что-то сверкнуло в немыслимой вышине, и Хан поднял глаза, пытаясь понять, что это. Дух захватило, и он весь задрожал, когда разглядел громадный медленный и плавный взмах гигантского крыла. Небо изменилось, небо искривилось, краски в нем перемешались, образуя силуэт. Небесный Змей с сияющим золотым глазом, с гривой, в которой запросто могли бы запутаться горы, с двумя громадными крыльями, каждое из которых было величиной с Роур, величественно плыл вперед, и огненный кончик его пылающего хвоста поджигал кометы, закручивал узоры из галактик, увлекал за собой ветра из звездной пыли. Хан споткнулся и едва не выпустил руку Дитра, не веря в то, что видели его глаза, не в силах оторваться от этого зрелища и чувствуя себя крохотной песчинкой, одной единственной частичкой в волнистом бархане золотого песка, колеблющегося словно полотно, образующего лишь крохотный волосок на одном из перьев крыла Небесного Змея, что обнимал весь мир.