Текст книги "Пророк, огонь и роза. Ищущие (СИ)"

Автор книги: Вансайрес

сообщить о нарушении

Текущая страница: 50 (всего у книги 53 страниц)

– Нет! – заплакал он, упав на колени. – Нет, пожалуйста, не надо!..

Онхонто молчал.

– Что ж, – сказал он, наконец, ровным голосом.

Все его мысли и чувства были слишком хорошо понятны из этого короткого высказывания, и Хайнэ почувствовал, что столкнулся со стеной. С гладкой, ровной, высочайшей стеной, отгородившей его от решения этого чудовищного для него противоречия, как две стены разделяли Аста Энур на три разных города.

Он прекратил рыдать и пополз вперёд – подняться на ноги было невозможно.

– Я-я-я, – начал он, заикаясь. – Т-т-т-то, что я в-в-в-видел в з-з-зеркале, я уже в-в-в-видеть прежде. В-в-в-видеть два раза…

– Вы перенимаете мой стиль речи? – усмехнулся Онхонто.

Где-то на краю сознания Хайнэ проскользнула удивительно отчётливая мысль: Онхонто мстит. Знает, что делает больно, и отвечает болью на ту боль, которую причинил ему он.

Он прекратил задыхаться и попытался снова.

– Я б-б-боюсь уродства, – начал он. – Ф-ф-физически боюсь. Я б-б-боюсь с-с-м-мотреть д-д-даже на с-с-себя, а то, что с вами – ещё х-х-хуже. П-п-п-потому что это с-с-слишком п-п-похоже на т-т-то, что я в-в-видел два р-раза. И ещё в к-к-кошмарах. Б-б-без г-г-глаз и об-б-божжёное лицо…

Взгляд его вдруг упал на стол, на котором стояла тарелка с фруктами, и на ней лежал нож.

Душное облегчение охватило его, он вдруг сразу понял, что нужно делать.

«И кошмар закончится», – мелькнуло у него.

Хайнэ метнулся, чтобы схватить нож, но Онхонто был проворнее и удержал его за запястье.

– Пожалуйста, позвольте мне это сделать, – взмолился Хайнэ, снова рухнув возле его постели. – И всё станет снова хорошо. Для меня. Мне кажется, это такое простое решение проблемы, я удивляюсь, как я раньше не подумал. Я не хочу больше ничего видеть. Не знаю, нужен ли вам в качестве слуги слепой калека, даже звучит смешно, но я не вижу другого выхода. Позвольте мне это сделать и после остаться с вами навсегда.

– Вы хотите выколоть себе глаза, чтобы не видеть больше никакого уродства, ни своего, ни моего? – уточнил Онхонто, не отпуская его руки.

– Да… – Хайнэ замер и уставился на него широко раскрытыми глазами.

– Снимите с меня маску, – приказал Онхонто.

Сердце у Хайнэ явственно пропустило два удара, а потом и вовсе остановилось.

– Нет, – беззвучно сказал он.

– Снимите, – повторил Онхонто жёстко.

– НЕТ!!!

– Хорошо, тогда я сам сниму.

Хайнэ вскочил и снова в ужасе закричал, начиная, ничего не соображая, метаться по комнате.

Он опомнился и начал что-то понимать, уже обнаружив себя на постели рядом с Онхонто, который крепко держал его за плечи.

– Что вы видели два раза? – спросил он спокойным голосом.

– Теперь уже три…

– Три.

Хайнэ обмяк.

– Моего демона, – сказал он обессиленно. – Он уродлив, безглаз и будто только что вышел из костра. Иннин пугала меня сказками. Потом я видел огненную смерть. Потом я сам стал уродлив. Потом Манью показал мне… самое страшное. И третий раз. Прошу вас, выколите мне глаза, но не заставляйте увидеть это снова.

– Вы не увидите.

Хайнэ поднял голову и посмотрел на него мутным взглядом.

– Я теперь всегда буду видеть его в вас, – сказал он глухо. – Мне проще убить всю мою любовь, чем перебороть это. Я не могу. Это сильнее меня.

– Я тебе сказал, что ты не увидишь никакого демона. Ты что, не веришь мне? Я тебя когда-то обманывал?

Этот внезапный резкий переход на «ты» совершил для Хайнэ очередную встряску.

– Как вы можете знать?.. – беспомощно спросил он.

– Знаю и всё. Сними маску, и ты не увидишь никакого демона, а только меня. Такого же, как прежде.

– Как прежде? – эхом повторил Хайнэ, на мгновение поддавшись невероятной, безрассудной надежде.

– Только уродливого, – оборвал эту надежду Онхонто. – Но ты этого не заметишь. Тебе будет всё равно.

– Да? – спросил Хайнэ таким тоном, как будто ему предлагали поверить в то, что небо и земля поменялись местами, и теперь весь мир будет вверх ногами.

– Да. Я утверждаю это и готов нести ответственность за свои слова. Любую, вплоть до вечного проклятья во всех мирах.

Его непоколебимая уверенность взяла верх над страхом Хайнэ, и по той стене, которую он чувствовал перед собой, как будто бы поползли трещины.

Ошеломлённый, он боязливо протянул руку к маске.

Но так как сидел он, сгорбившись и весь согнувшись, руку пришлось протягивать вверх, и рукав, опав до локтя, вновь обнажил перед Хайнэ его собственную руку – тонкие искривлённые кости, обтянутые кожей без мяса, и такие же тоненькие, узловатые пальцы.

Он отдёрнул руку, как будто ошпарившись.

– Не могу, – замотал он головой в отчаянии подступающего безумия. – Не-могу-не-могу-не-могу…

У Онхонто опустились плечи.

– Мне хочется плакать, – признался он. – Но мне нельзя этого делать, потому что это будет невыносимая боль. Физическая.

Хайнэ вздрогнул от ужаса, потому что ничего, ужаснее этих слов, быть уже не могло.

– Хорошо, – сказал он голосом, отупевшим от боли и страха. – Я сниму с вас маску. Сейчас. Подождите одну минуту.

Осознавая всю совершенную безвыходность своей ситуации, он попытался незаметно потянуться за ножом, на этот раз уже не чтобы выколоть глаза, а чтобы убить себя в том случае, если он всё-таки не выдержит и, увидев чудовищное зрелище, закричит.

Но Онхонто остановил его.

– Не надо, – устало сказал он. – Видно, я поторопился. Во мне появилось слишком много самоуверенности в последние месяцы. Я же говорил тебе, что вознёсся. Решил, что могу решать за всех. Мы это сделаем, но потом.

Хайнэ упал ему на грудь, рыдая от облегчения.

– Я обязательно это сделаю, – лепетал он. – Сделаю, только позже. Обещаю…

– Хорошо.

Онхонто обнял его, и знакомый аромат окутал Хайнэ. Его волосы, руки, одежда пахли точно так же, как раньше, и, уткнувшись в его накидку, Хайнэ ощутил то же самое, что и прежде – любовь и близость, ощущение которой граничило с невыносимой болью.

«Ложь… – мелькнуло в его голове. – Я снова лгал себе. Оно никуда не делось. Ничего с этим не случилось».

Он слабо улыбнулся.

– Останешься спать со мной, – сказал Онхонто.

И Хайнэ подчинился, не только потому, что хотел этого, но и потому, что не подчиниться было невозможно – столько властности вдруг оказалось в его голосе.

– Теперь ты видишь, – со смехом заметил Онхонто, уложив его рядом с собой, – что, сделав то, что я сделал, я избавил мир от самого властолюбивого и жёсткого тирана, которого когда-либо знала вселенная? Поверь мне, я знаю, что говорю.

– Да разве ж это помеха… – растерянно пробормотал Хайнэ, дотронувшись до его маски. – Вы ещё вполне можете стать тираном…

– О нет, теперь она меня отпустит.

Хайнэ вздрогнул, вспомнив про его супругу.

– Что же вы ей скажете?..

– То же, что и тебе. Что она будет любить меня, невзирая на моё уродство. Что ей будет всё равно.

– И вы думаете, так оно и будет?! – вскричал Хайнэ изумлённо.

– Не знаю, – пожал плечами Онхонто. – Но, в любом случае, она меня отпустит. Хотя бы в каком-то смысле.

Хайнэ не стал размышлять над перспективами, которые открывали эти слова.

Он осторожно обнял Онхонто за шею и дотронулся до потускневших тёмно-красных прядей.

– Хотите, я помогу вам вымыть волосы? – робко предложил он.

– Хочу, но для этого придётся снять маску.

– Ах, да…

Онхонто поднялся с постели и, медленно обойдя комнату, погасил все светильники, оставить гореть только один из них. В это время Хайнэ снова содрогнулся и, чувствуя подступающий приступ паники, начал непроизвольно искать глазами то самое зеркало – но, к счастью, его убрали.

– Моя мечта сбылась, – сказал Онхонто, ложась под одеяло. – Больше никаких слуг. Никто не помогает мне одеваться и раздеваться, я ем сам, в постели. Никто ко мне не заходит, не кланяется и не смотрит восторженным, влюблённым взглядом. Теперь осталось найти розы и садовую лопату.

– Тут есть розы, – сказал Хайнэ тихо.

– Вот и замечательно. Не возражаешь, если я вернусь сюда и буду жить в вашем доме? Конечно, это в том случае, если меня выгонят из дворца.

– Не возражаю… А?! – изумлённо вскрикнул Хайнэ, когда до него запоздало дошёл смысл этих слов. – Это возможно?!

– Ну, если ты не выгонишь меня тоже, – улыбнулся Онхонто.

У Хайнэ задрожали губы.

– Я не могу говорить вам «ты», – невпопад сказал он.

– Да ведь я теперь такой же. И даже тоже урод. Надеюсь, ты не обидишься на слово «тоже»? В общем, мы на равных.

– На равных? – повторил Хайнэ, широко раскрыв глаза. Лицо его жалко искривилось. – Да куда уж там. Выше, чем сейчас, вы никогда ни были, а я никогда не был ниже. Вы заявляли, что не желаете быть божеством, но у вас вышел прямо противоположный эффект. Если раньше вы были недосягаемым идеалом, то теперь вы – Бог, никак не меньше. И вы очень высоко в небе, в своей свободе и красоте, а я остался на земле, скорченный и скрюченный, связанный своим уродством. Уж, конечно, не внешним, а другим…

– Бог ближе, чем идеалы, – усмехнулся Онхонто. – Так что, может, это не так уж плохо.

– Вы теперь говорите совсем правильно, – вдруг заметил Хайнэ с какой-то грустью. – Ни разу не ошиблись за сегодняшний вечер…

– А, это всегда так бывает. Полтора года я бился над своим языком, и всё напрасно. Я и сам уже успел разувериться и решить, что мои усилия бесполезны, однако всё-таки не оставлял их, потому что упрям. А потом, в один день, всё изменилось. Это как песочные часы, Хайнэ. Ты же видел их в моей спальне во дворце? Песчинка падает за песчинкой и кажется, что они никогда не закончатся, но однажды последняя из них переполняет чашу, и часы переворачиваются. Вот так же и этот мир. Разница только в том, что песочные часы я вижу с высоты своего роста и могу практически наверняка сказать, когда же песок закончится в одной из половинок. А теперь представь, что ты совсем маленький, что ты живёшь внутри этих часов и не знаешь этого… или же наоборот, что часы находятся внутри тебя. В любом случае, ты не видишь, как падает песок, только чувствуешь это. Ты не будешь знать, какая из песчинок окажется последней, и всё перевернёт. Но любая из них может оказаться той самой. – Онхонто улыбнулся и потрепал Хайнэ по волосам. – А теперь давай спать.

– Мне должно быть пять лет, – сказал Хайнэ, не вытирая текущих по лицу слёз. – И вы должны быть моим отцом и учить меня всему этому. Вот как должно быть на самом деле.

– Ну что ж, так не получилось в этой жизни, – чуть вздохнул Онхонто. – Может, получится в следующей.

И он погасил последний светильник.

В темноте Хайнэ протянул к нему руки и, наполовину стащив с него маску, с величайшей осторожностью дотронулся до обожжённой кожи.

– Не больно? – выдохнул он.

– Нет, уже нет. Даран лечила меня, она знает своё дело.

Всхлипнув, Хайнэ кивнул и медленно провёл пальцем по его щеке. Она была вся бугристая, как будто изборождённая рытвинами, покрытыми жёсткой коркой.

– Зажечь свет? – спросил Онхонто.

Хайнэ хотел было что-то ответить, но не смог. Слёзы бессилия покатились по его щекам.

Онхонто, вместо дальнейших слов, снял с него верхнюю накидку и, дотронувшись до тщедушных плеч, провёл руками вниз до острых локтей.

– Что ты чувствуешь? – спросил он.

– Чувствую? – повторил Хайнэ, закрыв полные слёз глаза. – Я чувствую, будто пытаюсь всеми силами выбраться из того, что связывает меня. Из этого кокона, свитого из всего, что меня составляет – из моих представлений о счастье, красоте и уродстве, из страхов, из надежд, из несбывшихся мечтаний, из детских обид и слёз, из всего плохого, но и хорошего тоже. Я считал, что мои представления о прекрасном, воплощением которых были вы, – это самое лучшее во мне, но теперь оказалось, что они-то и связывают меня больше всего. И эти нити, наверное, сложнее всего разорвать. Хуже всего, что это так больно, что хочется кричать. И у меня ничего не получается.

– Они будут синими, – неожиданно сказал Онхонто мечтательным голосом. – Точнее… ярко-лазурными. Да.

– А?.. – вздрогнул Хайнэ.

– Ну, крылья, – пояснил Онхонто. – Ты же говоришь о коконе. Из кокона появляется бабочка. У нас на Крео были именно такие, с лазурными крыльями. Очень красивые.

– Я так хочу поехать туда с вами, – прошептал Хайнэ, прижавшись к его плечу.

– Или полететь, – улыбнулся Онхонто. – У бабочки есть крылья, она может летать. Зачем ей куда-то ехать? И корабль ей не нужен.

Так они проговорили ещё около получаса, а потом почти одновременно уснули.

Наутро Хайнэ проснулся первым.

Какое-то время он просто лежал, глядя опухшими глазами в потолок, а потом медленно обвёл взглядом комнату. С тех пор, как в ней прекратили убираться, все предметы успели покрыться приличным слоем пыли, на столе стояли в беспорядке пустые склянки от каких-то лекарств и снадобий, грязная посуда. Очевидно, теперь, когда Онхонто поправился настолько, что смог надевать маску, всё должно было вернуться к прежнему порядку, но Хайнэ всё же сполз с постели и принялся неловко убираться, использовав в качестве тряпки для пыли оторванный рукав от собственного нижнего платья.

Онхонто продолжал спать.

Когда с уборкой было закончено, Хайнэ осторожно поправил его одеяло и, присев рядом на постель, протянул руку к его лицу.

Ему казалось, что уж теперь-то, после всего, что было, и при свете дня, он непременно сможет это сделать, но как только он коснулся маски, все притихшие было страхи ожили с новой силой, и его затрясло от удушающей паники и желания бежать на край света.

С трудом переждав этот приступ, Хайнэ бессильно опустил руки и зарыдал от злости и ненависти к себе.

Потом его взгляд вновь упал на стол, заставленный полупустыми склянками.

«Может, у него осталось ещё этого средства? – подумал он. – Должно было остаться!»

И, охваченный яростным бессилием, он принялся рыться в вещах Онхонто.

В этот момент тот проснулся.

– Что ты делаешь? – спросил он, приподнявшись на постели.

– Дайте мне её! – закричал Хайнэ в исступлении. – Дайте мне эту жидкость, я сделаю с собой то же самое, может, хоть тогда мне будет проще! Я урод внутри, так будет даже лучше, если я стану абсолютным уродом снаружи, так будет правильно!

– Ну нет уж, – возразил Онхонто. – Мне-то всё равно, но если ты это сделаешь, а потом нам захочется пройтись вместе по улице, то это будет выглядеть несколько комично, тебе не кажется? Как будто ни с того ни с сего начался маскарад, которого в этом городе вообще не бывает. Хайнэ, подумай об окружающих. Они будут чувствовать себя неуютно.

Хайнэ упал на пол и закрыл лицо руками.

– Я не устаю вам поражаться, – глухо сказал он несколько минут спустя, зарывшись лицом в колени Онхонто. – Я не понимаю, как такой человек, как вы, вообще  может существовать. И можете ли вы быть человеком? Вы абсолютно ничего не добились тем, что сделали. Тех целей, о которых мне говорили. Если вы снимете эту маску, то окружающие на какое-то время, наверное, будут так же парализованы, как был я, но потом придут в себя и вознесут вас ещё выше, чем вы были прежде. Вот увидите.

– Да нет, – сказал Онхонто. – По крайней мере, не все. А если их будет хоть наполовину меньше, то мне уже станет легче.

Хайнэ пробыл с ним до полудня, когда Онхонто снова захотел немного поспать, а потом заковылял через тайный ход к себе, измождённый до полного физического бессилия.

«Почему я не могу этого сделать? – опустошённо думал он. – Ну почему? Ведь я абсолютно точно знаю, что люблю его так же, как раньше, и буду любить всегда. Это какая-то глухая стена, вставшая на моём пути, о которую мне остаётся только бессильно биться головой, не понимая ни цели её, ни смысла, ни назначения. Если бы Манью был здесь, он бы, наверное, сказал. Если бы он только мне сказал! Великая Богиня, теперь я не убоялся бы никакой правды о себе, какой бы отвратительной она ни была. Всё, чего я хочу – это понять, как победить это. Почему его здесь нет?!»

Промелькнувшая было мысль написать Манью письмо была отброшена как совершенно абсурдная: почему-то казалось, что это будет то же самое, как если бы он писал письмо ветру.

Но вдруг Хайнэ остановился. Он вспомнил свою предпоследнюю встречу с Маньюсарьей в волшебной беседке и замер, поражённый неожиданной мыслью.

Перво-наперво он приказал принести себе парик из белых волос, лиловую накидку и средства для грима. Пока слуги ездили за всем этим в город, он отправился к Даран.

– Куда делось зеркало, которое было в комнате Онхонто? – спросил он.

– Я приказала его унести, – безразлично ответила та. – В твою комнату. Теперь оно стоит там.

Слова эти заставили Хайнэ содрогнуться. Было ли это случайным совпадением?

Так или не так, но он поднялся в свою спальню, в которой не появлялся с тех пор, как потерял сознание в комнате Онхонто, медленно толкнул двери и остановился напротив зеркала, стоявшего прямо посреди комнаты.

Зеркало было огромным, напольным, в тяжёлой дубовой раме – и отражало его с ног до головы.

Когда Хайнэ принесли всё необходимое, он начал медленно раздеваться, не отрывая взгляда от своего отражения. Руки и колени у него дрожали, ладони покрылись потом, глаза застило слезами.

Оставшись в одних только нижних штанах, он подошёл к зеркалу ещё ближе и дотронулся до своего двойника трясущейся рукой.

Вдоволь наглядевшись на него, он опустился на колени и стал облачаться в наряд господина Маньюсарьи.

Уродливое тело скрылось под ярко-фиолетовым, как лепестки ирисов, одеянием, белоснежные пряди упали на лоб и плечи. Хайнэ принялся наносить грим, проделывая процесс, обратный тому, который произошёл когда-то в беседке.

Постепенно дрожание в руках и ногах прекратилось, сердце стало биться спокойнее.

Он взглянул в тёмные глаза своего двойника, прищурил их, так что они хитро блеснули из узких щёлочек, растянул рот в насмешливой улыбке и, подняв отставленную в сторону руку, с щелчком распахнул шафранного цвета веер без всякого рисунка.

– Ты поумнел, Хайнэ Санья, своими мозгами дошёл до одного из способов волшебства, ах-ха-ха.

– Я и не знал, что это – способ волшебства.

– Да как хочешь можно называть, ах-ха-ха. Например, сумасшествием. – Полюбовавшись на свой веер, Манью вновь повернулся к нему и сделал комично-серьёзное выражение лица. – Ну и что ты от меня хочешь, Хайнэ Санья? Победить с моей помощью призрака, который явится тебе из зеркала?

– Да.

– Ну что ж, попробуй.

Хайнэ опустился на колени перед зеркалом, подполз к нему как мог, близко, и, щуря глаза, стал всматриваться в тёмно-пустое пространство зазеркалья у себя за спиной.

– Приди ко мне, – сказал он тихо. – Приди, что ты хочешь от меня получить? Мой страх, свою смерть? Или, может быть, мою любовь?

Он ждал, но ничего не происходило.

Зеркальная поверхность, которая после случившегося казалась средоточием зла и ужаса, оставалась неподвижно-ясной и отражала лишь господина Маньюсарью, чинно сложившего руки с веером на коленях и томившегося в печальной праздности.

Сонная скука, похожая на прохладный туман, медленно наползала с запада, со стороны окна, оттуда, где ненадолго появившееся солнце тихо садилось за вершинами позолотевших деревьев.

– Как ты скрашиваешь долгие грустные осенние вечера, Манью?..

– О, – беловолосый маг задумчиво усмехнулся.

Хайнэ вдруг ясно вспомнилась их первая встреча около года назад: такой же прохладный осенний вечер, беседка, цветы, листы чистой бумаге на низком столике.

К счастью, бумаги в его комнате было предостаточно.

«Он родился в Подземном Мире, и был этот мир ужасен и уродлив, в нём не было ни неба, ни солнца, ни деревьев, ни птиц, ни травы, ни цветов, одна только сухая выжженная земля, деревья без листьев и небо, чёрно-красное, как угли в печи…»

Хайнэ зачеркнул первую фразу и начал по-другому.

«Он родился в Подземном Мире, и был этот мир самым прекрасным, что только можно было вообразить. В нём было много простора и свободы, и жар, сильный жар, от которого согревалось сердце маленького демона, живого пламени, беспрестанно носившегося по пепельным полям.

Когда ему становилось достаточно жарко, то огонь, горевший внутри него, прорывался наружу, сквозь тело, и охватывал его подобно сияющей солнечной короне. Впрочем, маленький демон не знал, что такое солнце, и даже не видел самого себя, он видел лишь пламя, несущееся вслед за ним, и это казалось ему очень красивым.

Поэтому он старался не останавливаться ни на одно мгновение.

Но однажды ему пришлось это сделать, потому как он увидел демона Хатори-Онто, Владыку Подземного Мира, и замер в восхищении.

– О-о-о… – вырвался у него изумлённый вздох. – Как он прекрасен…

И в тот же миг маленького демона впервые в жизни охватила печаль, потому что он позабыл о смысле своей жизни, которая была в том, чтобы не останавливаться ни на секунду и позволять своему пламени гореть.

Ему хотелось бы плакать, если бы у демонов огня были слёзы, и он не знал, что если бы поглядел в этот момент на себя со стороны, то увидел бы, что пламя, охватившее его в этот момент, было самым сильным и ярким за всё время его жизни…» 

Хайнэ опустил исписанный листок себе на колени и, печально глядя на него, вспоминал, как семь лет тому назад увидел фигуру Хатори-Онто, призванную олицетворять людское представление об уродливом.

Демон Огня, от которого Хатори взял себе имя…

Хайнэ вдруг впервые пришло в голову, что имя демона созвучно Онхонто, Хатори-ОНХОнто, Хатори Прекрасный.

В этот момент дверь скрипнула, и на пороге появилась Иннин.

– Ты решил вернуться спать сюда, Хайнэ? – спросила она, с удивлением и подозрением вглядываясь в его странный наряд.

А он успел уже позабыть о своём маскараде и поднялся ей навстречу.

– Я написал сказку для твоего сына, Иннин! – сказал он, протягивая ей листок. – Помнишь, ты просила?

Она пробежала взглядом по листку и посмотрела на него с ещё большим недоумением.

А Хайнэ прошёл мимо неё и медленно заковылял по коридору, залитому предзакатным светом, в знакомые покои.

Он распахнул двери, подошёл к постели, на которой сидел Онхонто, протянул руку и стащил с него маску.

Тот повернул голову и посмотрел на него единственным своим оставшимся глазом из-под заплывшего и опухшего века.

На месте второго глаза и второй половины лица было месиво.

– Ну, как я выгляжу? – весело поинтересовался Онхонто, поднимаясь на ноги. – Знаю, что хуже, чем раньше, но всё-таки? Зеркало у меня отобрали, так что я сам не знаю.

Хайнэ смотрел на него, глотая слёзы.

– Красивее всех, как всегда, – выдохнул он. – Но когда вы улыбаетесь, то становитесь особенно… особенно… прекрасны.

– Теперь я обязательно буду улыбаться чаще, – серьёзно сказал Онхонто.

И тут же выполнил своё обещание.

Лицо его осветила улыбка, и небо и земля, верх и низ поменялись местами, и половинки песочных часов перевернулись.

– Я обещал помочь тебе вымыть волосы! – воскликнул Хайнэ с радостью. – У меня огромное количество всяких масел, духов и благовоний. Хатори их не очень любит, но, может, тебе понравится? Есть очень много с розой. А также корица, жасмин, ваниль, чайное дерево, апельсин…

Онхонто мечтательно улыбнулся.

– Да, но сначала нам придётся смыть с тебя этот странный грим, – сказал он. – Не то чтобы он мне не нравился, но…

– А, это! – вспомнил Хайнэ. – Ну да, конечно. Тогда пойдём в купальню?

И они отправились вместе в купальню, где в тёплой прозрачной воде, подсвеченной изумрудным светом, Онхонто смыл с Хайнэ краску, а Хайнэ помог ему вымыть волосы.

***

Несколько дней спустя наступило полнолуние, и под бледно-золотистым, отражённым луной светом Иннин снилась ночь.

Тёмная, южная ночь, пронизанная незнакомыми сладкими ароматами, томным шёпотом листвы, птичьими криками и солёным морским ветром, перемешанным с запахом роз.

Луна, невероятно огромная, как на краю света, и похожая на блюдо из золота, висела очень низко над чёрной гладью воды, пролагая по волнам широкую и светлую лунную дорогу, ведущую за самый горизонт.

По берегу шли двое, мужчина и женщина, и прибой, накатывая, стирал с песка их следы.

– Что бы я ни делал, я не могу забыть о нём, – сказал мужчина, повернувшись к своей спутнице. – Видела ли ты хоть в одном ребёнке высочайших кровей подобную несравненную красоту, Инесс? Я уверен, что нет. Как странно, что мы встретили это прекрасное существо, дитя роз на острове, который полагали необитаемым, но я вижу в этом особый знак.

Инесс, шедшая босиком, остановилась и вдохнула полной грудью солено-сладкий морской воздух. Впервые за долгое время тяжёлая одежда не стесняла её – она была в легчайшей накидке, наброшенной прямо на голое тело, и тело её дышало и растворялось во всём, что было вокруг неё.

– Это плохой знак, Ранко, – сказала она, жестоко и горько улыбаясь. – Этот ребёнок – воплощённое несчастье. Дух любви и смерти, обречённый вызывать любовь и убивать любовью. Я никогда не думала, что встречу подобное существо, и надеюсь, что это встреча станет последней. Он прекрасен, но я бы не пожелала никому из близких мне людей любоваться на эту смертоносную красоту.

– Ты, несомненно, знаешь об этом больше, Инесс, – печально сказал Ранко. – Духи, демоны и божества... А для меня это всего лишь ребёнок, красивый и ласковый. Возможно, это потому, что я и сам хочу детей.

– Ты всегда желаешь невозможного, Ранко, – сказала Инесс, глядя на лунную дорогу.

– И получаю это, – улыбнулся тот. – Например, тебя.

Губы Инесс изогнулись в насмешливой улыбке.

– Предпочитаю считать, что это я получила тебя, Ранко, – заявила она.

Но он не желал воевать с ней и не принял этот вызов.

– Не буду спорить, Инесс, – мягко сказал он. – Я твой, и делай со мной, что хочешь.

Она засмеялась и взяла его под локоть.

А потом они пошли вперёд и так и не узнали, что тот, о ком они говорили, был совсем недалеко от них – ребёнок  с изумрудно-зелёными глазами и волосами, тёмно-красными, как оперенье райской птицы. Он стоял в прорехе между кустами и глядел им вслед – глядел долго, до того самого момента, пока над морем не заалел рассвет, и ночь не превратилась в день.

Хайнэ снился день.

Базарная площадь гудела и шумела, разноцветно-грязная, душная, залитая жарким солнцем, пропитанная тошнотворными запахами пота, тухлой рыбы и палёного мяса.

Хайнэ бежал, путаясь в тяжёлых полах расшитой драгоценностями накидки, и хотел её скинуть, но руки не слушались его, а вскоре перестали слушаться и ноги, и он упал.

Разъярённая толпа надвигалась на него.

– Почему такому, как ты, достались и красота, и богатство, и беспечная жизнь? Чем ты это заслужил? В чём ценность твоей благородной крови? – громче всех кричала старуха, вырвавшая украшения из его волос.

– Я ни в чём не виноват! – кричал Хайнэ, пытаясь хотя бы шевельнуть бесполезные ноги. – Ни в чём!

Он знал, что это не совсем так. Наверное, он  был виноват в ненависти и отвращении к ним, обтрёпанным, вонючим, уродливым, но разве не они первые напали на него? Он не сделал им ничего плохого, он всего лишь не желал на них глядеть.

– Красота – не менее хрупкая вещь, чем жизнь, которую отняли у моего сына, – внезапно закричала старуха и, схватив из костра головёшку, приблизилась к Хайнэ. – Посмотрим, помогут ли шелка и драгоценности скрыть тебе обезображенную внешность, мальчик с благородной кровью. И, может быть, когда-нибудь ты, урод в роскошной одежде, встретишь нищего, одетого в лохмотья, однако с лицом, прекрасным, как у бога. Мне интересно, кто из вас тогда позавидует другому?  

Хайнэ понял, что с ним собираются сделать, и не просто завопил, а буквально захлебнулся криком животного ужаса, но кто-то уже схватил его за волосы, заставляя запрокинуть голову, и искры от головёшки посыпались на дорогую ткань его воротника.

Щёку его опалило жаром, а кто-то другой уже заботливо подставлял зеркало, чтобы он мог сразу же увидеть, что ним сделают, и во что он превратится.

И он это увидел.

Но этого не случилось.

Потому что нечто яркое, подобное вспышке молнии или солнечному лучу, внезапно прорывающему тёмные края туч, разметало в стороны бурлящую толпу и вихрем пронеслось сквозь неё.

Что-то оторвало Хайнэ от земли, и он увидел мир сквозь золотисто-огненную завесь чужих волос.

Обезумевший от пережитого ужаса, он подумал было, что попал в костёр и горит в нём, но это пламя совсем не обжигало.

Он успел удивиться этому и успел увидеть белое платье, мелькнувшее на противоположной крыше, прежде чем темнота поглотила его, и день превратился в ночь.

Они проснулись почти в один и тот же миг, брат и сестра, хотя и вдалеке друг от друга; очнулись от своих снов, и, тихо вздохнув, посмотрели широко открытыми глазами на полную луну, отражавшуюся в окнах обоих.

Сны их были непохожи, но обоих при пробуждении охватила печаль, как будто, проснувшись, они глотнули одного и того же воздуха, и этот воздух, пронизанный осенней горечью, наполнил их одним и тем же чувством.

Хатори спал рядом с Иннин, рядом с Хайнэ был Онхонто.

Иннин поднялась с постели и, перейдя в соседнюю комнату, вынула ребёнка из колыбельки, а потом вышла вместе с ним в сад. Мысленно она всё ещё была где-то там, под южным беззвёздным небом, в теле женщины по имени Инесс, и, не до конца понимая значение своего сна, прекрасно ощущала будущее его участников – скоро они все погибнут, и Ранко, и Инесс, и ребёнок с изумрудными глазами, и цветочный остров посреди океана.

И мысль эта наполняла её тревогой и тоской, как будто она была единственной, кто мог задержать в этом мире стремительно ускользающие картины.

Ей хотелось остановить это мгновение – даже не настоящего, а давно минувшего прошлого, остановить хотя бы для того, чтобы показать своему сыну.

И, прижимая его к груди, она остановилась напротив цветочной грядки Хайнэ, и, напрягая в себе что-то, простёрла над зелёными листьями руку. Единственный появившийся на них цветок был давным-давно срезан её братом, чтобы подарить его Онхонто, и других не ожидалось, но в этот момент бесплодные кусты вдруг зацвели все разом, покрывшись десятками благоухающих бутонов, распустившихся за несколько мгновений, как цветы дерева абагаман, и воздух наполнился пронзительным ароматом роз, и тёплым ветром, и даже морскими брызгами.

Вдруг чья-то тёмная тень проскользнула поодаль волшебного уголка, созданного Иннин на пятачке своего сада, и она даже поняла, кто это был – её персональный демон, являвшийся ей в личине Главного Астролога. Для неё не было секретом, что тот уже узнал её тайну про ребёнка, которая на самом деле тайной не являлась, и она каждый день ждала, что он заговорит с ней, пытаясь её шантажировать, но он всё молчал.

И вот он, наконец, заговорил, но сказал вовсе не то, что она думала услышать.

– Да вы волшебница, госпожа, – проговорил он тихо и почти задумчиво.

– Я научу всему этому моего сына, – отрывисто сказала Иннин, как будто оправдываясь в чём-то.

Тогда он возразил ей, но не тем, чем мог бы – что магические силы передаются лишь по женской линии.