Текст книги "Пророк, огонь и роза. Ищущие (СИ)"

Автор книги: Вансайрес

сообщить о нарушении

Текущая страница: 2 (всего у книги 53 страниц)

Было уже достаточно поздно, однако Андо, как и Райко, не спал. Родом он был из маленькой деревушки, жители которой ложились спать с заходом солнца, поскольку знать не знали о том, что такое фонари, а свечи ценили на вес золота, и первое время Андо был настолько взбудоражен возможностью использовать для работы ночное время, что не ложился спать до рассвета.

Со временем он избавился от этой привычки, однако порой, когда был слишком захвачен каким-то делом, по-прежнему ложился спать слишком поздно. Он постоянно что-то мастерил – корзины, рамы для картин, ящики для столов, а также расписывал шкатулки, ширмы, веера.

Ниси смотрела на это с улыбкой – какой смысл трудиться над предметами мебели и обихода, если они могут заказать всё то же самое, выполненное лучшими мастерами страны? Но, с другой стороны, если это доставляет ему удовольствие…

Порой она чувствовала себя виноватой и перед Андо тоже. Жители его родной деревушки отчаянно ему завидовали – ещё бы, много ли таких людей, кому выпадает удача связать судьбу с богатой женщиной благородного происхождения?! – однако принесло ли это ему большое счастье?

Попав в дом жены, он лишился возможности видеть своих родных и вообще выходить за пределы дома – таковы были правила, установленные для подобных случаев – и если Райко жаловался, что его считают существом низшего сорта, то Андо был таковым вдвойне. Дети жены относились к нему, в лучшем случае, как к ещё одному слуге, её гости смотрели на него как на забавную зверушку.

Однако он никогда не высказывал претензий и сохранял хорошее расположение духа.

Неужели он мог любить её так сильно, чтобы пойти на всё это?

Поначалу Ниси, привыкшая к тому, что мужчины благородного происхождения буквально засыпают женщин излияниями своих чувств, не могла понять, что у Андо на уме – он ни разу не говорил ей о своей любви и не выражал почти никаких эмоций.

Однако это же и привлекло её в нём после разочарования в столичной жизни с её лицемерием.

К тому же, в конце концов Ниси пришла к выводу, что поступки говорят лучше любых слов.

Ради неё Андо даже смирился с тем, что у него никогда не будет детей… по крайней мере, он сам так считал, а разве может быть что-то худшее для мужчины?

В действительности Ниси с самого начала решила, что дети у них с Андо всё-таки будут, как бы ни отнеслись к этому окружающие, однако не торопилась сообщить об этом решении мужу. Почему? Она не понимала сама.

Все считали её милосердной, однако, быть может, в глубине её души скрывались те же коварство и жестокость, о которых сокрушались поэты и писатели, выводившие горестные строчки о женщинах с сердцем как камень, играющих мужчинами, как игрушками?

Ниси чуть усмехнулась этой мысли.

Андо отвлёкся от своей работы – он расписывал очередную шкатулку – и скосил на неё взгляд.

– Почему ты так смотришь на меня? – спросил он с лёгкой улыбкой.

– Просто, – улыбнулась в ответ Ниси. – Смотрю.

Она думала о его внешности: пышные, слегка вьющиеся каштановые волосы, борода, загорелая кожа, карие глаза, глядевшие с лаской… это было далеко от канонов столичной красоты, ближе всех к которой был бы Райко, если бы не его морщины и угрюмый вид, но по-своему Андо был красив.

Если у него родится сын, ему придётся тяжело: женщина благородного происхождения не захочет иметь с полукровкой дело, а идти в дом к простой крестьянке он, рождённый в богатстве, скорее всего, не захочет сам. Девочке было бы проще… но ведь Ниси пообещала и сестре, и себе, не использовать методы, при помощи которых можно зачать ребёнка определённого пола.

Она наклонилась и подняла одну из уже законченных шкатулок Андо – она была сделана с большим старанием, однако всё же не слишком умело.

– Зачем ты их расписываешь? – спросила Ниси. – Ты ведь знаешь, что получается плохо. У тебя нет таланта.

И снова промелькнуло в голове: зачем я так жестока? Где присущее мне милосердие, за которое меня так хвалят?

Словно что-то вдруг нашло…

Однако Андо, казалось, не обиделся.

– В Аста Энур посредницами между богами и людьми являются жрицы, – сказал он, глядя на жену ясным взглядом. – Наши женщины не могут становиться жрицами, а другие к нам не приезжают, но наши матери всегда говорят, что увидеть богов можем и мы – они приходят, когда мы трудимся, и безмолвно наблюдают за нашей работой. Возможно, это неправда, и придумано нам в утешение, – добавил Андо спокойно. – Но мои чувства говорят мне то же самое.

– А если я её выкину? – спросила Ниси, вертя шкатулку в руках.

– Мне будет жаль. Но не думаю, что это как-то отразится на том, что я ощущаю.

Ниси, наконец, опомнилась.

Она присела на пол рядом с мужем и обняла его рукой за плечи, стремясь загладить свою жестокость.

– Ты чем-то огорчён, я вижу, – прошептала она.

Андо не стал отрицать.

– Сегодня утром здесь было много людей из дворца, – сказал он. – Я разговорился с одним из слуг, и он сказал мне, что в провинции Кану свирепствовала болезнь, умерло много людей.

Он был родом из Кану, и там до сих пор жили все его родственники, видеться с которыми он больше не мог.

– Ты хочешь поехать к своей семье? – спросила Ниси.

– Нет, что ты, – возразил Андо. – Я не имею право нарушать закон. Но если бы ты могла послать кого-нибудь из слуг, просто чтобы узнать, как…

Он замолчал и уставился на свою недописанную шкатулку.

Ниси потребовалось несколько секунд, чтобы принять решение.

– Я поеду сама, – сказала она.

Андо посмотрел на неё изумлённо.

– Это невозможно, – наконец, возразил он. – Ты не можешь…

– Я поеду сама, – повторила Ниси твёрдо. – И если твои родители больны или ослабли после болезни, я привезу их сюда. Я знаю, что это запрещено, но я сумею настоять на своём. Пожалуйста, не отговаривай меня, я всё равно сделаю так, как решила.

– Разве я могу? – голос Андо по-прежнему был ошеломлённым, однако привычное спокойствие уже начинало возвращаться к нему. – В любом случае, твоё решение – закон.

– Дело не только в тебе. – Ниси всё-таки решила пояснить причины своего поступка, который со стороны мог выглядеть как странное и не свойственное ей сумасбродство. – Дело во мне… Мне тяжело находиться в столице. Можешь считать, что я ухватилась за возможность сбежать, хотя бы на несколько дней. Хайнэ во дворце, а Иннин не нуждается в моей помощи, да и не примет её, так что, думаю, я могу позволить себе сделать то, что принесёт пользу и тебе, и мне.

– Встреча с сестрой тебя не обрадовала? – спросил Андо, глядя на неё проницательным взглядом.

– Я люблю мою сестру, – возразила Ниси не слишком уверенно. – Но не люблю этот город.

Тоном она дала понять, что не желает больше разговаривать на эту тему, и Андо уловил намёк.

– Твой милосердие и в самом деле не знает границ, – улыбнулся он.

«Вот только милосердие ли это? – промелькнуло в голове у Ниси. – Скорее, попытка загладить вину».

Она отвернулась и подошла к окну, глядя на занимающийся рассвет.

– Я прикажу подготовить экипаж, – сказала она. – И поеду сегодня же.

***

Вход на дворцовую территорию разрешался лишь в определённое время суток, и практически никогда – ночью, поэтому Хайнэ пришлось ждать своего великого часа до самого рассвета. Тот момент, когда на горизонте появлялись первые лучи солнца, возвещающие приход нового дня, считался наилучшим для того, чтобы пересечь границу, отделяющую священную территорию от внешнего мира.

Большое количество стражников, одетых в соответствующие месяцу цвета, выстраивалось по обе стороны от Великих Ворот и стояло в полном молчании, не шевелясь. Тот, кому предстояло попасть во дворец, должен был пройти по этому «коридору», образованному живыми людьми, в полном одиночестве – никогда и никому, за исключением Императрицы, не разрешалось проходить через ворота в чьём-либо сопровождении.

Даран подняла Хайнэ, проспавшего ночь в том самом экипаже, в котором он уехал из дома матери, ни свет ни заря, и вытолкала на улицу, сонного, дрожащего от утренней прохлады, испуганного.

– Повторяй, – приказала она. – Я, недостойный, прошу тебя, Аларес, Великая Богиня, облачённая в солнце, воплотившаяся двенадцать раз, о большой милости – позволь мне попасть в твою обитель. Клянусь, что не оскорблю тебя ни делом, ни словом, ни мыслью. Клянусь, что всё, что я увижу и услышу, навеки останется со мной, как если бы я был глухим и слепым. И да поразит меня огненный свет твоих очей, если я нарушу свою клятву. Если я поступлю так, то пусть сонмы твоих слуг сотрут моё тело в пыль, а душу навеки извергнут в мир пустоты, и она никогда не получит нового воплощения.

По мере того, как мальчик повторял слова клятвы, голос его становился всё более громким, а глаза – горящими: торжественность момента захватила его.

Даран легонько подтолкнула его в спину, и он, дрожа, пошёл между рядами стражников вперёд. Ворота медленно распахивались, и первые лучи солнца, уже взошедшего на территории дворца, но загороженного от простых жителей города высокой стеной, лились между створками, создавая у идущего полное впечатление, что он попадает из ночи в день, из мрака в свет.

Хайнэ шёл, не отрывая взгляда от огромных крыльев Алай-Хо – полуптицы, полудракона, выложенной в верхней части ворот разноцветными камнями. Когда лучи солнца отражались в глазах птицы, то казалось, что они светятся мерцающим огнём, цвет которого менялся в зависимости от времени суток – сейчас, на рассвете, он был бледно-золотым.

Перешагнув через заветную черту, Хайнэ на мгновение прикрыл глаза.

И тут же остановился, оглушённый звуками – многочисленные птицы, проснувшиеся с рассветом, наполнили сад криками, пением и хлопаньем крыльев. От открывавшегося вида захватывало дух – золотые крыши многочисленных павильонов ослепительно сияли в лучах солнца, сад утопал в цветах.

Даран, шедшая вслед за мальчиком, видела, как он изумлённо озирается по сторонам, то и дело задерживая взгляд на очередной поражающей воображение детали.

Наивный, как любой ребёнок, да к тому же проживший всю жизнь в провинции, он и представить не мог, что всё это на самом деле – лишь раззолоченный фасад, отблеск былой роскоши, призванный скрывать куда менее лицеприятную правду о том, что дела обстоят вовсе не так уж хорошо, а казна Императрицы скудеет день ото дня, пополняемая лишь искупительными дарами предательницы.

Предательница – Эсер Санья, дальняя родственница Даран и давний враг, получившая в награду за своё преступление четверть всех земель Астаниса к востоку от Кансийского моря, и вдобавок прихватившая несколько десятков повозок чистым золотом, женщина, по слухам, владевшая чёрным колдовством, а в реальности оказавшаяся ещё и настоящей Богиней Торговли, была теперь намного богаче Императрицы, своей прежней Госпожи и, несомненно, жаждала сама получить высочайший титул, однако в открытое противостояние пока что не вступала. Она исправно платила в казну налоги и делала Храму богатейшие пожертвования, тем самым спасая свою бывшую покровительницу, преданную и брошенную ею, от разорения, но Даран не питала сентиментальных иллюзий относительно истинных чувств госпожи Санья, несомненно, далёких от раскаяния или вины.

«Она по-прежнему желает получить меня на свою сторону, – думала Верховная Жрица. – Но этого не будет. Никогда».

Теперь ситуация должна была обостриться: из многолетних скитаний по провинциям вернулась принцесса Таик, наследница Императрицы, жаждавшая только одного – мести предательнице Санья, а заодно уничтожения всех членов её семьи, включая тех немногих, кто не последовал за предательницей в западную провинцию, а остался здесь, в столице. В их числе была госпожа Ниси со своим семейством, а также сама Даран, хоть и отрекшаяся давно от своего имени, однако не умевшая, да и не желавшая выпустить из себя свою кровь.

Кровь высочайшую, чистую, божественную – более благородную, чем у самой Императрицы.

Кровь эта, являвшаяся объектом глубочайшей ненависти со стороны принцессы, могла стать погибелью Даран, однако могла и оказаться залогом будущего благополучия, примирения Светлейшей Госпожи с семьей Санья, а также успешной       оппозиции Эсер, главный козырь которой заключался в более благородном, чем у Императрицы, происхождении.

 По крайней мере, именно на это рассчитывала Даран, приводя своего двенадцатилетнего племянника во дворец, с тем чтобы показать его принцессе.

Хайнэ, которого она не видела с самого его рождения, не обманул её ожиданий – он оказался красив, чувствителен, восприимчив, и, судя по всему, легко поддавался внушению, а, значит, с ним не должно было возникнуть особых проблем.

Ну и, самое главное, совсем скоро он должен был стать мужчиной, способным иметь детей – детей Санья.

Интуиция подсказывала Даран, что это превращение, если оно ещё не свершилось, произойдёт совсем скоро – а, значит, если всё пойдёт по плану, то можно будет, не откладывая, провести свадебные церемонии.

И близнецы из высочайшего рода окажутся на своём законном месте: девочка станет Верховной Жрицей, а мальчик – супругом будущей Императрицы и отцом её детей; Эсер Санье будет нечем крыть подобную комбинацию.

Удовлетворённая этими мыслями, Даран перевела взгляд на своего юного  племянника, ошеломлённого и потрясённого открывшейся ему фальшивой красотой.

Впрочем, большинство из людей, попавших во дворец впервые, реагировали точно так же; многих охватывал религиозный экстаз – особенно в храме, где этому способствовал аромат курений. Некоторые даже теряли сознание, и Хайнэ казался близким к такому исходу, но Верховная Жрица отнюдь не желала, чтобы её племянник пролежал остаток дня в постели, поэтому она слегка изменила планы и, не позволив мальчику как следует насладиться окружавшим его видом, провела его в один из павильонов.

Их окружила кромешная тьма.

В глубокой тишине Даран слышала, как быстро и громко колотится чужое сердце.

– Из темноты к свету, а потом снова во тьму, – тихо сказала она. – Это путь, который проходит каждый, и каждый должен сам отыскать дорогу к солнцу, которую потерял. Здесь лабиринт, и ты должен найти выход к противоположным дверям сам. Иди.

– Да… – послышался едва слышный голос.

Даран вышла в те же двери, в которые они вошли, оставив Хайнэ блуждать в темноте, и, обогнув павильон, стала ждать его у выхода.

За свою жизнь она успела провести этим путём несколько сотен детей, поэтому выражение лица Хайнэ, который спустя час или чуть больше добрался до дверей, не было для неё внове. И всё же Даран было приятно смотреть на его волнение, его восторг, его незамысловатую радость снова видеть солнечный свет и упоённость тем, что он смог решить загадку – словом, все те чувства, которые пока что было легко прочитать по его лицу.

«Я хотела бы посмотреть на Иннин на его месте… – промелькнуло в голове у Даран. – Но неважно».

Иннин никогда не узнает о том, что отказав ей в привилегии, Верховная Жрица принесла в жертву и собственные чувства тоже.

Хайнэ выбрался из лабиринта чуть притихшим и уже не таким взволнованным – очевидно, час блуждания в кромешной темноте отнял у него силы для излишних восторгов, но это было и к лучшему.

Даран взяла его за руку и повела в Храм.

У самого входа их встретили две девушки, прекрасные, как богини, и одетые в тончайшие шелка изумрудного и фиолетового цвета.

Не произнеся ни слова и только улыбнувшись, они вручили Хайнэ птицу с белоснежными перьями.

– Это коху, – сказала Даран. – Птицы, которые разводятся во дворце на протяжении тысячелетия и живут только здесь. Нам предстоит проделать путь, символически повторяющий путь  Алай-Хо, которая рождается в огне Подземного Мира, потом находит путь на поверхность земли, взмывает оттуда к небесам и, в конце концов, находит райское блаженство в волнах Звёздного Океана. Мы последовательно пройдём через Зал Огня, Зал Земли, Зал Ветра и Зал Воды, и коху остановится в том из них, стихия которого близка тебе по духу. Таким образом мы всегда узнаём истинную природу тех, кто попадает в Храм.

Хайнэ приоткрыл рот, однако задать вопрос, видимо, не решился.

– Говори, – разрешила Верховная Жрица.

– Я думал, принадлежность к стихии определяется по гороскопу, – робко заявил мальчик.

«Так оно и было, когда астрологи ещё не представляли собой то, что представляют теперь – кучку жалких, зазнавшихся лжемудрецов», – подумала Даран с досадой.

Однако сказать этого вслух она, разумеется, не могла, да и не хотела.

– Иногда случается, что это не совпадает, – ответила она вместо этого. – Поэтому мы предпочитаем удостовериться. Гороскоп, точнее, его толкователи, могут ошибаться, но коху – никогда. Она теперь принадлежит тебе, поэтому поговори с ней, дай ей имя, позволь полетать вокруг себя. Признав в тебе хозяина, она сама усядется к тебе на плечо, и после этого мы отправимся в первый зал.

Даран оставила мальчика на то время, что было необходимо ему для общения с коху, и отправилась в Центральный Зал. Там царил лёгкий полумрак, освещаемый лишь огнём небольшого числа светильников – их пламя отражалось, мерцая, в воде, наполнявшей мраморный бассейн, который был выложен по центру зала. Откуда-то издалека доносилась мелодичная музыка, воздух был пропитан лёгким ароматом благовоний.

Пока что всё шло по плану, и Верховная Жрица была удовлетворена.

Вскоре одна из учениц привела с собой Хайнэ; коху сидела у него на плече, хлопая белоснежными крыльями.

– Как ты назвал её? – спросила Жрица.

– Энике Аста Аюн, Птица Звёздных Высот, – смущённо объявил мальчик.

«Ну, все они стремятся дать своей коху наиболее громкое имя из всех возможных, – промелькнуло в голове у Даран. – Это ещё не худший вариант. Помнится, кто-то назвал свою Владычицей Четырёх Царств, Божественной Среброкрылой Повелительницей…»

Спрятав усмешку, чтобы не портить момент, который оставался в памяти всех детей, проходивших проходили через Залы Стихий, как наиболее торжественный в жизни, Верховная Жрица поднялась на ноги и взмахнула рукой.

– Что ж, лети, Энике Аста Аюн, и расскажи нам то, что узнала о своём хозяине.

Птица сорвалась с плеча мальчика и, огласив зал пронзительным ликующим криком, полетела в один из коридоров, безошибочно выбирая путь.

Хайнэ с Даран пошли вслед за ней и остановились перед огромными дверями из чёрного мрамора, инкрустированного золотом.

– Я, Аста Даран, волей богини Аларес исполняющая роль её провозвестницы и служительницы, прошу тебя, о Великая, позволь мне провести одного из твоих детей, Хайнэ Санья, дорогой Четырёх Стихий, – раздельно произнесла Верховная Жрица,  воздев руки. – Не лишай его своей милости, как солнце не лишает никого из живущих своего света, и помоги ему найти самого себя на этом пути.

Хайнэ замер и широко раскрыл глаза, глядя, как медленно и абсолютно беззвучно раскрываются двери, ведущие в первый из четырёх Зал.

«Я знаю, что он сейчас испытывает, – подумала Даран с лёгкой грустью. – Это ни с чем не сравнимое ощущение, что ты стоишь в самом начале великого пути, уводящего в беспредельность. Все возможности раскрыты перед тобой, все препятствия тебе по плечу,  и неясные очертания далёкой фигуры, облачённой в солнечное сияние, что видится тебе на горизонте, наполняют тебя восторгом и трепетом. Ты хочешь отдать этому всю свою жизнь без остатка».

Взгляд тёмных глаз Жрицы заскользил по лицу мальчика, который стоял, прижав руку к груди.

Для большинства девочек, которые стояли на пороге этих дверей, все возможности, включая величайшее достижение – стать Верховной Жрицей – и в самом деле были открыты, однако не для Хайнэ. Для него путь закончится в Зале Посвящений, в тот же день, когда и начался, и больше он в Храм не попадёт.

Однако пока что мальчик, судя по всему, этого не осознавал – или же был слишком впечатлён, чтобы о чём-то думать.

Вдвоём с Даран они переступили через порог, и двери так же бесшумно закрылись за их спинами.

В зале царила кромешная темнота, не языков считая пламени, вырывавшихся из специальных углублениях в полу. Этот жутковатый огонь, призванный напоминать об ужасах Подземного Мира, освещал стены из такого же чёрного мрамора, как и двери, и бросал на бледные лица вошедших яркие отблески.

– Сейчас мы находимся в Зале Огня, – негромко произнесла Верховная Жрица. – Огонь – низшая из всех стихий, неконтролируемая, буйная и опасная. Мы не любим её, однако именно в огне, в горниле подземного мира, зарождаются души всех живущих существ, чтобы начать свой путь вверх. Если путь выбран верный, то в последующих воплощениях душа поднимается всё выше и выше, от стихии к стихии, чтобы в конце концов погрузиться в Воду, волны беспредельного счастья. Если же человек живёт неправильно, судьба будет снова и снова отбрасывать его в Подземный Мир, наполненный жаром и мраком – не только после смерти, но и в следующих жизнях, в которых они будут рождаться среди беднейшего класса. Большинство людей из простонародья принадлежат к стихии Огня, но если они будут вести праведную жизнь и не роптать на свою судьбу, то в следующей жизни им повезёт родиться под знаком более высокой стихии и в семье, принадлежащей к другому классу. Что касается людей благородного происхождения, то среди них редко встречаются те, чья душа родственна Огню, но всё же они есть. Это не очень хорошо и закрывает возможности для высочайшего служения.

«Впрочем, у тебя таких возможностей всё равно нет, – добавила Даран про себя. – Так что можешь не волноваться».

Однако этот мысленный совет на мальчика не подействовал – он явно испугался, когда коху, полетав по Залу, села на ветку дерева, растущего в центре зала. Точнее, это была скульптура, но в мрачноватом освещении Зала, казалось, что это самое настоящее дерево, обугленное и почерневшее. Оно символизировало судьбу существа, которое не подчиняется божественным законам – в таком случае Богиня Аларес призывает на помощь своих слуг из низшего, подземного мира, и они выполняют её волю, превращая тело неугодного в пепел.

– Она села на ветку, – не выдержал Хайнэ. – Это значит, что моя душа родственна Огню?..

Естественно, что ему не хотелось оказаться принадлежим к низшей из всех стихий – никому из детей этого не хотелось.

– Нет, – улыбнулась Даран. – Дай ей немного времени. Возможно, она полетит дальше.

Хайнэ замер и напряжённо посмотрел на коху. Огонь бросал на её белоснежные крылья, видневшиеся среди угольно-чёрных ветвей, причудливые отблески. Просидев на ветви ещё несколько минут, птица расправила крылья и, вспорхнув, полетела к выходу.

Из груди Хайнэ вырвался вздох облегчения.

– Как же, должно быть, плохо приходится тем, чья коху остаётся здесь, – осмелев, предположил он, явно довольный тем, что не оказался в числе этих воображаемых несчастливцев.

– Да, это не слишком приятно, – пожала плечами Даран. – Некоторые из них находят утешение в учениях сантийских магов, которые считали, что…

Она осеклась, но было уже поздно.

– Кого? – спросил Хайнэ.

Даран чуть прикусила губу.

Это же надо так глупо проговориться. Как у неё только вырвалось? Может быть, она никогда раньше не видела таких глаз, наполненных живым интересом, и не слышала такого взволнованного голоса, и поэтому так забылась? Но ведь нет. Видела и слышала сотни раз. Или дело в том, что Хайнэ всё-таки – родная кровь?

Но Жрица должна быть выше этого…

Даран чуть вздохнула и переключила мысли на другое.

Большого секрета в том, что на месте нынешнего государства Астанис раньше жили народы, именовавшие себя сантийцами, не было, но вот то, что они  почитали огонь как высшую стихию, а также что среди их магов были как женщины, так и мужчины – это могло предназначаться разве что для ушей трижды посвящённой.

Верховная Жрица внимательно посмотрела на мальчика, прикидывая последствия.

Вид у него был очень заинтересованный.

«Если я  сейчас переведу разговор на другую тему, то он не станет расспрашивать, однако запомнит, и при случае попытается выведать всё сам, – подумала она. – Нет, лучше рассказать и сразу же внушить правильное отношение к тому, что рассказано».

– Сантийские маги почитали низшую стихию как божество, и это стало их роковой ошибкой, – сказала Даран. – Они в буквальном смысле «доигрались с огнём», и были уничтожены своим же пламенем. Долгое время на том месте, где были расположены их города, когда-то великие, простирались только выжженные мёртвые равнины. Потом случилось наводнение, и та местность ушла под воду. Через какое-то время она поднялась обратно, обновлённая, и на этих землях поселился наш народ.

Даран замолчала, не зная, стоит ли сообщать племяннику ещё один факт, имеющий к нему непосредственное отношение: фамилия «Санья» была искажённым «Сантья» – наименованием прежнего государства. Далёкие предки семьи Санья были сантийцами, уцелевшими после катастрофы, и они же стали первыми правителями, точнее, правительницами, в новом государстве.

– Мы почитаем воду как высшую стихию, – сказала Даран, решив повременить с просвещением племянника насчёт его родословной. – И получаем за это дары небес. Наше государство процветает в течение уже трёх тысяч лет, потому что мы следуем божественным законам, которые гласят, что есть высшие сферы, и есть низшие, и что не нужно перемешивать одно с другим или пытаться, как почитатели Милосердного, объявить, что перед лицом богов все равны.

– Почитатели Милосердного? – повторил Хайнэ, жадно ловивший каждое её слово.

– Ересь, распространённая в простонародье. Точнее, бывшая распространённой лет двести тому назад, – пояснила Даран. – Они верили в своего бога, мужчину, которого называли Милосердным. Тот якобы преподал своё учение человеку по имени… а, впрочем, я уже не помню его имени. Но этот человек сумел собрать сторонников и поднять восстание, которое, конечно, было легко подавлено. Когда люди увидели, что сила их так называемого пророка ничего не стоит по сравнению с силами, которыми обладаем мы, они отвернулись от него, и он остался в полном одиночестве, поношаемый всеми, и врагами, и бывшими сторонниками. Его казнили, и ни одна живая душа не оплакала его, и никто даже не произвёл необходимых церемоний. Думаю, ты можешь догадаться, какая судьба ждала его после смерти.

– Он переродился принадлежащим к низшей стихии? – предположил Хайнэ.

– Он не переродился вообще, – сказала Даран значительным голосом. – У тех, кто восстаёт против божественных законов, нет права продолжать свой путь дальше. Судьба сантийцев и пророка Милосердного служит этому наглядным примером.

Она скосила взгляд, проверяя, какие чувства вызвала у племянника эта в высшей степени поучительная история.

Мальчик явно был впечатлён.

– Но ты ничего такого не сделал, и поэтому свой путь продолжишь, – милостиво добавила Даран, улыбнувшись. – Пойдём.

Они прошли через Зал Земли, утопавший в зелени. Здесь всё было очень красиво – многочисленные диковинные растения, цветы, и в центре опять-таки росло дерево, но на этот раз живое, могучее, покрытое пышной листвой. Хайнэ, казалось, был не против, чтобы его коху осталась здесь, но птица опустилась на ветку лишь на несколько секунд и сразу же последовала дальше.

В Зале Ветра было прохладно, пусто и очень светло. Дерево, росшее, как и в остальных залах, посередине, было очень хрупким и серебристо-белым, как будто покрытое инеем.

– Свобода и одиночество, – сказала Даран, не глядя на Хайнэ. – Вот то, что ожидает того, кто дерзнёт взлететь выше горных высот.

Мальчик ничего не ответил.

Оба они смотрели на птицу, опустившуюся на тонкую ветку дерева и почти  сливавшуюся с ним цветом своих белоснежных перьев. Полетит она дальше… или не полетит?

Ветер был так же хорош, как и Земля, даже ещё лучше, и Хайнэ наверняка сейчас пытался уговорить себя, что будет доволен таким выбором коху, но в глубине души, конечно, наделся, что его стихией окажется высшая.

Энике Аста Аюн взмахнула крыльями и поднялась в воздух.

Даран оглянулась на племянника.

На его губах медленно расцветала улыбка, ещё немного недоверчивая, робкая – как будто он боялся спугнуть коху своей откровенной радостью.

Верховная Жрица протянула ему руку и повела его в последний зал.

Тот оказался огромным и сплошь заполненным водой. Волны глубокого изумрудного цвета набегали друг на друга с тихим плеском, отражая мягкие огни светильников, у «берега» покачивалась на воде лодка, украшенная цветами. Даран шагнула к ней, взмахом руки приглашая Хайнэ последовать её примеру. Оттолкнувшись шестом от дна бассейна, неразличимого в глубине тёмных вод, Верховная Жрица повела лодку к противоположному выходу из зала.

– А где же дерево? – удивлённо спросил Хайнэ, устроившийся на корме.

– Вот оно, – сказала Жрица, указав на многочисленные цветы бледно-розового и нежно-голубого цвета, плавающие в воде. И пояснила: – Дереву больше незачем расти вверх, оно достигло высочайшей сферы и получило райское блаженство.

Лодка пристала к противоположной стене залы, и Даран, выбравшись из неё, протянула племяннику руку.

– Ну, вот твоё путешествие и закончено. Впереди – Зал Посвящений, – улыбнулась она и распахнула двери.

Хайнэ замер на месте.

Огромный зал имел форму восьмигранника, и над центральным деревом высилась фигура Алай-Хо, выполненная из хрусталя. Дерево тянуло свои ветви, увенчанные крупными плодами, к нему, и Алай-Хо распростирала свои огромные крылья над ним, как будто стремясь заключить в свои объятия.

– Оба они считаются воплощениями богини Аларес, – тихо пояснила Даран, не уверенная в том, что Хайнэ изучал Великую Книгу Толкования Символов и изложенную в ней историю сотворения мира так же прилежно, как и его сестра. – Достигнув высочайшей сферы сначала в виде божественного дерева, а затем в виде Алай-Хо, она обратилась в солнце, и с тех пор освещает Звёздный Океан своими лучами.

Хайнэ, запрокинув голову, посмотрел на терявшийся в вышине купол, усыпанный светящимися в тёмно-фиолетовом сумраке самоцветами.

Потом перевёл взгляд на Алай-Хо – разноцветное пламя факелов, горевших в углах зала, отражалось от хрустальной поверхности, мерцая и разбрызгивая вокруг снопы искр.

Две девушки, те же самые, что принесли Хайнэ коху, теперь вручили ему небольшой свёрток, всё так же безмолвно улыбнувшись.

– Коху представляет собой младшего родственника Алай-Хо, а это – семена растения, которое символизирует божественное древо. Посади его и выращивай в память о своём путешествии, – улыбнулась Даран и подвела племянника к хрустальному дереву. – А здесь ты можешь прикрепить ленту, написав на ней свое желание, чтобы Богиня исполнила его. Это должно быть одно слово, например: «Богатство». Или «Слава», «Мудрость», «Долголетие» – думаю, ты понял.

Хайнэ подали письменные принадлежности, но он медлил и неуверенно косился на Даран.