Текст книги "Пророк, огонь и роза. Ищущие (СИ)"

Автор книги: Вансайрес

сообщить о нарушении

Текущая страница: 22 (всего у книги 53 страниц)

– Остановите экипаж, я выйду, – робко предложил Хайнэ.

– Не смешите меня, куда я вас теперь дену, – устало сказал Никевия-младший. – Высажу посреди улицы, и вы пешком отправитесь во дворец? Ладно, езжайте со мной.

Следующую четверть часа между ними царило молчание.

Несколько факторов – любовь Никевии к чтению, его несчастливая романтическая история и то, что он, в конце концов, был братом Марик, – по-прежнему внушали Хайнэ к нему симпатию, и ему хотелось заговорить с ним, но он не знал, о чём.

Всё же он надеялся, что это совпадение окажется знаком судьбы и поможет ему подружиться с интересным человеком.

– Вы, конечно же, знаете мою историю, – вдруг произнёс Никевия и, закрыв глаза, рассмеялся. – Впрочем, кто её не знает. Даже собаки, и те потешаются надо мной.

У него был голос человека, который бесконечно устал от всего происходящего и от самого себя, но не в силах чего-либо изменить, и это причиняет ему ещё большие страдания.

– А знаете, куда я еду? – продолжил юноша. – К ней. Она сказала, что позволит с ней увидеться. И я сразу побежал! Смейтесь, смейтесь надо мной. Видел ли свет такого идиота? Так было с тех пор, как мне исполнилось тринадцать. Восемь лет! Она то приближала меня, то отталкивала. Сначала сама приходила по несколько раз в неделю, а потом, когда я уже начинал млеть от счастья и строить планы, забывала обо мне на два месяца. Я клялся себе, что больше не вспомню о ней. Что перестану думать о женщине, которая относится ко мне как игрушке, что перестану унижаться, выставляя себя на посмешище, и тешить её безмерную гордость тем, что не могу прожить без неё и дня. Я ненавидел её, проклинал! И что? Стоило ей только позвать меня после перерыва в два месяца, в три, в четыре, как я сразу же бежал к ней, позабыв обо всех своих решениях, как собачонка, которую поманили лакомством! И ничего, ничего, ничего не изменилось за восемь лет.

Очевидно, он уже дошёл до такой степени отчаяния, что готов был исповедаться в своих страданиях кому угодно.

Или, может быть, ему нужно было выговориться после долгих месяцев или даже лет молчания, и малознакомый попутчик лучше остальных подошёл на роль слушателя.

Как бы то ни было, Хайнэ чувствовал свою ответственность и боялся сказать что-нибудь не то, расстроить его ещё больше. Ему хотелось найти какие-то нужные, красивые слова, которые смогли бы утешить его собеседника раз и навсегда, но почему-то казалось, что, что бы он ни сказал, станет только хуже.

– Я понимаю вас, – наконец, робко произнёс он.

– В самом деле? – криво усмехнулся Никевия. – Если честно, то не верю, что вы действительно можете меня понимать.

Хайнэ обидел этот тон.

– Может быть, для меня и невозможен счастливый брак, семья, дети, но это не значит, что любовные чувства мне недоступны, – ровно сказал он.

Никевия вскинул голову и посмотрел на него как будто с большим интересом.

– Я не имел в виду вашу болезнь. Только то, что вам вряд ли приходилось сходить по кому-нибудь с ума до такой степени, – пояснил он более мягко и, помолчав, добавил: Так вы кого-то любите?

– Да, – прошептал Хайнэ.

– А она? Отвечает вам?

Хайнэ посмотрел в пол.

– Не знаю.

– Не позволяйте ей играть с вами, – посоветовал Никевия. – Ваша любовь будет льстить её самолюбию, и она не отпустит вас от себя, даже если не сможет ничем вам ответить. Все женщины такие.

«Не все, – подумал Хайнэ. – Надо думать, самолюбие Марик удовлетворено сполна, да и любовь калеки вряд ли чем-то польстит её тщеславию. Не хочу верить, что у неё могут быть подобные мотивы. Нельзя судить обо всех по одному только человеку, который сделал тебе больно…»

– Почему любовь заставляет человека позабыть обо всём? О гордости, о чувстве собственного достоинства, об обещания, даваемых самому себе? – горько спросил Никевия-младший. – Может, вы знаете ответ? Я столько искал его. Думал, может, хоть в книгах найду ситуацию, подобную моей. Но там всё не то. Там про препятствия, которые чинит влюблённым судьба, или про козни злоумышленников, или про трагическую смерть одного из супругов во цвете лет. А у нас с Илон что? У нас нет никаких препятствий. Кроме нас самих.

Он бессильно опустил голову и уставился неподвижным взглядом куда-то в пол.

Экипаж, налетев на большой скорости на камень, подпрыгнул, и Никевию сильно тряхнуло, но он даже не обратил на это внимания.

У Хайнэ внезапно появилась одна идея.

– Скажите, а как вы относитесь к Энсенте Халии? – взволнованно спросил он.

– А что Халия? – пожал плечами Никевия, не поднимая головы. – Он хороший писатель, но мне нечего искать в его книгах. Они про счастливых влюблённых.

– Он мой друг, – сказал Хайнэ, сглотнув. – Хотите, попрошу его написать… про вас?

Сказав это, он тут же испугался и пожалел о своих словах, однако Никевия поднял голову и посмотрел на него взглядом голодного человека, перед которым неожиданно поставили тарелку с едой.

– А он бы мог? – спросил он хрипло. – Всё, как есть? Как у нас с Илон?

– Думаю, да, – осторожно подтвердил Хайнэ, хотя и не был в этом уверен.

– Если бы он и в самом деле смог… Может, мне стало бы легче, – пробормотал Никевия и внезапно впился в Хайнэ лихорадочно заблестевшим взглядом. – Тогда расскажите ему всё. Только пусть напишет всю правду, ничего не утаивая! Как я унижался, плакал перед ней, да что там, практически ползал на коленях! Знаете, поначалу я ведь пытался сохранить лицо, думал о гордости. Терпеливо сносил месяцы молчания с её стороны, не заваливал её письмами, делал вид, что сам занят другими делами, в то время как сутками напролёт думал о ней. Но чем больнее она била по моей гордости, чем чаще я говорил себе, что всё, это уж точно в последний раз, и что мне нужно подумать о чувстве собственного достоинства, тем меньше его у меня оставалось. Под конец не осталось уж ничего. Я перестал стыдиться своей слабости, перестал себя сдерживать. Я откровенно умолял её побыть со мной ещё хоть день, час, минуту! И если раньше она, неизменно теряя ко мне интерес, всё-таки возвращалась через несколько месяцев, то после того, как я перестал скрывать свои чувства, она, вероятно, стала меня презирать и бросила насовсем. И теперь мне уже всё равно. Я готов принять от неё любую подачку, лишь бы она хоть час провела со мной, и пусть надо мной потом смеётся весь город, вся страна, весь мир и сонмы богинь. – Он и сам истерически рассмеялся, а потом провёл по лицу руками и снова поглядел на Хайнэ. – Пусть ваш Халия напишет об этом. Без прикрас.  Может, если я погляжу на себя со стороны, увижу, как жалко это выглядит, то найду в себе силы покончить со всем этим.

– Я постараюсь, – беззвучно прошептал Хайнэ, глядя на него широко раскрытыми глазами.

В этот момент экипаж остановился, и послышался звук открываемых ворот.

Никевия поднялся на ноги и протянул Хайнэ руку.

– Пойдёмте со мной, – попросил он. – Может, хоть при вас я постыжусь унижаться, вымаливая для себя новое свидание.

Хайнэ и сам уже готов был просить об этом: ведь если писать про эту историю, он, по крайней мере, должен увидеть, что представляет собой её героиня. Что это за женщина, которая может довести мужчину до такой степени любовного наваждения?

Их с Никевией пропустили в дом и провели в одну из комнат, вероятно, предназначенную для приёма гостей.

Хайнэ осторожно обвёл её взглядом: комната была светлой и обставленной весьма изящно, однако без той доли изысканности, которая отличает стремящихся идти в ногу с модой хозяев. Скорее, здесь царил едва уловимый дух прошлого: картины кисти старых мастеров на стенах, засушенные цветы, на книжных полках – не литературные новинки, но собрания сочинений классиков.

Женщина появилась несколько минут спустя – высокая, красивая, одетая с большим вкусом.

Не очень юная – на вид ей было никак не меньше тридцати.

После рассказа Никевии Хайнэ ожидал увидеть перед собой взбалмошную гордячку, которой доставляет удовольствие вертеть мужчинами, однако госпожа Илон, скорее, походила на его мать, спокойную и безмятежную.

Гордость в ней, однако, чувствовалась – или, может быть, не гордость, а чувство собственного достоинства. По крайней мере, осанка её была очень прямой, а тёмно-карие задумчивые глаза смотрели как будто бы немного свысока.

Присутствию в своём доме второго гостя, она, казалось, ничуть не удивилась.

– Надеюсь, вы помните, что я позвала вас только затем, чтобы вы повидались с вашим ребёнком, – сказала госпожа Илон Никевии – О чём вы умоляли меня уже давно, – подчеркнула она.

Хайнэ с тревогой посмотрел на юношу, опасаясь сцены, которая принесёт мучение всем троим, включая нежданного свидетеля, однако Никевия, судя по всему, сумел сдержать себя – или, может быть, и в самом деле помогло присутствие постороннего человека.

– Я прекрасно всё помню, – сказал он безжизненным тоном.

Госпожа Илон кивнула и вышла из комнаты.

Через несколько минут служанка принесла младенца.

Лицо у Никевии изменилось – на этот раз оно отражало растерянное изумление, и нежность, и ещё что-то такое, отчего глядеть на него было больно.

– Можно мне подержать её на руках?.. – спросил он дрожащим голосом.

– Конечно, – улыбнулась служанка и, передав девочку ему в руки, оставила отца с дочерью наедине, не считая Хайнэ.

Никевия прижал к себе утопающий в кружевах свёрток; вид у него был какой-то потерянный и счастливый одновременно.

Вдоволь налюбовавшись на девочку, он повернулся к Хайнэ и с гордостью сказал:

– Это моя дочка. Знаете, по-моему, она похожа на меня. По крайней мере, я вижу… чувствую что-то общее. У неё мои глаза, я в этом уверен. А вам как кажется? – с каким-то испугом прибавил он и сел на диван рядом с Хайнэ, чтобы показать ему ребёнка.

Никакого сходства между младенцем и юношей тот не увидел, однако Никевия смотрел на него с такой надеждой, что Хайнэ просто не мог сказать правду.

– Да… и в самом деле видно, что вы отец с дочерью, – подбодрил его он.

Никевия с облегчением улыбнулся.

– Красавица, – прошептал он, дотронувшись кончиком пальца до носика ребёнка. – Моя малышка.

Девочка начала гулить.

– Наверное, нужно было купить ей что-нибудь, – внезапно с тревогой сказал Никевия. – Подарок… Куклу или ещё что-нибудь. На память обо мне. Почему я такой идиот?! Почему не подумал об этом?

– Ну, куклу – это слишком рано, наверное, – попытался успокоить его Хайнэ. – Она же ещё совсем маленькая.

– Маленькая? – рассмеялся Никевия. – Когда Илон разрешит мне следующее свидание с ней, ей будет уже лет шесть, не меньше. Теперь понимаете, почему я так говорю?

– Не может быть, – не поверил Хайнэ. – Нельзя же так поступать…

– Нельзя? – повторил Никевия всё с тем же смехом. – А кто ей запретит? Я Илон не муж. Мне нечем доказать своё отцовство.

Хайнэ попытался подобрать слова утешения, но пока он думал, необходимость в ответе отпала – Никевия снова повернулся к дочери и принялся говорить ей что-то ласковое, смешить её.

Гроза разразилась неожиданно.

Только что Никевия строил ребёнку рожицы и весело улыбался, и вдруг он весь затрясся и, прижав к себе свёрток, завыл, точно раненый зверь.

Хайнэ чуть не подскочил на месте.

Напуганный младенец разразился истошными воплями.

– Дайте её мне, – поспешно попросил Хайнэ, испугавшись, что крики девочки услышит госпожа Илон, и тогда у неё уж точно будет повод запретить Никевии дальнейшие свидания с дочерью.

Не то чтобы у него был значительный опыт обращения с младенцами, однако как нужно держать ребёнка, он помнил ещё с тех пор, как родилась его вторая младшая сестра, а это было не так давно.

Осторожно прижав младенца к груди, Хайнэ начал его укачивать, и, к счастью, это помогло.

Девочка постепенно затихла, а вслед за ней и её отец.

Чуть расслабившись, Хайнэ посмотрел на свёрток в своих руках. Девочка была тяжёлой и тёплой, и взгляд её казался на удивление осмысленным. Вот она вдруг улыбнулась ему, а потом протянула ручку и, схватив длинную чёрную прядь, зажала её в кулачке.

Хайнэ испытал болезненное чувство.

В последний раз он держал на руках ребёнка – младшую сестру – лет пять тому назад, но тогда это не произвело на него никакого впечатления, и мысль о том, что собственных детей у него никогда не будет, ещё не принесла ему столько тоски.

А теперь, вероятно, что-то изменилось.

«Я до сих пор помню, как он держал на руках Хайнэ, которому тогда было всего несколько минут от роду, сколько нежности было в его взгляде», – почему-то вспомнилось Хайнэ, и его тоска стала ещё сильнее.

– Простите, – глухо сказал Никевия, глядя куда-то в потолок. – Я так и знал, что не удержусь от безобразной сцены. Не в одном, так в другом.

Хайнэ не нашёл, что ответить, и только отдал ребёнка обратно отцу.

– Больше всего мне стыдно перед родителями, наверное, – признался чуть позже Никевия. – У меня замечательные родители, лучшие на свете. Однако я даже не могу подарить им внуков, потому что вряд ли у меня когда-нибудь будут жена и другие дети. Одна надежда на Марик – надеюсь, хотя бы её брак будет счастливым. Она очень хочет детей, на самом деле…

Хайнэ весь съёжился, услышав эти слова.

Чтобы скрыть свои чувства, он поднялся и заковылял к книжной полке, сделав вид, что заинтересовался библиотекой госпожи Илон.

«Марик в любом случае придётся рожать детей не от меня, – в смятении думал он, листая первую попавшуюся книгу. – Но, возможно, я мог бы… стать её вторым мужем… если бы она захотела».

Он хотел было захлопнуть книгу, но взгляд его случайно скользнул по дарственной надписи на титульном лице.

«Моей любимой ученице от Ранко Саньи», – гласила она.

«Ранко! – изумлённо подумал Хайнэ. – Тот самый, который когда-то держал меня на руках!..»

Он хотел было изучить книгу более внимательно, но время свидания подошло к концу, и служанка вежливо, но настойчиво напомнила гостям о том, что их экипаж готов к отъезду.

Провожать Никевию госпожа Илон не вышла.

Всю обратную дорогу тот выглядел хуже некуда, однако говорить пытался бодро:

– Знаете, мне даже кажется, что в этот раз у меня всё получится. Думаю, что, наконец, смогу себя преодолеть.

Хайнэ, глядя на него, сомневался в этом, однако вслух своих сомнений не высказывал.

– Хорошо хоть у неё нет других любовников, – внезапно прибавил Никевия едва слышно. – Иначе я бы точно сошёл с ума.

Он отвёз Хайнэ во дворец и пообещал как-нибудь навестить его.

«Ну вот, у меня появилось столько новых друзей», – радовался тот.

Возвращаться в павильон его не тянуло, и он, поколебавшись, решил сделать то, чего ему хотелось на протяжении четырёх дней, наряду с желанием поскорее отдать Марик письмо – попытаться найти таинственного актёра с белыми волосами.

Во время разговора с Марик Хайнэ как бы между прочим упомянул некоего странно одетого господина, которого он якобы случайно видел проходящим под своим балконом, и в ответ получил изумлённый возглас.

– Не может быть! – воскликнула Марик. – Судя по вашему описанию, это не кто иной, как господин Маньюсарья, наставник дворцовой труппы, но он никогда не разгуливает по саду просто так и не появляется при посторонних. Даже я видела его от силы раза три за всю жизнь! И он ни разу не заговорил со мной. Некоторые даже думают, что он немой.

«А со мной он говорил, и долго», – подумал Хайнэ изумлённо.

– Ах, Хайнэ, если так, то вам повезло увидеть самую большую загадку дворца, – продолжила Марик. – Сдаётся мне, даже сама Императрица не знает всего о господине Маньюсарья. Каких только слухов о нём не ходит… например, что он на самом деле бессмертный волшебник и живёт здесь, во дворце, уже тысячу лет.

«Бессмертный волшебник? – мысленно повторил Хайнэ, и в голове его мелькнуло безумное предположение, но он постарался его отбросить, зная о своей склонности чересчур поддаваться собственному воображению. – Нет, такого не может быть».

Но, как бы там ни было, его тянуло увидеть Манью вновь.

Он попытался было найти беседку, в которой встретил его в прошлый раз, однако сейчас, при свете дня, она как будто сквозь землю провалилась, и после часа бесплодных поисков Хайнэ понял, что если будет продолжать в том же духе, то сляжет ещё дней на пять, не меньше.

Он попросил отвести его к актёрам.

Те, как оказалось, занимали огромный участок в западной части сада с несколькими павильонами и высокой стеной, отгородившей их от остальной территории дворца – почти что «весёлый квартал».

Когда перед ними распахнули ворота, Хайнэ показалось, будто он попал в иной мир.

Всё здесь было каких-то кричащих, ярких цветов – павильоны, раскрашенные в немыслимые оттенки, рисунки демонов и красавиц на стенах, одежда самих актёров и волосы, особенно их волосы. После того, как Хайнэ привык видеть у мужчин лишь естественный цвет, каштановый или чёрный, странно было видеть яркие пряди изумрудно-зелёного, пурпурно-красного или нежно-фиолетового оттенка.

Обитатели «квартала» провожали носилки знатного господина насмешливыми взглядами, но у Хайнэ отчего-то было чёткое ощущение, что смеются они не над его болезнью, а над чем-то своим.

– Здесь нет ни одной женщины? – удивлённо спросил он у сопровождавшей его дамы, дворцовой прислужницы.

– О да. Это особенность дворцовой труппы. Среди других манрёсю встречаются лица обоих полов, однако господин Маньюсарья берёт к себе только мужчин.

– Но почему?

– Ну, он якобы утверждает, что перевоплощение в роль противоположного пола – одна из самых сложных задач для актёра, а он сам любит «трудных учеников». И поскольку мужчина от природы в целом менее талантлив, чем женщина, а его способности к перевоплощению хуже, то поэтому господин Маньюсарья набирает к себе мальчиков. Но как оно на самом деле, никто не знает, – женщина засмеялась, прикрыв лицо веером. – Может быть, всё объясняется личными склонностями нашего загадочного господина. Вы ведь, конечно, знаете, что означает выражение «забавы манрёсю»?

Хайнэ не знал, но догадался.

Его слегка передёрнуло от отвращения, а потом вдруг снова вспомнились слова про Хаалиа, ненавистного брата пророка Энсаро: «Он живёт в роскоши и богатстве, он в открытую творит чудеса, у него множество любовниц и даже, как говорят, любовников».

«Это ещё не основание, – попытался остановить себя Хайнэ. – Не основание считать, что Манью на самом деле и есть…»

Но его уже лихорадочно трясло от волнения.

Его занесли в главный павильон.

– Здесь нет слуг, – предупредила его дама. – Эти актёры живут, как хотят, не так, как нормальные люди. Я бы не советовала вам оставаться здесь одному и надолго. Не думаю, конечно, что кто-нибудь осмелится причинить вам вред, но всё увиденное может повергнуть вас в большой шок.

Хайнэ поблагодарил её за заботу, однако попросил всё же оставить его на какое-то время одного – встречаться с господином Маньюсарьей в присутствии свидетельницы и слуг ему отнюдь не хотелось.

Дама удалилась.

Решив попросить кого-нибудь из актёров отвести его к их наставнику, Хайнэ толкнул первую попавшуюся дверь.

Внутри царила полутьма; тишину прорезали звуки томных вздохов и поцелуев.

Присмотревшись, Хайнэ увидел в глубине комнаты два силуэта – и ни один из них, судя по всему, не принадлежал женщине.

Поражённый, он замер на месте, силясь подавить поднявшееся внутри отвращение.

Любовники, тем временем, заметили, что они не одни, однако, казалось, ничуть не смутились. Всё же через какое-то время они оторвались друг от друга, и первый, не удостоив Хайнэ ни словом, ни взглядом, прошёл через всю комнату и скрылся в дверях.

На нём была одежда знатного господина.

Второй, в свою очередь, поднялся с кровати, откинул полог и неторопливо зажёг пару светильников.

 Губы его были ярко накрашены алой краской; рыжеватые волосы, сверкнувшие от пламени светильника, напомнили на мгновение о Хатори.

Даже не подумав поправить распахнутый на груди халат, юноша прислонился к стене и тогда только поглядел на гостя, чуть приподняв брови – дескать, чего желаете, господин?

– Я хотел бы увидеть господина Маньюсарью, – довольно сухо, если не сказать высокомерно, заявил Хайнэ.

Он и раньше-то относился к актёрам без особого почтения, а теперь, после увиденного, и вовсе не считал себя обязанным проявлять к одному из них хоть каплю уважения.

– Все хотят его увидеть, – обворожительно улыбнулся актёр. – Да только он никого не хочет.

Хайнэ подумал, что если и дальше будет разговаривать с таким пренебрежением в голосе, то точно ничего не добьётся, и попытался сменить тон на более доброжелательный.

– Может быть, и так, но всё же я прошу вас доложить ему обо мне. Скажите, что с ним хочет встретиться человек, для которого он устраивал представление четыре дня назад в беседке.

В глубине души он рассчитывал, что эти слова произведут на актёра впечатление, однако тот только пожал плечами, выглянул в коридор и, подозвав к себе какого-то мальчика, ласково потрепал его по волосам.

– Мне позвать амэ? – спросил ребёнок.

– Да, – улыбнулся ему актёр и напоследок поцеловал его в затылок.

– Этот мальчик – сын господина Маньюсарьи? – вырвалось у изумлённого Хайнэ.

Он знал, что «амэ» – это обращение к отцу в семьях простолюдинов.

Юноша-актёр посмотрел на него как будто даже снисходительно.

– Нет, конечно, – сказал он. – Вы должны бы знать, господин, что официально нам не позволено иметь детей. Всякое, конечно, случается, и бывало так, что у одного из нас рождался ребёнок от связи с простолюдинкой, а потом мать умирала, и отцу приходилось забрать дитя к себе и воспитывать уже как своего ученика, но это не тот случай. Мы зовём господина «амэ» в знак нашей любви к нему.

– Вот как. Вы так сильно его любите? – пробормотал Хайнэ слегка растерянно.

Сложно было представить, что странный господин с крикливым голосом и повадками умалишённого способен внушить столь глубокие чувства своим подопечным. Или с ними он ведёт себя по-другому?

– Он любит нас, и мы, в свою очередь, отвечаем ему не меньшей любовью, – подтвердил юноша. – Так бывает всегда. Настоящая любовь не бывает невзаимной.

– Ну, это не совсем правда, – не мог не возразить Хайнэ, хотя он отнюдь не собирался вступать в спор. – Сколько случается несчастливых историй…

– Я говорил про настоящую любовь, – мило улыбнулся актёр. – Когда вы кого-то по-настоящему любите, то эта любовь не может сделать вас несчастливым. Если же это так, то речь идёт лишь о вашей любви к самому себе.

Хайнэ вздрогнул, но в этот момент в комнату вернулся мальчик и позвал его идти за ним.

Проводив его на второй этаж, он показал ему на двери в конце коридора и скрылся.

Чуть поколебавшись, Хайнэ толкнул двери и замер, почувствовав на своём лице свежее веяние – оказалось, что двери вели не в зал, а на открытый с трёх сторон широкий балкон, огороженный белыми перилами.

Второй этаж в павильоне был высоким – вид отсюда открывался на весь «квартал», расстилавшийся внизу разноцветными квадратами, и глаза от ярких красок зарябило ещё сильнее, чем внизу.

Недавний знакомец Хайнэ сидел в кресле-качалке к нему спиной, положив тонкую руку на перила балюстрады; ветер развевал его белые волосы, полы ярко-лилового одеяния расстилались по деревянному настилу.

Господин Маньюсарья пил чай.

– Что же ты не наливаешь себе чай? – вдруг крикливо спросил он, не поворачиваясь к гостю, и его резкий голос как будто вырвал Хайнэ из медитации, вызванной общей умиротворённостью пейзажа – неторопливо покачивавшимися золотыми кронами деревьев, балконом, залитым ярким солнцем. – Здесь у нас нет слуг, тебе, наверное, уже сказали. Каждый всё делает сам. И раз уж ты пришёл на нашу территорию, то не ожидай для себя поблажек только потому, что ты калека.

Проглотив обидное слово, Хайнэ сделал несколько шагов вперёд и неуклюже опустился в соседнее кресло.

Господин Маньюсарья взмахнул рукой, показывая ему на чайник, и продолжил с демонстративным наслаждением потягивать густой напиток янтарного цвета.

Хайнэ тоже налил себе чай и, вдохнув тонкий цветочный аромат, сделал глоток.

Беседовать с ним, судя по всему, никто не собирался, и он тоже не знал, с чего начать разговор, поэтому, подражая господину Маньюсарье, облокотился на балюстраду и поглядел вниз.

Отсюда, с высоты, ему было хорошо видно, что творится во всём квартале – очевидно, этот павильон был построен так специально, чтобы наставник труппы, находясь на балконе, мог наблюдать за всеми своими подопечными.

Вдалеке группа актёров, растянув цветной тент, держала его на весу со всех четырёх сторон, то и дело встряхивая, в то время как пятый юноша, стоя на полотне, старался не только удержаться на ногах, но и исполнить некое подобие изящного танца.

На другой улице трое актёров, судя по всему, репетировали какую-то сценку. Первый постукивал колотушкой, отбивая ритм, второй отрабатывал движения: вскидывал вверх руки с веерами, низко кланялся и тут же отскакивал в сторону. Третий иногда принимался подпевать, и ветер далеко разносил его чистый, глубокий голос, звеневший в прохладном осеннем воздухе.

– Ну и как тебе наш приют милосердия, Хайнэ-который-считает-себя-последователем-Энсаро? – внезапно спросил его Манью.

– Милосердия? – повторил Хайнэ, вздрогнув. – Так вы набираете своих учеников в труппу… из жалости к ним?

– Это всего лишь такое выражение! – возразил Маньюсарья, залившись, в своей привычной манере, крикливым смехом. – Не думай, что в актёры идут лишь те, кто попал в безвыходную ситуацию, и у кого в жизни больше ничего не осталось. Есть и такие, но их мало. Большинство движимо жаждой богатства и желанием лёгкой жизни. Для тех, кто родился в семьях простолюдинов, стать актёром – это почти единственная возможность попасть в среднюю часть города и надеть шёлковую одежду. Цена за это высока, но мальчишки в свои двенадцать-тринадцать лет, а то и в пятнадцать, этого ещё не понимают. Точнее, верят, что смогут это преодолеть. А мне интересно наблюдать за этой борьбой, смотреть, что получается из этих смелых, дерзких мальчишек после того, как всё презрение окружающих обрушивается на них. Для этого раз в пять лет я отправляюсь в путешествие по провинциям и наблюдаю за местными манрёсю, а потом выбираю из них своих будущих учеников. Женщин я к себе не беру. Ты, вероятно, спрашивал, почему? Не знаю, что тебе сказали, но это потому, что женщина, пошедшая в актрисы, вызывает куда меньше нареканий, её страдания не так сильны. Поэтому женщины мне не интересны.

Лицо у Хайнэ всё больше вытягивалось с каждым новым услышанным словом.

– Как вы жестоки, – наконец, пробормотал он.

– Зато ты, надо полагать, очень милосерден, – рассмеялся Манью и, повернув к Хайнэ густо выбеленное лицо, растянул губы в лукавой улыбке. – И много ли сочувствия ты проявил сегодня к моим подопечным? Например, к Таэлле, которого ты встретил внизу? Между прочим, тот человек, с которым ты застал его в не самый подходящий момент – его возлюбленный лет с пятнадцати. Не любовник, который купил его за деньги, но возлюбленный, ради которого он и стал актёром – чтобы попасть во дворец и быть ближе к нему. Ты бы пошёл на такие жертвы ради своей возлюбленной, а, Хайнэ Санья? Отдал бы свою честь, своё доброе имя, бросил бы семью и уехал в далёкий край, только ради возможности быть рядом с ней?

– Я не знал этой истории, – сказал уязвлённый Хайнэ. – Откуда я мог знать…

– Через два месяца у того человека свадьба, – продолжил Маньюсарья, проигнорировав его слова. – От которой он не может отказаться. Он уедет к своей жене в далёкую провинцию, а Таэлле останется здесь. Его сердце разбито, а от души остался один пепел, но об этом не узнает ни одна живая душа, потому что он будет улыбаться всем, как улыбался тебе сегодня. А потом выйдет на сцену и сыграет так, что зрители будут рыдать, но сам не прольёт ни одной слезинки. Он – мой лучший актёр.

– Мне очень жаль, если он так страдает, – пробормотал Хайнэ в замешательстве. Звучало всё это и в самом деле печально, однако он не мог отделаться от внутреннего пренебрежения к подобной «неправильной» любовной истории, какой бы трагической она ни была.

– Ты думаешь, им нужна такая жалость? – поинтересовался Манью насмешливо. – Ты бы сам хотел, чтобы кто-то одарил тебя подобным «милосердием»?

Хайнэ отвёл взгляд.

А Манью, тем временем, вдруг вскочил на ноги и, запрыгнув на перила, сделал несколько шагов, высоко приподнимая ноги в белоснежных шароварах.

– Ты считаешь, что они достойны презрения или, в лучшем случае, сочувствия, а, между тем мои ученики, эти презренные актёришки, осыпаемые насмешками, поливаемые грязью, используемые как эталон падшего создания – это лучшие люди на земле, – сказал он, остановившись, и голос его внезапно как будто даже помолодел.

На мгновение Хайнэ показалось, что он видит перед собой совсем юного мальчика, чьи движения легки, как у горной газели, а грудь охвачена пламенем восторга.

– Богатые и бедные одинаково презирают их, – продолжил Манью, повернувшись к Хайнэ спиной и с высоты глядя на свои владения. – Каждый думает: «Ну, уж как бы я ни был плох, по крайней мере, я не актёришка». Их любовь покупают и продают, их дети называют отцами других людей. Они сгибаются всё ниже и ниже под градом насмешек, ругани, обвинений, до тех пор, пока не упадут окончательно в грязь. И вот там, в этой грязи, на обломках того, что обычные люди называют словами «честь», «самоуважение» и «доброе имя», расцветает потом цветок их души, сильный, необыкновенный и чистый. Свободные от самих себя, они обретают способность жить чужой жизнью, как своей собственной. Отвергнутые нашим миром, они начинают творить свой, неповторимый и удивительный. И зрители, побывав на их представлениях, раскрывают от восхищения рты, а потом проливают реки слёз; их трясёт, как в лихорадке, и весь прочий мир перестаёт для них существовать. Ненадолго, конечно. Потом, оправившись от изумления, они начинают поносить моих учеников ещё большей бранью, но им уже нет до этого дела. Они обретают нечто гораздо большее… они становятся волшебниками.

Он замолчал.

Хайнэ смотрел на него с каким-то подобием опасливого восхищения – кем бы ни был этот человек, но определённую силу увлекать за собой он имел.

– Или не становятся и, растоптанные и истерзанные, умирают в горьких стенаниях о своей несчастливой судьбе, – внезапно закончил свою тираду Манью совсем другим, беспечно-насмешливым тоном и, спрыгнув с перил, спустился на первый этаж по внешней лестнице, приставленной к балкону.

Хайнэ почти бессознательно последовал за ним.

Манью подхватил его под локоть, и вместе они прошли по главной улице.

– А что бы ты сказал, Хайнэ Санья, если бы я предложил тебя вылечить, аххаха? – внезапно спросил он, остановившись. – Вылечить в обмен на то, что ты станешь актёром?