Текст книги "Пророк, огонь и роза. Ищущие (СИ)"

Автор книги: Вансайрес

сообщить о нарушении

Текущая страница: 45 (всего у книги 53 страниц)

Сама Иннин к простонародью большой неприязни не питала. Особой любви, впрочем, тоже, но всё же почти инстинктивная брезгливость, которую испытывало большинство аристократов к низкорожденным, была ей незнакома. Иногда она думала, что это случилось благодаря тому, что они с Хайнэ провели детство вдалеке от столицы; родители мало занимались их воспитанием и не успели внушить им подобающих принципов. К тому же, госпожа Ниси сама взяла в мужья человека из простонародья – ей ли было учить детей презрению по отношению к людям незнатного происхождения.

Но иногда Иннин казалось, что всё дело в том, что она Санья. Санья не делили мир на знатных и незнатных, как все остальные, – они делили его на Санья и не-Санья. Любой человек, в котором не текла божественная кровь, был ниже их по определению, и уже имело не столь большое значение, насколько именно ниже… Это приводило одновременно и к величайшей гордости, и к специфическому великодушию. Не зря же Эсер Санья в своей провинции первой допустила людей незнатного происхождения к довольно высоким должностям, исповедуя принцип «способности и усердие значат больше, чем известная фамилия». И всего лишь за двадцать лет  Канси превратилась в одну из богатейших и процветающих провинций во всей стране, своеобразное «государство в государстве», территория которого, выкупаемая Эсер у нуждавшейся в деньгах Императрицы, постоянно росла… Жители Канси, по слухам, боготворили свою правительницу, которая, хоть и обладала поистине демоническим характером, но со своими подданными и преданными ей сторонниками была ласкова и милостива.

«Может быть, мне поехать в Канси? – задумалась Иннин, неспешно прогуливаясь по улицам Аста Энур. – Теперь меня ничто здесь не держит, а там собрались почти все наши родственники».

Единственным препятствием служил разрыв между Эсер и остальной частью семьи, но Иннин полагала, что причиной этому был отказ Даран присоединиться к родственнице и её желание остаться в столице. Вероятно, Эсер не отказалась бы принять бывшую ученицу и племянницу гордой Верховной Жрицы, если бы та постаралась уверить её в своей преданности…

Но стоило ли менять иго одной властолюбивой Санья на иго другой?

Иннин не была уверена.

Размышляя об этом, она неспешно бродила по кварталу, дома и сады в котором были обустроены, быть может, с меньшим вкусом, чем у людей, обладавших благородной кровью, но с большим усердием.

Она зашла в одно из помещений, весь нижний этаж которого был приспособлен под торговлю шёлком – отрезы тканей золотистого, фиолетового, тёмно-красного и других цветов с самым разным рисунком, вышитым и набивным, ярко блестели в лучах полуденного солнца, косо падавших сквозь приоткрытый деревянный ставень.

Иннин не торопилась. Она медленно ходила вдоль прилавков, щупая и разглядывая ткань, в то время как другие покупатели – чаще слуги, нежели сами господа, приходили и уходили, иногда с пустыми руками, а иногда унося с собой рулоны шёлка.

Но вдруг, обходя просторное помещение в четвёртый, а, может, в пятый раз, Иннин увидела ещё одну женщину, которая, казалось, точно так же, как и она, не была подвержена суете остальных покупателей. Она стояла возле прилавка – неподвижная, как мраморное изваяние, закутанная в тонкую накидку из белоснежной ткани. И странное дело – Иннин была абсолютно уверена, что увидела эту женщину только сейчас, но ощущение было такое, будто она стояла здесь, не шевелясь и только чуть склонив голову над отрезом золотистой ткани, уже много часов подряд.

Иннин тоже замерла и почему-то почувствовала, как учащается её дыхание.

А затем произошло нечто странное: из-под пальцев незнакомки поползли тонкие зелёные ростки, на ходу выбрасывавшие листья и стебли со сладко пахнувшими бутонами. В несколько мгновений эти ростки опутали в помещении всё – потолок, стены, окна, двери, превратив лавку в подобие увитой цветами беседки. Бутоны распустились огромными белыми цветами и тут стали нежно-сиреневыми, пышными гроздьями, похожими на соцветия павлонии.

Покупатели ходили по помещению, обратившемуся в цветущий сад, и не обращали на это ни малейшего внимания. Со смешанными чувствами изумления и веселья Иннин проследила взглядом за одной из дам, щупавшей отрез шёлка – несколько лепестков с цветка, увившего светильник, упали ей прямо на ладонь, но она их даже не заметила.

А потом цветы вдруг преобразились в пламя, в одно мгновение охватившее лавку и окружившее Иннин стеной огня.

– Пожар! – хотела было закричать та, но, к ужасу своему, поняла, что не может ни открыть рта, ни пошевелиться, чтобы броситься прочь.

Впрочем, по-настоящему испугаться она не успела – уже в следующее мгновение пламя исчезло так же внезапно, как и появилось, и всё стало по-прежнему.

Женщина в белой накидке подняла голову и, бросив на Иннин быстрый взгляд, посторонилась.

– Вы, кажется, тоже желаете посмотреть эту ткань? – спросила она глуховатым голосом. – Извините, что заняла столько времени.

– Что это было?! – резко выкрикнула Иннин. – Цветы, пламя – что? Я видела!

И вдруг, к собственному изумлению, она почувствовала, что произнесла это, не раскрывая рта. Это был мысленный крик, хотя она собиралась говорить вслух – и в первое мгновение была уверена, что именно это и делает.

Но женщина её услышала.

Она подняла голову и, распахнув свои светло-фиолетовые, как лепестки недавней павлонии, глаза, посмотрела на Иннин в упор.

А потом развернулась и пошла прочь.

И тогда Иннин вспомнила. Точнее, воспоминание втянуло её в себя, будто, в водоворот, из которого она рухнула на дно собственного прошлого, как рухнула когда-то со Срединной Стены на базарную площадь Нижнего Города. Площадь, цветы, девочка с фиолетовыми глазами…

– Фокусы! Фокусы!

Сбросив с себя оцепенение, Иннин бросилась из лавки вслед за незнакомкой.

«Нет, теперь ты не уйдёшь, не уйдёшь, не уйдёшь!» – колотилось у неё в голове.

И она, в самом деле, не ушла.

Иннин, уверенная, что незнакомка, как и тогда, будет бежать прочь, чуть не натолкнулась на неё, остановившуюся посреди улицы и повернувшуюся к ней лицом. Иннин замерла, пытаясь отдышаться, всё ещё охваченная уже ненужным порывом: «Не уйдёшь! Не уйдёшь!»

Незнакомка медленно размотала ткань, которой прикрывала голову, сняла её и разжала пальцы. Ветер растрепал длинные белоснежные волосы, и унёс такой же белый платок куда-то далеко, на крыши.

Все мысли покинули голову Иннин. Что-то глубинное и животное поднималось внутри неё – это был инстинкт хищника, увидевшего другого хищника. Инстинкт воина, увидевшего врага, который многократно превосходит его по силам, и всё же решившего попытать удачу в, быть может, смертельной схватке. Инстинкт завоевателя, желающего победить и обладать.

И одновременно где-то вдалеке двенадцатилетняя Иннин в этот же самый момент продолжала изумлённо смотреть на показывавшую чудеса маленькую волшебницу, и чувство «ты не сможешь, не сможешь, не сможешь, ты никогда так не сможешь, как она!» разрывало её грудь огненной болью.

Сейчас этого чувства не было.

Не было вообще ни чувств, ни мыслей о том, что нужно делать, – что-то подсказывало, что-то вело, что-то заставляло действовать по чёткой схеме, и Иннин делала это без раздумий, как будто делала так всегда.

Она закрыла глаза, представляя ветер, и ураган понёсся на её противницу, сметая всё на своём пути, срывая с деревьев ветви, а с крыш – черепицу и закручивая их в гигантской воронке смерча.

Сила урагана была чудовищной, но то, что для противницы это ничего не значит, Иннин поняла почти сразу же – фигура её вдруг начала становиться всё прозрачнее, прозрачнее, как будто растворяясь в воздухе… Смерч прошёл сквозь неё, не причинив никакого вреда и, бессильно взвыв, обрушился на камни мостовой. Просочившись сквозь них, будто мутная дождевая вода, он сгинул где-то в дебрях канализации.

«Теперь её очередь», – подумала Иннин.

Точнее, надо было бы сказать «узнала» – кто-то как будто подсказывал ей негласные правила поединка, как прежде подсказывал, что нужно делать. Вкладывал эти знания внутрь неё. А, может быть, наоборот – доставал то, что было там всегда.

«Нет, у тебя две попытки, – услышала Иннин мысленный голос волшебницы. – Потому что ты слабее».

Иннин судорожно кивнула и стиснула зубы, вновь собираясь с силами.

К ней вновь вернулась способность мыслить, но и мысли были какими-то новыми – чёткими, быстрыми, как удар кинжала, направленными лишь на одну цель.

«Прямая атака против неё недейственна, – думала она, не сводя глаз с волшебницы. – Я попробую по-другому».

И Иннин обхватила себя руками.

– Холодно, – сказала она, стуча зубами и стараясь представить, будто она и впрямь очень сильно замёрзла. – Здесь холодно, очень холодно! Гиблая стужа!

Всё стало покрываться льдом; с неба хлопьями повалил снег.

Почувствовав, что дальше всё произойдёт и без её участия, Иннин расцепила руки. Тепло вновь вернулось к ней, в то время как всё окружающее продолжало замерзать, погружаясь в ледяной зимний сон.

«Я когда-то тоже устраивала этот трюк», – вдруг пронёсся в голове Иннин голос волшебницы.

И она, вместо того, чтобы попытаться разогнать стужу, как рассчитывала Иннин, присоединила свои усилия, так что корка льда, уже успевшая покрыть стволы деревьев, ограду заборов и стены домов стала становиться всё толще и толще.

На этот раз Иннин задрожала от реального холода и поняла, что проиграла.

Но было и нечто хуже, нежели её поражение – неминуемый ответный ход.

«У меня ведь есть слабое место, по которому она легко ударит!.. – вспыхнуло у неё в голове, и она, побледнев, инстинктивно прикрыла живот. – Ребёнок…»

Внутри начал подниматься страх, и Иннин подавила его большим усилием воли, инстинктивно понимая, что страхом подпишет себе смертный приговор.

Подняв голову и выпрямившись, она стала ждать ответный удар.

Но ответного удара не последовало.

Вместо очередного этапа поединка, Иннин вдруг обнаружила себя идущей по весеннему саду под руку со своей противницей. Белоснежные лепестки цветущей вишни сыпались им под ноги, и Иннин смеялась, ощущая легчайшие прикосновения к своей коже – ей было весело и хорошо.

Вдалеке она увидела беседку, в которой сидели двое, и интуиция сразу же подсказала ей, кто это.

Отпустив локоть своей подруги, Иннин бросилась вперёд и, растолкав со смехом обоих братьев, уселась между ними, положив голову Хатори на плечо.

– Иди сюда! – позвала она волшебницу. – Иди сюда, я познакомлю тебя с моим братом!

Она пихнула в бок Хайнэ, который сразу же стал пунцовым, как маковый цвет. Этот Хайнэ был здоров и красив, но всё так же стеснителен до женского пола, как в двенадцать лет, и это несказанно забавляло Иннин.

– Ну, она тебе нравится? – заговорщически спросила она, наклонившись к брату, и тот побагровел ещё больше.

Волшебница вошла в беседку и остановилась напротив их троих.

Хайнэ, сделав нелепую попытку вскочить и, видимо, убежать, замер на месте, вжимаясь в стену беседки.

– Он просто смущён, – объяснила Иннин. – Он стеснительный, но хороший.

– Я знаю, – кивнула волшебница, улыбнувшись.

Тогда Хайнэ, чуточку расслабившись, поднял голову и сделал попытку робко улыбнуться в ответ.

Волшебница взяла его под локоть и повела куда-то прочь из беседки.

Иннин удержала Хатори, рванувшегося вслед за ними.

– Не мешай им, – сказала она. – У них всё будет хорошо.

– Что они будут делать вместе? – недоверчиво спросил Хатори.

Иннин задумалась – и вдруг поняла ответ.

– Ты разве не слышишь? – улыбнулась она. – Он рассказывает ей свои сказки. А она – она воплотит их в реальность.

Она закрыла глаза и долгое время наслаждалась тишиной.

Потом волшебница вернулась под руку с Хайнэ и села рядом с ним на скамью.

Где-то далеко, за границами весеннего цветущего сада, вздымались к небу языки багрово-красного пламени, пожирая, может быть, всю страну, но им четверым было хорошо в цветущем, благоухающем и белоснежно-белом саду, и не было ничего в мире, что могло бы нарушить их чувства – спокойствия, радости, уединения и сплочённости одновременно.

– Пусть даже весь мир погибнет, – прошептала Иннин, держа Хатори и брата за руки. – Мы сотворим из его обломков новый. Ведь мы – волшебники, все четверо…

И её охватило щемящее чувство любви, печали и тоски по невозможному – тому, что должно быть, но никогда не сбудется.

Медленно придя в себя, она обнаружила, что стоит в одиночестве посреди улицы.

Рядом уже никого не было, но Иннин ни на мгновение не сомневалась, что то, что с ней произошло, не было ни сном, ни галлюцинацией.

Всё ещё чувствуя лёгкую слабость в коленях и след от болезненной тоски в сердце, Иннин побрела вперёд. Прежнее лихорадочное возбуждение схлынуло, оставив после себя пустоту и печаль.

«Что это было? – неслось в её голове. – Что она мне показала? Это – то, чего я хочу на самом деле?»

Чтобы отвлечься от этих мыслей, Иннин решила съездить во дворец. Ей хотелось всё-таки проведать сестру – к тому же Хайнэ дал ей с собой письмо к Онхонто, полагая, что таким образом оно быстрее доберётся до адресата. Иннин не обещала вручить послание лично, но сейчас ей почему-то захотелось это сделать.

С некоторым опасением она приблизилась к тем воротам, проходить через которые имели право лишь жрицы. Даран не разоблачила её публично, но значило ли это, что ей по-прежнему не запретили вход?

Однако сомнения оказались напрасными – её пропустили, не сказав и слова.

«Даран, вероятно, полагала, что я вернусь, – подумала Иннин со смешанными чувствами. – Поэтому и поступила так».

Хотелось ли ей увидеть бывшую учительницу? Иннин считала, что нет, но ноги почему-то сами собой несли её в те места, где была возможность её встретить.

«Она ведь всё равно узнает о моём посещении, потому что она знает всё, – сказала себе Иннин. – А, значит, лучше сказать ей всё сразу. Не хочу, чтобы она думала, будто меня привела сюда тоска по этим местам или что-то такое».

– Это вы, – неискренне удивилась она, увидев Даран. – Никак не ожидала вас здесь встретить.

Та остановилась, бросив на неё какой-то странный взгляд вскользь.

– Ты… – сказала она.

– Я пришла вовсе не для того, чтобы вернуться, как вы могли бы подумать, – поспешно перебила её Иннин и чуть усмехнулась. – У меня всё хорошо, и я вполне счастлива. И, хоть я и не могу рассчитывать на помощь жриц, как другие женщины, ожидающие ребёнка, это не оказалось такой уж большой проблемой. Я легко переношу моё положение, превосходно себя чувствую… Так что даже прихожу к выводу, что «непреложная истина», будто лишь благодаря стараниям жриц дитя может появиться на свет – это ложь. Очередная ложь из того клубка вранья, которое окружает слово «жрица», – добавила она, не удержавшись.

Но Даран не приняла вызов.

Она молчала, и взгляд её казался каким-то тусклым, а лицо – постаревшим.

Иннин не хотелось связывать эту перемену в её внешности с собственным уходом. В конце концов, разве это могло иметь для всесильной Верховной Жрицы такое значение? Нет, никогда.

– Судя по твоему виду, тебе осталось около полутора месяцев, – наконец, заметила Даран сухо. – Я пошлю к тебе пару жриц, когда срок приблизится.

– Нет, я в этом не нуждаюсь, – возразила Иннин. – Я буду рожать сама.

Она сказала это и похолодела – Хайнэ рассказал ей однажды о картине, увиденной в больнице для бедных, о том, какие крики он там услышал.

– Ты испытаешь чудовищную боль, – предупредила её Даран. – Ты возненавидишь своего ребёнка за это.

Иннин не подала и виду, что эти слова напугали её ещё больше.

– Без боли нет жизни, – холодно заявила она. – Всё живое растёт через боль.

– Сходи в Храм, – предложила ей Даран перед тем, как развернуться и уйти. – Помолись.

«Помолиться о том, чтобы остаться в живых?.. – мысленно закончила за неё Иннин и, стараясь не поддаваться страху, стиснула пальцы одной руки в кулак. – Нет, всё будет хорошо. Я в этом уверена».

Тем не менее, в Храм она всё-таки пошла – Иннин не считала, что, сняв с себя одеяние жрицы, отказалась также и от своего вероисповедания. Нет, это было не причём.

Внутри было темно и тихо; солнечные лучи, с трудом пробиваясь сквозь небольшую витражную часть в куполе, падали свысока снопом тёмно-золотистого света, мягко окутывающим Аларес, прекрасный лик которой был грозен, но сейчас, в таком освещении казался почти милостивым и даже немного печальным.

Когда глаза Иннин немного привыкли к темноте, она увидела, что в Храме нет никого, кроме одного-единственного человека, стоявшего рядом со статуей. Иннин видела его в профиль, облачённого в наряд, даже более роскошный, чем у Императрицы, усыпанного драгоценностями, с волосами, заплетёнными в толстую косу, которая была увита самыми яркими и благоухающими цветами. Рядом с огромной статуей Богини, он казался жертвой, принесённый на её золотой алтарь.

Но вот солнечный луч скользнул по лицу Онхонто, и картина тотчас изменилась.

Он больше не казался жертвой, но – творением одной из пар золотых рук, простёртых к нему; творением Богини, терпеливо выбиравшей из пространства и из тел стихий самые прекрасные элементы, чтобы создать себе супруга, равного которому не будет среди людей; чтобы создать человека, на котором взгляд её испепеляющих глаз  сможет отдохнуть и подёрнуться мягкой дымкой; того, кого она, бесконечно одинокая в своём могуществе и величии, сможет полюбить. Иннин вспомнила свой разговор с Хатори в Арне; сейчас эти слова казались как нельзя более подходящими.

А Онхонто медленно поднял руку и коснулся одной из рук Аларес, в которой та сжимала свой меч – символ справедливости и кары для тех, кто не желает подчиняться  божественным законам.

Это было вопиющим святотатством – никто не имел права касаться Статуи, кроме Верховной Жрицы, да и той дозволялось делать это лишь во время церемоний один или два раза в год.

Иннин объяснила этот поступок незнанием Онхонто, но всё равно непроизвольно содрогнулась и подошла ближе.

Тогда он обернулся.

– Простите, – сказал он, опуская взгляд, но не голову. – Я знать, что не должен этого делать.

Значит, он всё понимал и, тем не менее, сознательно нарушил запрет.

Иннин не знала, как к этому относиться, но осуждать Онхонто не хватало сил – и потому, что она сама когда-то совершила кощунственный поступок, и потому, что находясь рядом с ним, как и остальные, она непроизвольно попадала под магию его взгляда, его голоса, его красоты.

Она могла понять свою младшую сестру, которая, увидев этого человека один-единственный раз в жизни, потеряла сон и покой и превратилась в бледную тень себя прежней.

– Простите, анкхен, – повторил Онхонто, обращаясь к ней, как к жрице – очевидно, он запомнил её лицо, когда им доводилось прежде несколько раз встречаться.

Тогда Иннин вышла из своего оцепенения.

– Нет-нет, – поспешно возразила она и низко поклонилась. – Я здесь не как жрица. Я Иннин Санья. Мы с Хайнэ брат и сестра, близнецы.

Она сказала это и замерла на мгновение, поняв, что впервые за семь лет снова назвала себя настоящим именем. Больше не безликая госпожа без имени, но Иннин, сестра Хайнэ. Санья.

Её охватили трепет и счастье, подсказавшие, что всё, что она сделала, было верным, и что её недавние слова Верховной Жрице вовсе не были преувеличением, как на мгновение показалось самой себе.

– Сестра Хайнэ? – повторил Онхонто, и лицо его осветила радостная улыбка.

Эффект от этого был умопомрачительный – без преувеличений, как будто солнце, вышедшее из-за туч, осветило серый пейзаж, в мгновение превратив его в чудную картину, наполненную красками жизни. У Иннин задрожали колени – эта ошеломляющая, невиданная, неземная красота сбивала с ног.

А он, обладавший таким оружием, рядом с которым меркли даже могущество и величие Богини, казалось, совсем не осознавал его; он был кроток и тих, смиренен и печален.

Несколько минут они молчали.

После Онхонто вдруг снова повернулся к статуе и скользнул странным взглядом по руке, сжимавшей рукоять меча.

– Вы знаете, Иннин, я прочитать легенду о том, что в древние времена Аларес имела земного мужа, – сказал он. – Она была свирепа и неукротима и подчинять своей воле всё, что находить на своём пути, но однажды столкнуться с ним. Она взять его, но он не быть её. Он никогда не сопротивлялся ей, но она считать его своим самым опасным противником, своим главным врагом, потому что он был первым, кого она полюбила. Однако она была бессмертна, а он смертен, и поэтому однажды в минуту опасности она спасла его, поставив под удар себя. «Я нашла свою погибель», – промолвила она, имея в виду своё поражение перед ним. Вот только слова её, которые всегда сбывались, облекаясь плотью, сбылись и теперь: в то же мгновение она умерла. Но муж, который любил её, хоть она никогда и не знала об этом, спустился за ней в Подземный Мир и вернул её обратно… С тех пор они были вместе. Она не стала менее властной, но он успокаивать её ярость своим кротким взглядом, и постепенно тот меч, которым она подчиняла всё себе, превратился в меч, дарующий справедливость, – Онхонто помолчал. – Но мне рассказывать, что Аларес была девой-девственницей, не имевшей мужа...

Во второй раз за этот день Иннин испытала ошеломление.

Указанная легенда была ей знакома – хотя, конечно, и не в такой интерпретации, которая явно имела современное происхождение: в древних сказаниях не уделялось слишком много внимания чувствам и переживаниям. Но истоки рассказанной Онхонто истории совершенно точно уходили корнями в запрещённые сантийские мифы, в которых Аларес, называемая в других источниках Аллария, была, во-первых, одной из многих, а, во-вторых, имела земных супругов. Откуда Онхонто мог узнать о них? Или Госпожа рассказала ему?

– Великая Богиня известна нам в двух ипостасях, – проговорила Иннин. – И первая из них – это изначальное творящее и бессмертное начало, которое будет пребывать всегда. А вторая – её земное воплощение, дева-девственница и волшебница, которая завещала собственный путь нам, жрицам. Она же передала первой из нас тайные знания…

Она замолчала, чувствуя странную неловкость от того, что приходилось говорить все эти вещи ему, чужеземцу, который за год пребывания в Астанисе так и не смог выучиться правильному, чистому языку. Понимал ли он её?

Но глубокий взгляд говорил, что понимал, и даже больше, чем следовало – от чего становилось ещё неуютнее.

– Впрочем, никакой легенды о том, что она имела земного мужа, я никогда не слышала, – закончила Иннин, покривив душой.

– Вот как. Что ж, значит, это просто красивая придумка… Рассказ, – заключил Онхонто, мягко улыбнувшись, и по этой улыбке невозможно было понять, поверил он или нет. – Я и прочитал это как рассказ, но, честно говоря, подумал, что он имел под собой основу. Значит, я был не прав…

Во взгляде его как будто скользнула затаённая скорбь, причин которой Иннин понять не могла.

Её больше волновало другое: человек, который сочинял подобные рассказы, был явно знаком с сантийскими мифами. И кто это был, неужели Хайнэ? Мало того, что скандальный эротический писатель, позже заподозренный в вероотступничестве – так теперь ещё и это?

Вспомнив о Хайнэ, Иннин отдала Онхонто его письмо.

Тот принял его с лёгкой улыбкой, в которой, однако, почудилось что-то болезненное, и спросил, как скоро она покидает дворец, и не сможет ли подождать, пока он напишет ответ.

Иннин ответила, что собиралась ещё проведать их с Хайнэ младшую сестру.

Тогда Онхонто неожиданно захотел пойти вместе с ней.

Желание это удивило Иннин, но она объяснила его для себя тем, что симпатия Онхонто к Хайнэ, очевидно, распространяется и на всех его сестёр.

Вскоре им удалось отыскать Ниту в саду, но та была не одна. В человеке, который, судя по их виду, только что о чём-то лихорадочно спорил с ней, Иннин, приглядевшись, узнала Тиэко Фурасаку – младшего брата Марик, легкомысленного юношу, который всё не желал учиться и думал только о развлечениях…

Впрочем, сейчас его вид, как и вид Ниты, претерпел решительные изменения. Он похудел, потускнел, осунулся – как будто взял на себя часть её скорби.

Иннин заподозрила любовную драму.

Вспомнив то, что она видела и слышала, она без особого труда восстановила картину событий и отношений: Тиэко был влюблён в Ниту с детства, но никак не решался признаться; та не воспринимала его всерьёз. Наконец, по совету старшей сестры, он предложил Ните спор и подтолкнул её к авантюре с проникновением во дворец, стараясь показать себя отчаянным и бесстрашным и тем самым вызвать интерес к себе, как к личности. Нита попала во дворец, увидела Онхонто и… все планы Тиэко пошли крахом. Несколько месяцев он, очевидно, терпел и мучился, глядя, как любимая девушка страдает по другому человеку, а теперь, не выдержав, сделал своё запоздавшее признание – но оно, увы, уже не могло чего-то изменить.

Иннин подошла к ним ближе и поздоровалась; Онхонто со своей свитой остался чуть в стороне.

С одной стороны, ей было неловко нарушать уединение Тиэко и Ниты в такой момент, с другой – судя по всему, этот разговор давался её сестре, и без того измученной своей любовной тоской, тяжело, и, вероятно, в глубине души она была благодарна возможности его закончить.

На лице молодого человека было написано отчаяние.

Вдруг Онхонто, который шёл позади Иннин и не имел возможности догадаться о том, что было известно ей, отделился от своей свиты и тоже шагнул к девушке.

Та, увидев его, замерла на месте. Глаза её расширились, и вся она как будто стала прозрачной – странное сравнение, но именно оно пришло Иннин на ум. Сестра её словно обратилась в одно мгновение в хрупкое стеклянное изваяние – тронешь кончиком пальца, и оно разлетится вдребезги.

И только прикосновение таких рук, как руки Онхонто, могло быть достаточно бережным…

Он дотронулся до её локтя.

– Нам никак не удаваться увидеться вновь, – сказал он. – А я хотеть сказать вам, что прочитал ваши рассказы, и они очень нравиться мне. Благодарю вас.

В этот момент ничто ещё не предвещало той кровавой драмы, которая разразилась несколько мгновений спустя, но сердце у Иннин неприятно ёкнуло.

Может быть, и не стоило Онхонто говорить этих слов, подумала она. Он, конечно, хотел поддержать девушку, но слова дружеской поддержки от человека, которого ты страстно любишь – это удар сильнее, чем слова ненависти. А если же Нита, не приведи Богиня, воспримет похвалу Онхонто как нечто большее, то будет ещё хуже…

Что подумала о словах Онхонто Нита, Иннин так никогда и не узнала.

Но зато стало ясно, что Тиэко воспринял произошедшее как надежду. Надежду – для Ниты, и окончательный крах – для себя.

Легкомысленный и немного безалаберный, он всегда жил одним моментом, напрочь забывая о том, что было до и будет после… Вот и сейчас он, очевидно, ни на мгновение не задумался о том, что счастливый исход для любви Ниты к Онхонто невозможен ни при каком раскладе, даже если бы эта любовь оказалась разделённой.

Но обо всём этом Иннин задумалась много позже.

Сейчас же Тиэко как-то странно покачнулся и, закусив губу, с большим трудом выговорил:

– Я желаю тебе счастья, Нита, и не буду тебе мешать…

Он занёс руку, в которой что-то блеснуло.

Онхонто первым понял, что юноша собрался сделать.

В то мгновение – или много позже? – Иннин поняла, что он не просто красив и наивно-добр. Что он много наблюдательнее, умнее и прозорливее в области человеческих чувств, чем можно было бы ожидать от бывшего крестьянского сына или прекрасной картины, призванной услаждать глаз и только. Что он, и впрямь, мог бы быть правителем – в ту пору во дворце ходили слухи, что теряющая, как и её мать, рассудок Императрица, чуть ли не всерьёз предложила своему мужу такую перспективу.

Однажды – много времени спустя – Иннин поделится этими соображениями с Хайнэ…

Но сейчас Онхонто бросился к Тиэко, схватив его за руку.

– Нет! – только и успел выкрикнуть он.

Лезвие кинжала ярко блеснуло в солнечных лучах.

Со стороны это, конечно, выглядело так, будто они борются друг с другом, будто кинжал направлен на Онхонто, а тот пытается остановить убийцу.

В мгновение ока от его свиты отделились две бледных тени – стражник и жрица, и оказались за спиной Тиэко. Мужчина схватил его за руки, женщина – всадила в горло тонкую булавку.

Юноша покачнулся; изо рта его потекла струйка крови.

В тот момент ещё никто не сообразил, что произошло непоправимое, кроме – опять! – одного только Онхонто.

– Что вы сделали?! – потрясённо спросил он.

– Этот человек задумал совершить на вас покушение, господин, – холодным, безразличным тоном доложила жрица.

– Нет же, это было недоразумение!

– Он посмел дотронуться до вас. У него в руках было оружие, – тем же тоном продолжала женщина, и было ясно, что ничто на свете не докажет ей собственной неправоты, а даже если и докажет, то ей будет до этого мало дела. – Мы имели совершенно чёткие указания на этот счёт.

Онхонто, очевидно, понял, что дальнейшие убеждения бесполезны, и лицо его переменилось.

– Отпустите его! – приказал он, да так властно, что этот неожиданный для него тон заставил изумиться и растеряться даже безразличную ко всему жрицу. – Я. Сказал. Отпустите немедленно!

Его приказание выполнили.

Юноша, которого, отпустив, лишили какой-либо опоры, сделал робкий, как будто связанный шаг вперёд и покачнулся.

Лицо его менялось на глазах, становясь всё более детским; во взгляде проступило что-то жалобное, испуганное.

Онхонто схватил его, поддержав.

– Это был… яд? – спросил Тиэко как-то растерянно. – Я сейчас умру?..

Иннин, не понаслышке знакомая с ядом жриц, знала, что он должен чувствовать – действие состава уже парализовало его и вот-вот вызовет остановку дыхания, но говорить он всё ещё может, также как и чувствовать, и всё понимать.

Глупая попытка самоубийства, о котором мальчишка, в глубине души, и не думал по-настоящему, и не смог бы его совершить, но – получилось вот так…

«Всё хорошее, что я стремлюсь сделать, неизменно приводит к своей противоположности, – много позже напишет Онхонто в своём дневнике. – Такова моя сущность. Моя участь, назначенная мне богами. Может быть, это кара. Может быть, я просто орудие в руках судьбы, чтобы показать людям что-то, чего я не знаю сам. Но…

Я Не Хочу Её.

Я отказываюсь от моего предначертания, пусть даже выполнение его – самое главное, что может и должен сделать человек в своей жизни».

– Тебя ждёт покой и счастье, – сказал он сейчас умирающему, которого держал на руках. – Это лучше, чем если бы ты убил себя сам.

Голос его был спокоен и тих.

Тиэко судорожно вздохнул, вцепился в его рукав, каким-то чудом преодолев действие яда, и заглянул ему в лицо ошеломлённым, ищущим взглядом, как будто искал в его глазах ответ на какой-то важнейший вопрос.