Текст книги "Пророк, огонь и роза. Ищущие (СИ)"

Автор книги: Вансайрес

сообщить о нарушении

Текущая страница: 30 (всего у книги 53 страниц)

Онхонто поднял на неё взгляд.

– Я не страдать, госпожа, – ответил он. – Мне просто грустно за вас.

– За меня? – повторила Таик, вздрогнув. – О, я понимаю. Вы считаете, что я безумна, как и моя мать. Что ж, оставим вопрос, так это в действительности или нет. Мне интересно другое. Вам жаль меня, но не жаль всех тех людей, которых я только что убила своими руками? Убила совершенно незаслуженно, надо сказать, потому что сколько бы Даран ни считала, что я глупа, это всё же не совсем так, и для казни я выбирала именно тех людей, у кого нет ни семьи, ни родственников, которые могли бы возмутиться и попытаться поднять бунт. Выбирала не по принципу вины, а по принципу безопасности для меня. Так вот, меня вам жаль больше, чем всех убитых? Что ж, в таком случае ваша мораль – и ваше милосердие – оставляют желать лучшего!

Онхонто внезапно глубоко вздохнул и, опустившись на колени, склонил голову так низко, что волосы его рассыпались по полу.

– Простите меня, – сказал он. – Простите за то, что я заставил вас страдать.

– Да вы к тому же ещё и горды! – вскричала Таик. – Чудовищно горды! Вы полагаете, что я затеяла всё это исключительно ради того, чтобы отомстить вам за вчерашнюю ночь? Что я так сильно страдаю из-за того, что вы не желаете любить меня, как женщину? Ну и самомнение же у вас! До чего же приятно вам в глубине души придавать собственной персоне такую чрезвычайную важность! Ну признайтесь же. Признайте, что это так!

– Я не знать, госпожа, – ответил Онхонто, не поднимая головы. – Возможно, что вы правы, и что в моей душе есть эти чувства. Я никогда не думать об этом. Не стараться понимать себя. Наверное, я просто не уметь делать этого.

– И как вы после этого смеете говорить, что понимаете мои чувства? Что знаете обо мне что-то, чего не знаю я сама? – Таик насмешливо фыркнула и отвернулась. – Не буду отрицать, что мне была неприятна ваша холодность вчера ночью, но эти чувства не имели ни малейшего отношения к тому, что произошло сегодня. Если хотите понять мои мотивы, то извольте, я объясню вам их. Во-первых, я всегда полагала, что страх перед наказанием возбуждает в подданных гораздо больше послушания и почтения, нежели милость правительницы. Во-вторых, я желала удовлетворить собственные жажду мщения и злость, которые горели у меня в груди. Я согласна с тем, что личные чувства мешают государыне, мешают любому человеку, облечённому властью – при всей моей нелюбви к жрицам, я читаю, что эта система устроена совершенно правильно: при вступлении в ряды жриц девушка обязана отречься от своих родных, своего имени, своего естественного предназначения в качестве матери и главы семьи. Однако есть то, в чём я не согласна с Даран: она полагает, что личные чувства должны быть подавлены, искоренены. Я же считаю, что достаточно удовлетворить их один раз, и после этого позабыть о них. Посмотрите на меня теперь: я нашла выход своему гневу, который копился во мне много лет, и теперь чувствую себя спокойной, удовлетворённой. Ну и наконец, самое главное, я желала проверить, что почувствую, когда убью человека своими руками. – Таик подняла ладонь и посмотрела на свои пальцы. – Я не почувствовала ничего. Знаете ли вы о том, что это привилегия Аларес Всесияющей – убивать, не испытывая страха? Она спускается на землю, чтобы свершить божественное правосудие и покарать виновных. И пусть я не верю в Великую Богиню, но я желала проверить, течёт ли в моих жилах, как в жилах Императрицы, божественная кровь. Мои чувства были для меня достаточно убедительным доказательством. Ну и что вы на всё это скажете? – вдруг спросила Таик, глядя на Онхонто с каким-то нарочито детским любопытством.

Тот долго молчал.

– Если ваша душа действительно спокойна теперь, – наконец, произнёс он. – То это хорошо.

– И это стоило крови всех невинных? – Таик расхохоталась. – Право же, вы удивительный человек. Не сомневаюсь, что ещё тысяча человек сказала бы мне то же самое, но только вы один, похоже, говорите это совершенно искренне. И при этом именно вы, а не они, считаетесь образцом доброты и милосердия, вы, безжалостный! Нет, вы невероятны!

Она отступила на пару шагов и какое-то время вглядывалась в своего супруга.

– Как вы посмели, – вдруг продолжила она, однако без гнева в голосе. – Да как вы посмели явиться на глаза Императрице, супруге и госпоже вашей в таком виде, не умыв лицо, не переменив одежду? Вы задумали оскорбить меня?

Онхонто посмотрел на неё несколько растерянно, и Таик подумала, что была права в своих предположениях: он попросту обо всём забыл.

– Простите меня, – сказал он. – Я совсем не подумать. Сейчас я пойду умыться.

– Ах, оставьте, – раздражённо взмахнула рукой Таик. А потом взглянула на чан с водой, который с полчаса назад принесли ей слуги, и, с трудом подняв его, перенесла поближе к своему супругу. – Дайте-ка я сама это сделаю.

В глазах Онхонто отразилось удивление, но он ничего не сказал.

Таик сдёрнула с одного из столов белоснежную салфетку, намочила её и, опустившись на колени рядом с мужем, провела влажной тканью по его щеке.

– Право же, я так близка к моему народу, – сказала она, смеясь. – Казню своими руками, и своими же руками оттираю кровь со щеки своего супруга. И супруг мой, по большому счёту, тоже из народа. Кто после этого скажет, что Императрица бесконечно далека от своих подданных?

Онхонто улыбнулся уголками губ.

– Спросите у своих рук, госпожа, что им приятнее делать? Убивать или… вот это? – мягко произнёс он.

Таик на мгновение замерла, однако самообладание не потеряла.

– Конечно же, это, – сказала она, высокомерно улыбаясь. – Да и как иначе? Ведь я желаю вас. Конечно же, мне приятно касаться вашей шелковистой кожи, это и глупцу понятно.

Отбросив салфетку в сторону, она взяла лицо супруга в обе руки и, заставив его поднять голову, долго вглядывалась в бездонную лазурь его глаз, и снова у неё появилось ощущение, что она качается на волнах.

– Море… – задумчиво проговорила Императрица. – Знаете ли вы, что единственный выход к морю во всём Астанисе расположен во владениях Эсер Саньи? Чтобы отправиться за вами на ваш островок, мне пришлось пробираться через её провинцию инкогнито, как когда-то в детстве, когда я бежала из столицы из-за опасности заговора. Конечно, если бы Эсер узнала о моём приезде, она устроила бы мне пышную встречу, но это было бы ещё более унизительно. Она бы сделала вид, что оказывает великие почести, но на деле использовала эту возможность, чтобы плюнуть мне в лицо и показать, насколько она богаче, чем я. Великая Богиня, я ненавижу её. Вот кого я на самом деле хотела бы убить своими руками.

Лицо Таик омрачилось, и она прижала Онхонто к себе.

– Но всё же у неё нет ни моего титула, ни такого сокровища, как вы, – проговорила она, усмехнувшись. – А она, говорят, ужасная сладострастница, я уж не говорю про её вожделение к императорским регалиям. Так что в чём-то и она завидует мне, эта старая гадина.

Какое-то время Таик перебирала волосы своего супруга, пропуская сквозь пальцы шелковистые пряди, а потом поднялась на ноги.

– Теперь идите, – приказала она. – Думаю, что я всё же не хочу видеть вас в эту ночь в своей спальне. Придворные пусть считают, что мы предавались любовной страсти сразу после казни – думаю, слуги разнесут эту сплетню – а ночью я возьму к себе кого-нибудь из любовников.

Однако Онхонто не уходил.

– Госпожа… я хотеть просить вас… – вдруг проговорил он, тоже поднявшись на ноги и заметно сомневаясь.

– О чём? – спросила Таик, испытав нехорошее предчувствие.

– О брате Хайнэ, – тихо сказал Онхонто. – Хайнэ видеть его в числе арестованных и перепугаться за него. Прошу вас, не причинять юноше зла. Если можно, то отпустить его…

Таик побледнела.

«Так вы за этим пришли?!» – захотелось закричать ей, а после ударить его по лицу, но она сдержалась и только холодно проговорила:

– Я попрошу вас не вмешиваться в дела, которые касаются лишь меня и моих помощниц. Со всеми, кто был арестован, это произошло не просто так. На протяжении многих лет мои люди наблюдали за подозрительными людьми, и я ждала лишь того дня, когда смогу поставить подпись на соответствующей бумаге. Если брат господина Санья виновен, значит, он понесёт заслуженное наказание. Если он был схвачен по ошибке, то следствие докажет это. А теперь пойдите вон и не смейте больше никогда обращаться ко мне с подобными просьбами, если не хотите сами оказаться в застенках пыточной. Древний закон гласит о том, что госпожа имеет право сделать со своим супругом всё, что хочет, вплоть до умерщвления, если он оскорбил её. Не доводите до этого. Выйдите.

Онхонто окинул её печальным взглядом и, развернувшись, покинул спальню.

Императрица, дрожа от гнева, вызвала к себе госпожу Агайю.

На протяжении многих лет эта женщина с бледным лицом и такими же бледными, высветленными волосами, всегда была при ней. Таик знала, что когда-то она была жрицей и мечтала заполучить титул, которым ныне обладала Даран, но после того, как двадцать лет назад произошло нечто,  что довело почившую Императрицу до безумия, и Таик была вынуждена бежать из дворца, госпожа Агайя, тогда ещё молодая девушка, поехала с ней и стала для неё и нянькой, и учительницей, и наперсницей.

Несмотря на всю близость их отношений, Таик не доверяла ей, считая, что Агайя затаила на неё обиду за свою несбывшуюся мечту стать Верховной Жрицей. Теперь эта мечта могла быть исполнена, однако Таик, несмотря на всю свою ненависть к Даран, всё же считала её более полезной в делах управления государством и не спешила расставаться с ней – по крайней мере, до некоторой поры. Дело было и ещё кое в чём – в священной клятве, которую принцесса когда-то дала Даран – но об этом Таик предпочитала не вспоминать.

Госпожа Агайя же первым утренним указом получила должность Первой Советницы, но стало ли это достаточной для её честолюбия наградой, понять было совершенно невозможно – на бледном, круглом, не молодом и не старом лице её не отражалось решительно никаких эмоций.

– Ознакомьте меня с делами всех тех, кто был арестован сегодня ночью, – приказала Таик. – Особенно меня интересует господин Санья. Я желаю досконально разобраться в его истории.

Она знала, что у Хайнэ Саньи был только один брат – приёмный, в жилах которого не текло ни капли божественной крови, и поэтому не испытывала по отношению к Хатори той ненависти, которую питала к остальным членам этой семьи, но после слов Онхонто она не могла оставить всё на самотёк.

Госпожа Агайя вернулась к ней через час с докладом, закончив который, добавила:

– Что же касается господина Хатори Санья, то я осмелюсь предложить вам поговорить о нём с одним человеком, который заинтересован в его деле не меньше Светлейшей Госпожи.

– И кто этот человек? – спросила Таик резко.

– Мой брат.

– Твой брат? – Императрица криво усмехнулась, вспомнив бледного молодого человека, которого сделала Главным Астрологом в угоду Агайе и вопреки существовавшим традициям. – И что же он собирается мне рассказать о господине Санье? Истолковать его гороскоп? – В звёзды она верила не больше, чем в силу жриц и в Богиню. – Почему это вообще его интересует?

– Он не любит этого человека, – помедлив, ответила госпожа Агайя.

–  Что ж, пускай, – согласилась Таик. – Я встречу твоего брата в Зале Советов.

Несколько минут спустя она приняла Главного Астролога в окружении свиты.

– Осмелюсь просить у Вашего Величества личной аудиенции, – почтительно проговорил тот, опустившись на колени перед её креслом.

Таик подумала, что этот человек, хоть и прикрывается безупречной вежливостью, в глубине души своеволен, нагл и абсолютно не почтителен. В первое же свидание с взошедшей на престол Императрицей просить для себя особой привилегии говорить с ней с глазу на глаз?

Он явно думал о себе высоко.

Тем не менее, Таик исполнила его просьбу.

– Что ж, теперь говорите мне всё, что можете сказать, – потребовала она, оставшись с Главным Астрологом наедине.

– Господину Хатори Санья предъявлены два обвинения: переодевание в женщину и связь с вероотступниками, поддерживающими учение Милосердного, в доме которых он был обнаружен, – монотонно сообщил господин Астанико.

– Еретик? – задумчиво проговорила Императрица.

Она подумала, что предпочла бы видеть у столба на площади казней другого Санья, чистокровного, но, в конце концов, всё равно приятно будет увидеть, как корчится в языках пламени человек, который носит это имя.

– Что ж, значит, его судьба решена, – пожала Таик плечами. – Преступление против религии карается огненной казнью. Если он действительно виноват, то имя Санья его не спасёт.

– Ваше Величество, – Астанико, по-прежнему стоявший перед её креслом на коленях, вдруг вскинул голову. – Осмелюсь предположить, что господин Хатори невиновен.

Императрица вздрогнула.

– Так вы его… защищать пришли?! – воскликнула она.

Всё это совершенно не согласовывалась со словами Агайи, и Таик почувствовала скорее изумление, чем гнев.

Но Астанико не ответил на этот вопрос.

– Имею смелость предположить, что господин Хатори всего лишь выполнял поручения своего брата, – твёрдо сказал он. – Я совершенно уверен в том, что это господин Хайнэ является последователем запрещённого учения Милосердного, а вовсе не его названный брат.

Таик оторопела.

Она вспомнила мысли, которые пришли ей в голову, когда она застала калеку в постели своего мужа. Наутро она отказалась от своих намерений, посчитав их смешными и глупыми, но ненависть по отношению к Хайнэ никуда не делась, подогреваемая в ней сразу с нескольких сторон.

– Есть ли какие-нибудь доказательства? – спросила Императрица глухо.

– Доказательств нет, – подтвердил её опасения Главный Астролог. – Разве что если… кто-нибудь из них двоих признается.

Таик молчала и думала разное. Думала о том, что больше всего на свете желала бы казнить Санью, любого из них, по обвинению в государственной измене, но также и о том, что это будет не так-то просто. Сжечь на костре рыжеволосого Хатори, который не является высокорождённым, и которого действительно застали в доме вероотступников – это одно, а сжечь чистокровного Санью, да ещё и на основании неподтверждённых домыслов – совсем другое. В таком случае она и впрямь рискует потерять всех своих сторонников из числа знати – всех тех, кто не рискнул примкнуть к Эсер Санье, а остался с ней.

– Госпожа, – вдруг позвал Главный Астролог, и глаза его странно полыхнули в полумраке, царившем в зале. – Позвольте мне быть обвинителем по этому делу.

Таик вздрогнула от неожиданности.

– Вам? Вам, мужчине? – с невыразимым  презрением спросила она. – Да вы, очевидно, совсем потеряли разум!

– В древности были прецеденты, – поспешно проговорил Астанико. – Я читал исторические труды Верховной Жрицы Аста Аннан, в которых она упоминает, что должность придворного Главного Астролога ближе остальных к священному сану жрицы, и поэтому были случаи, когда мужчины, занимавшие это место, участвовали в судебных разбирательствах. Да, я знаю, что сейчас наука толкования звёзд находится в большом упадке, но позвольте мне доказать Вашему Величеству – и всему народу – что и в настоящем может сыскаться человек, который достоин чести быть наравне со жрицей, – он смиренно потупил глаза, а потом вдруг понизил голос. – Позвольте мне быть обвинителем по делу Хатори Саньи, и я постараюсь добиться того результата, которого желает Светлейшая Госпожа.

Таик замерла в своём кресле.

Негодование к самонадеянному выскочке, который к тому же посмел заявить, что знает, какого именно результата она хочет, боролось в ней с желанием погубить калеку. С желанием погубить всех Санья разом.

И это желание перевесило.

– Что ж, извольте, – медленно и глухо проговорила она. – Я подпишу указ. Если вы так уверены в том, что именно Хайнэ Санья – вероотступник, то докажите это. В противном случае не ждите от меня ничего хорошего.

– Смиренно благодарю мою Госпожу. – Главный Астролог вновь распластался перед креслом Императрицы.

Когда он ушёл, Таик поднялась на ноги и, тяжело ступая, отправилась в то место, в котором должна была бы быть с самого утра – в Храм, где находилось сейчас тело её усопшей матери.

Девушки у входа дали ей в руки зажжённую свечу и ветку священного дерева абагаман, накинув ей на голову полупрозрачную траурную накидку.

Таик остановилась в центре огромной, тёмной, облицованной мрамором залы и вгляделась в тело, накрытое белоснежной тканью.

Последний раз она видела свою мать в лучшем случае год назад, и теперь не чувствовала почти ничего, но всё же смутные воспоминания закружились в её голове.

Она вспоминала, как была совсем маленькой девочкой, и тогда мать, красивая, весёлая, добрая представлялась ей чем-то совершенно невероятным – образ матери совершенно сливался в её сознании с образом  Великой Богини.

Мать собирала во дворце всех самых талантливых и умных людей государства, она задавалась целью поднять науку, искусства, ремёсла, вводила новшества, принимала при дворе – впервые за несколько столетий – иностранных послов.

Сад всегда был полон огней, шума, золота, смеха.

Таик помнила всё это, как сквозь сон.

«Народ обожает Императрицу, – говорили тогда маленькой принцессе. – Ведь ваша матушка – истинно вторая Игнасес Добрая».

Игнасес Добрая была одной из Императриц древности, известная своими милостями по отношению к подданным.

«Обожает, как же, – губы Таик презрительно скривились. – Как только Эсер Санья бежала из дворца, прихватив награбленное у Императрицы золото, и обосновалась на западе, так народ стал обожать её. Народ – это дворовые псы. Кто их кормит, того и любят. А если любимый хозяин заболел или попал в несчастье, они тут же вцепятся ему в руку и прогрызут до кости. Я ненавижу собак».

С этими мыслями она приблизилась к телу усопшей.

По периметру зала стояли жрицы с такими же, как у неё, зажжёнными свечами в руках – в одной из них Императрица узнала Иннин Санью.

Взгляд её заскользил по фигуре девушки.

«Знаешь ли ты, – думала Таик, – что это ради того, чтобы ты стала Верховной Жрицей, Даран однажды предала мою мать и загубила в её душе последний всплеск света и разума? Кто знает, что бы могло быть, если бы матушке тогда предоставили возможность действовать по её воле… Но теперь уже поздно думать об этом. Теперь всё кончено».

Она подошла ещё ближе к центру зала.

«Верили ли вы в Великую Богиню, матушка? – думала Таик, глядя на статую Аларес, у ног которой покоилось тело, и вспомнила многочисленные пышные церемонии, проводившиеся в Храме в дни её детства, вспомнила щедрые дары, которые Имератрица сама подносила Богине. – Очевидно, да… Но разве спасла вас Она от безумия и всего, что за этим последовало?»

И вдруг Таик вспомнилось ещё кое-что – одна фраза, которую она, очевидно, услышала в далёком детстве, а потом забыла.

«Эсер Санья притворялась подругой Вашей Матушки, – сказал когда-то кто-то. – А потом погубила её своим чёрным колдовством. Это страшная женщина, настоящий демон Хатори-Онто во плоти».

«Так вот оно что! – Таик вскинула голову. – Колдовство или не колдовство, но Санья стали причиной всего. Они погубили мою мать, а я погублю Санья. А потом, возможно, Санья погубят меня, – внезапно пронеслось в её голове, и она вновь повернулась к Иннин. – Возможно, это будет именно эта Санья, единственная оставшаяся в живых, поскольку её я не могу уничтожить, будучи связанной клятвой. Кто знает, может, эта клятва и станет причиной моей гибели, может быть, эта женщина однажды убьёт меня в отместку за членов своей семьи…»

Ей вдруг стало почему-то смешно.

«Что ж, так тому и быть, – подумала Таик в каком-то злом, торжествующем веселье. – Есть ли мне дело хоть до чего-то, есть ли смысл хоть в чём-то? Я убью Санья, Санья убьют меня… И пусть после этого Астанис утонет во мраке раздора, хаоса, ненависти и безумия. Я утоплю эту страну в крови».

Жестоко улыбнувшись, Императрица загасила рукой свою свечу и, невидимая в полутьме, затряслась в приступе беззвучного смеха.

Глава 15

Поздней ночью следующего дня Иннин удалось проникнуть в камеру, в которой держали Хатори. Никаких скидок на знатное имя для него не сделали – бросили в темницу на подземном этаже, опоив обездвиживающим зельем, и оставили лежать на сыром полу.

Иннин наклонилась к нему и заставила приподнять голову.

В глубине его тускло мерцавших глаз, сейчас казавшихся не гранатово-алыми, как обычно, а мутно-коричневыми, всё же светилось что-то – отчаянное усилие перебороть силой воли действие отравы, замутившей сознание и связавшей тело невидимыми верёвками.

Смотреть на это было больно.

И в то же время Иннин была почти что зла на него – как, как он мог позволить себя схватить? Она вспоминала рыжеволосого мальчишку, каким он был восемь лет назад, мальчишку, который бегал быстрее ветра и спрыгнул однажды со Срединной Стены, не разбившись, и воображение её отказывалось представлять, что Хатори мог быть застигнут врасплох и так просто дался в руки стражникам.

– Пей, – сказала она, поднеся к его губам бутылек. – Это поможет. По крайней мере, ненадолго.

Тот выпил, и взгляд его спустя какое-то время прояснился.

– Что произошло? – не выдержала Иннин. – Как это могло случиться?

Хатори приподнялся, опираясь на руки, и посмотрел куда-то в сторону.

– Это было… так глупо, – сказал он, помолчав. – Я совершил глупость. Но…

Он распахнул накидку, вытащил из-за пазухи что-то белое и посмотрел на Иннин странным, как будто бы растерянным взглядом. Та пригляделась и увидела птицу – точнее, тельце птицы с приоткрытым клювом и скрюченными лапками.

– Это была птица Хайнэ, – проговорил Хатори с горечью. – Та, которая пропала восемь лет назад. Я так хотел найти её для него. Так хотел вернуть её ему. Но у меня ничего не получилось. И теперь уже никогда не получится.

Лицо его страдальчески искривилось, и он опустил голову.

В груди у Иннин что-то заныло, горло на мгновение сдавил болезненный спазм.

– И ты… ты был так расстроен, что не смог ускользнуть от погони? – спросила она осторожно.

– Я был в доме у женщины, которой принадлежит птица, – сказал Хатори. – К ней ворвалась стража. Она успела скрыться. Я бы тоже успел, но одна из птиц кинулась на стражника, попытавшись заклевать ему лицо, и он свернул ей шею. Вот эта. Птица Хайнэ. Я думал, что смогу ещё что-то сделать. Я не верил, что она может просто так умереть. С тех пор, как я увидел её, я был уверен, что рано или поздно верну Хайнэ эту птицу. Я был готов ради этого мир перевернуть. Но что я могу сделать со смертью? Ничего. Я знаю, что это глупо.

Иннин видела, что его рука, сжатая в кулак, чуть дрожала, и ей владело странное чувство, похожее на изумление – ей казалось, что она увидела его впервые.

«Но как это глупо, – пыталась убедить себя она. – Его собираются сжечь на костре, а он страдает из-за птицы. Это всё, что его волнует! Он… он легкомысленный…»

В её внутренний монолог внезапно вклинился новый голос:

«А ещё он говорит, что был в доме у женщины. Снова женщина! И мне он тоже предлагал быть его любовницей, бесстыжая свинья…»

Так она стояла, разрываемая восхищением, негодованием и глупой, постыдной ревностью, на которую не имела ни малейшего права – ни перед ним, ни перед собой – и больше всего ей хотелось заплакать, как маленькой девочке.

Устав бороться с собой, Иннин опустилась на пол рядом с Хатори.

– Знаешь, – сказала она, глядя в сторону. – Сегодня я тоже впервые увидела смерть. Я держала в руках меч, которым Госпожа рубила головы. Я принесла его ей, а после отнесла обратно, окровавленный. Даран посмеялась надо мной, заявив, что я должна быть благодарна за то, что это не меня заставили совершать казни, но что рано или поздно мне придётся сделать и это тоже. Что сильный человек не должен бояться смерти, не должен бояться ничего вообще, и что ни одно событие, каким бы чудовищным оно ни казалось, не должно выводить его из равновесия. Так она сказала.

Иннин замолчала, утаив те слова, которые хотелось произнести ещё больше – о том, что смерть, кровь и безумие Императрицы не испугали её, но сотворили нечто худшее: ей захотелось бежать. Бежать от смерти, крови и безумия туда, где есть жизнь, чистое небо над головой и любовь.

Она промолчала, не сказав о том, что весь день вспоминала те часы, которые провела с Хатори на крыше, и думала о том, что если бы тогда согласилась на его предложение бежать вместе с ним и с братом, то теперь опасность не грозила бы ни ему, ни Хайнэ.

Она не сказала ничего из этого, но боялась – или надеялась? – что Хатори понял всё и без слов.

– Ты сильная, – сказал он, взяв её за руку.

– Ерунда, – проговорила Иннин глухо, однако крепко сжала его пальцы. – Я просто жалкое ничтожество. Но лучше не будем об этом. Я пришла, чтобы поговорить о деле. Нам нужно решить, как быть дальше, потому что ситуация складывается опаснейшая.

Она рассказала Хатори о том, что его обвинителем будет Главный Астролог, который явно постарается добиться самого строгого приговора, и что обвинение ему предъявлено наитягчайшее – преступление против религии.

– Я буду всё отрицать, – пообещал Хатори. – Разве есть у них какие-то доказательства, кроме того, что я оказался в доме, по-видимому, подозрительной женщины? В конце концов, скажу, что она моя любовница, и я пришёл к ней на свидание.

– А это не так? – не удержалась Иннин.

Хатори посмотрел на неё непонимающим взглядом.

– Нет, – сказал он удивлённо. – Конечно, нет. Почему ты так подумала?

Иннин поспешно отвернулась, чтобы скрыть глупую улыбку, которая сама собой появилась на её губах.

– Ладно, – сказала она. – Но что, если они найдут эту женщину, и она опровергнет твои слова?

– Не найдут, – уверенно заявил Хатори. – Она – великая волшебница и чародейка, если она этого сама не захочет, никто её не найдёт.

Иннин вздрогнула всем телом.

Она поднялась на ноги и отвернулась, делая вид, что поправляет одежду, чтобы не показывать, какое впечатление произвели на неё его слова.

– А… вот как, – пробормотала она, не глядя на Хатори. – Что ж, хорошо, если так.

Она ушла, однако фраза Хатори продолжала звучать у неё в ушах, вызывая чувство, которое бывает у человека, неожиданно узнавшего о том, что кто-то другой исполнил его детскую мечту, от которой он сам успел отказаться.

«Волшебница и чародейка, – думала Иннин. – Разве всё это существует? Магия жриц – и в самом деле просто миф. Даран ничему нас не учит, кроме того, чтобы быть равнодушными существами, озабоченными только властью. Когда придёт время, она скажет, что никакой магии нет, но к тому моменту нам будет уже всё равно, потому что мы превратимся в винтики созданного много сотен лет назад механизма».

Сама не зная, зачем, Иннин пошла в Храм, в котором всё ещё покоилось тело усопшей Императрицы.

Сменив одну из жриц, которые должны были находиться возле тела в течение трёх суток, она прислонилась к мраморной стене и устало закрыла глаза.

Думать ни о чём не хотелось, и поэтому она попыталась просто воскресить в памяти ощущение – тёплая черепица крыши вместо холодного мрамора, ласково светящее солнце вместо полумрака сумрачной залы и дыхание живого человека у себя над ухом вместо мучительной близости покойницы.

Разве мог хоть один человек в здравом уме предпочесть второе первому?

Иннин грустно усмехнулась.

«Бежать… Бежать отсюда, пока не поздно», – промелькнуло в её голове, но она заставила себя смирить эти мысли и вернулась к воспоминаниям.

Тёплая черепица крыши…

Она почувствовала, что сползает по стене вниз и закрывает глаза, и хотела было бороться с собой, но сон, неожиданный и яркий, моментально сменил реальность.

Иннин вдруг увидела огромный, ярко освещённый зал, наполненный людьми в парадной одежде, и в центре его – Светлейшую Госпожу, ту самую, которую она видела в последний раз с растрёпанными волосами и с мутным взглядом помешанной. Теперь ей было лет тридцать, и вид у неё был гордый и величественный, но отнюдь не надменный – она была высокой, статной женщиной с правильными, яркими чертами лица и тёплой, покровительственной улыбкой. Тёмные волосы её были подняты наверх, убраны в какой-то немыслимый головной убор золотого цвета и ниспадали на спину и плечи тяжёлыми волнами.

– Друзья, – сказала Императрица, обращаясь к присутствующим, и Иннин вздрогнула: прежде ей не представлялось возможным, чтобы Госпожа назвала подданных таким словом. – Думаю, никто из нас не станет спорить с тем, что Ранко Санья – наш самый дорогой гость, непревзойдённый поэт и музыкант, любое творение которого становится редчайшей жемчужиной для истинного ценителя искусств и прекрасной усладой для ушей простого человека. Ранко Санья – это человек, который создаёт мечту. И сегодня мы собрались здесь, чтобы послушать новое произведение, которое он создал для игры на цитре.

Она улыбнулась довольной, торжественной улыбкой человека, который позвал в свой дом гостей, чтобы показать им сокровище, равного которому нет во всём мире, и счастливым обладателем которого он стал по большой милости судьбы.

Слуги раздвинули занавес, закрывавший заднюю половину зала, и человек, которого Иннин однажды уже видела в своих воспоминаниях, шагнул к собравшимся.

– Не думаю, что заслуживаю столь лестной похвалы, которой наградила меня Госпожа, – он улыбнулся мягко, но без излишней скромности. – Однако не буду скрывать, что она мне приятна. К сожалению, я не умею говорить очень хорошо и складно перед большим количеством людей, поэтому мне придётся обойтись без вступительной речи, но я постараюсь сделать так, чтобы вместо меня говорила музыка. Вслушайтесь в голос цитры, друзья. На самом деле, он намного более приятен, чем мой, и это я служу её инструментом, а вовсе не наоборот.

С этими словами Ранко Санья устроился на подушках, положив к себе на колени цитру, и принялся играть.

У Иннин заныло сердце – и от звуков его волшебной музыки, и от того взгляда, которым Ранко смотрел на цитру. Он смотрел на неё, как на любимую сестру или возлюбленную, он разговаривал с ней взглядом, приветливо спрашивал о жизни, просил рассказать о своих мечтах, и этот неслышный разговор, невидимая ласка возлюбленных и становилась музыкой.

Эта музыка была – сама любовь.

Иннин оторвалась взглядом от Ранко и заставила себя посмотреть на других собравшихся.

Позади кресла Императрицы стояли несколько женщин, и среди них Иннин увидела ту, в которой узнала Даран. Узнала – и содрогнулась, до того яркой, непривычной внешностью та обладала в молодости. Это была внешность Санья – белоснежная кожа и иссиня-чёрные волосы, тёмные глаза, но в облике молодой Даран этот контраст был, казалось, доведён до такого предела, что глазам было больно смотреть. К_н_и_г_о_ч_е_й_._н_е_т Вид у неё был гордый и чуть насмешливый – она обводила глазами гостей и посмеивалась над ними, угадывая их мысли. А думали они, несомненно, вот что: «Вот перед нами стоит женщина, самая красивая женщина во всём Астанисе, и выставляет свою удивительную, невозможную красоту напоказ. Казалось бы, протяни руку – и дотронься, но это страшная иллюзия, потому что дотронуться до этой женщины нельзя. Она выбрала путь жрицы, и пусть её облик сводит с ума сотни мужчин, никогда она не удостоит своей лаской ни одного из них… Эта женщина создана для того, чтобы убивать, и немало сердец разорвётся от тоски по ней».