Текст книги "Пророк, огонь и роза. Ищущие (СИ)"

Автор книги: Вансайрес

сообщить о нарушении

Текущая страница: 36 (всего у книги 53 страниц)

– Да я и не боюсь, – улыбнулся Хатори, взяв её за руку. – По-моему, ты сама боишься куда больше.

Иннин как-то жалко улыбнулась и опустила голову.

Она была очень напряжена.

Нежность, которую испытывал к ней Хатори, была немного другой, чем к Хайнэ, но также сильной. Тот мир, в котором она будет его женой, а он – их общим любимым братом, почти что ребёнком, казался ему отвечающим всем его желаниям и чувствам.

– Я тебя люблю, – сказал он неожиданно для себя.

– И я тебя, – пробормотала Иннин, сжимая его пальцы.

Не сказав больше ничего, она исчезла, а Хатори вновь сел на пол камеры и приготовился ждать, когда за ним придут.

***

– Рано или поздно вы всё равно добьётесь полнейшего и окончательного краха семьи Санья. Нет никакого смысла торопить события и казнить калеку сейчас, когда у нас нет безоговорочных доказательств его вероотступничества,  – вкрадчиво прошептала госпожа Агайя на ухо Императрице.

Та молчала, уставившись потемневшим от злости взглядом в стену.

– Твой брат обещал мне достать доказательства его вины, – проговорила она, наконец. – Только на этом основании я и позволила ему быть обвинителем!

– Мой брат – просто глупый самонадеянный мальчишка, – бледные губы госпожи Агайи искривились. – Все мужчины таковы, уж мы-то с вами это знаем. Презренные, недостойные, низшие существа.

Таик прикрыла глаза; на мгновение ей показалось, что кто-то когда-то уже говорил ей эти слова.

Но кто? Мать?

– Знаете, я расскажу вам смешное, – продолжила, тем временем, её наставница. – Мой брат влюблён в одну из жриц, но та отказывала ему, прикрываясь клятвой жрицы, в то время как сама давно спала с другим мужчиной. Так вот мой брат сходит с ума и ради того, чтобы заслужить её благосклонность, и затеял весь этот процесс. Как глупо, не правда ли?

Как ни зла была Таик, но это известие заставило её криво усмехнуться.

– Да… и в самом деле, – медленно и с презрением проговорила она. – Мужчина – это павлин. Всё, на что он способен – горделиво распушать хвост перед избранницей и ходить вокруг неё, пытаясь заслужить расположение.

– Женщины не таковы, – сказала Агайя, обнимая ей одной рукой за плечо. – Только женщина способна на настоящую любовь.

– Помассируй мне плечи, – приказала Императрица, приспуская верхнюю накидку.

«Да, это правда, – думала она, пока умелые руки наставницы растирали её затёкшие мышцы. – Я могла бы дать ему настоящую любовь, если бы он этого пожелал. Но он отказался, потому что презирает меня. Что ж, пусть продолжает презирать и дальше, я постараюсь сделать так, чтобы у него было для этого достаточно поводов. Надеюсь, эта казнь послужит ещё одним из них. Он ведь просил за брата своего калеки. Пусть видит, что мне наплевать на его просьбы».

Императрица поднялась на ноги.

Боль в мышцах прошла благодаря массажу, однако как будто бы переместилась из шеи в виски; от мучительных приступов головной боли не помогали и лучшие средства жриц.

Окончательно разочаровавшись в их искусстве, Императрица не торопилась снова звать мужа в свою постель.

А что если и хвалёный любовный напиток окажется так же бесполезен?

После такого унижения ей придётся казнить и собственного мужа, и всех жриц разом – а на это Императрица, при всех её учащавшихся приступах бесконтрольной злобы, пойти не могла.

Что ж, оставалось удовлетворяться мелкой местью – вроде казни этого рыжего мальчишки, который не был урождённым Саньей, и на которого Таик было, в общем-то, глубоко наплевать, как и на веру в Великую Богиню, во имя которой обвиняемого  приговорили к смерти.

Что ж, по крайней мере, это зрелище развлечёт её.

По-хорошему подобное «торжество правосудия» должно было проводиться на центральной площади, так, чтобы отовсюду стеклись толпы зрителей, и чтобы было их не меньше, чем в тот день, когда Онхонто и его будущая жена проехали по улицам города, но в глубине души Таик сомневалась.

Станет ли казнь приёмного сына госпожи Санья тем актом устрашения, которого жаждала Императрица, чтобы приструнить подданных?

Или народ только порадуется тому, что на костёр попал знатный человек, а знать, в то же время, отвернётся от неё?

И перейдёт под знамёна Эсер, тянущей, тянущей свою призрачную длань к столице из своего приморского благодатного рая…

При одной мысли об этом Таик задрожала, и по спине у неё скатились капли ледяного пота.

«Если я всё же ошибаюсь, и Ты где-то есть, то сделай так, чтобы я смогла увидеть, как эту гадину четвертуют, – с невыразимой злостью подумала она. – Хочу увидеть, как из её могучего, драконьего тела вытекает вся кровь, до последней капли. Хочу убить её своими руками!»

– Ускорьте приготовления, – приказала Императрица, с трудом сдерживая ярость в голосе. – Пусть вероотступник будет предан огненной смерти возле Павильона Скорби.

Когда снаружи начало темнеть, она спустилась в сад в окружении небольшого числа прислужниц.

Возле Павильона Скорби уже успела собраться большая толпа людей, хотя о казни не было объявлено официально.

Часть из них – в основном, женщины, служившие во дворце, но не имевшие отношения к жрицам – выглядели расстроенными и то и дело прижимали носовые платки к глазам.

«Чувствительные дуры, – с ненавистью подумала Таик. – Для них это ещё одно развлечение – предаться жалости к красивому молодому мужчине, погибающему во цвете лет».

Подданные при её появлении рухнули на колени, но все эти жесты покорности и уважения, которых ещё совсем недавно так жаждала принцесса, теперь не доставляли ей никакого удовольствия.

«Всё равно в глубине души они ненавидят и презирают меня, – думала она и тряслась от злости. – Как только я прохожу мимо, они поднимаются с колен и смеются у меня за спиной!»

Она обвела собравшихся глазами и не увидела Онхонто.

– Почему не позвали Господина? – спросила Таик гневно.

– Господин просил передать, что плохо себя чувствует, – со страхом поклонилась одна из служанок.

«Боится это видеть! – мелькнуло в голове у Таик. – Что ж, это хорошо. В прошлый раз он демонстрировал мне своё хладнокровие, но надолго его не хватило».

И она, наконец, почувствовала некоторое удовлетворение.

Чуть успокоившись, она во второй раз оглядела зрителей казни.

В их числе она увидела Хайнэ Санью, имевшего весьма болезненный, но в то же время более спокойный, чем можно было ожидать, вид; его сестру, казавшуюся молодым подобием Даран с её характерным каменным взглядом статуи; саму Даран, равнодушно смотревшую на приготовления, и, наконец, Главного Астролога, который всё время глядел куда-то вдаль, казалось, избегая взглядов.

Таик усмехнулась и приказала привести обвиняемого.

Его привязали к столбу, хотя особой необходимости в этом не было – обездвиживающее зелье не давало ему возможности сопротивляться, но Таик, в последнее время подвергавшая сомнению все достижения жриц, хотела действовать наверняка.

Обвинение ему прочитала госпожа Агайя, и Таик осталась довольна тем, как твёрдо и властно прозвучал её голос при словах: «Преступление против веры и государства, против Великой Богини Аларес, нашей покровительницы и защитницы, и против Дочери её, Светлейшей Госпожи».

Обвиняемый молчал и не отрицал своей вины, но вид у него был… наглый.

Таик поймала на себе прямой взгляд тёмно-красных глаз, и вдруг её всю затрясло. Глаза, багряные, точно кровь! Кровь Санья!

И хоть эта врождённая особенность внешности никак не могла быть злой насмешкой со стороны обвиняемого, Таик показалось, что это именно насмешка и есть.

Она взмахнула рукой, подавая знак к началу казни.

Одна из жриц поднесла к столбу факел, и одежда обвиняемого, пропитанная особым составом, моментально вспыхнула.

Толпа потрясённо вздохнула, как один человек. Таик поглядела на бледного, как смерть, калеку и увидела, что тот, очевидно, готовится упасть в обморок.

А огонь, тем временем, взвился до небес, пожирая Хатори Санью, и вот уже пылали его длинные рыжие волосы, всегда казавшиеся охваченными пламенем и теперь, наконец, охваченные им на самом деле.

В толпе раздались рыдания и крики ужаса; многие дамы отворачивались.

Таик жадно вглядывалась в преступника, ожидая от него криков боли, но он молчал.

«Ну когда же? – яростно думала она. – Когда почернеет и лопнет его кожа, когда вытекут проклятые глаза, эти глаза, наполненные кровью Санья?!»

Огонь вдруг пошёл на убыль, и в этот момент представил собой полнейшее сходство с существом, которое сначала жадно набрасывается на свою добычу, а потом, обнаружив, что она ему не по зубам, разочарованно отступает.

Хатори Санья остался невредим.

На мгновение Таик показалось, что она сошла с ума и видит либо сон, либо видение. Она задрожала и подалась вперёд, уступив предположению, что зрение подводит её, что она, может быть, ослепла от пламени?

Но нет, он оставался таким, как прежде, и только одежда на нём сгорела, открывая толпе бесстыдную наготу совершенно неповреждённого тела.

Толпа онемела.

Хатори Санья зашевелился и чуть наклонил голову, как будто пытаясь прикрыть наготу своими длинными волосами; на губах у него блуждала какая-то странная, чуть удивлённая улыбка.

Даран, казалось, ничуть не удивившаяся произошедшему, первой нарушила молчание.

– Что ж, по всей видимости, мы стали свидетелями чуда, – проговорила они скрипучим и как будто бы немного насмешливым голосом, – которое явила нам Великая Богиня в знак своей милости. В старину такие случаи случались, и они описаны в хрониках жриц. А, может быть, Великая Богиня рассердилась на то, что в последние годы Ей оказывается всё меньше почтения, и решила явить своё присутствие – пока что таким благосклонным образом. Но не исключено, что в дальнейшем знаки Её станут куда более… грозными.

Голос Даран вдруг стал намного более громким и вселяющим страх; толпа, до этого совершенно потрясённая произошедшим, но уже успевшая обрадоваться чуду, затряслась и задрожала, явно напуганная пророчеством Верховной Жрицы.

– В любом случае, суд должен считаться свершившимся, – подвела итог Аста Даран. – Мы не можем идти против воли Великой Богини, пожелавшей сохранить преступнику жизнь.

В этот момент в толпе произошло небольшое волнение, и связано оно было с Главным Астрологом.

Калека, вцепившийся в свою трость, пытался пробиться к нему сквозь толпу. Это ему удалось, и он успел что-то тихо проговорить, но в следующее мгновение господин Астанико, не просто бледный, а натурально позеленевший, точно от приступа сильнейшей тошноты, размахнулся и со всей силы влепил ему пощёчину.

 Дамы ахнули, а Главный Астролог, с искривлёнными лицом и стиснув зубы, размашистым шагом пошёл по направлению к Главному Павильону, ни разу не оглянувшись ни на калеку, ни на Хатори.

Даран глядела ему вслед, чуть приподняв брови.

Когда он скрылся, она вновь обернулась к присутствующим и продолжила:

– Поэтому я, данной мне властью, приказываю отменить приговор Высшего Императорского Суда и провозглашаю новое решение. Хатори Санья, в течение двух дней вы обязаны покинуть столицу и не имеете права возвращаться в неё, а также появляться в любом из крупных городов, на протяжении двадцати пяти лет – в противном случае вас ожидает смертная казнь. Также, во имя искупления вашей вины перед Великой Богиней, вы обязаны будете уплатить в казну штраф размером в шестнадцать тысяч золотых монет. Вам запрещается сношение с жителями Астаниса в любых целях, помимо личных, ваша частная переписка будет проверяться, все ваши передвижения по стране – отслеживаться. Вы будете обязаны зарегистрировать любую купленную вами книгу в специальном ведомстве, и раз в три месяца в вашем доме будет производиться обыск.

«Она издевается надо мной», – промелькнуло в голове у потрясённой Таик.

Хатори Санью, тем временем, отвязали от столба и подали ему одежду, чтобы он мог прикрыть наготу.

«Я позволю этому произойти?! – колотилось в висках у Императрицы вместе с приступами усиливающейся боли, и ей казалось, что кто-то невидимый ворочает раскалённым крюком у неё в голове. – Они вот так посмеются надо мной, посмеются все?!»

Она была близка к тому, чтобы потерять остатки самоконтроля, но что-то всё же удерживало её от того, чтобы напрямую пойти против «воли Великой Богини» и тем самым признать, что она ничуть в неё не верит.

 – Вероятно, Великая Богиня указывает нам на то, что мы пытались казнить невинного, – закричала она, приняв решение. – В таком случае, это означает одно: Хатори Санья в действительности не виноват в вероотступничестве и принял на себя вину своего названного брата, Хайнэ Саньи, солгав суду! Привяжите к столбу Хайнэ Санью, и если окажется, что он также ни в чём не виноват, то Великая Богиня спасёт и его тоже, не правда ли? Если же этого не произойдёт, то, значит, он – истинный еретик!

В толпе произошло смятение.

Стражники, не смевшие ослушаться приказа Госпожи, подхватили ошеломлённого калеку под обе руки, но дальше не пошли, вглядываясь в лицо Верховной Жрицы и, по-видимому, ожидая приказа от неё.

«Я для них – пустое лицо, – подумала Таик, рассвирепев. – Всё здесь решает Даран, а я лишь марионетка!»

– Госпожа… – начала было Даран, низко поклонившись, но Императрица перебила её.

– Я приказываю! – заорала она в бешенстве. – Я – твоя Госпожа, и я приказываю тебе! Ты обязана мне подчиниться!

Вокруг воцарилась немая, испуганная тишина, даже более потрясённая, чем после того, как свершилось «чудо», и огонь не тронул Хатори Санью.

Это был первый раз за много сотен лет, когда Светлейшая Госпожа пошла на открытый конфликт с Верховной Жрицей.

Несколько мгновений Даран глядела Императрице в глаза, и взгляд её был холодным, прямым, пронизывающим. Презрительным и насмешливым, как всегда.

– Я подчиняюсь, Госпожа, – наконец, сказала она и снова поклонилась. – Пусть будет так, как Вы желаете.

Таик стиснула кулаки под длинными, тяжёлыми рукавами своего многослойного одеяния.

Калеку потащили к столбу.

И в этот момент на сцене появилось новое действующее лицо – именно что на сцене, потому что лицо это было актёром.

Он – этот актёр, точнее, наставник труппы актёров, как смутно помнила Таик, выделявшая щедрые средства на развитие искусства, но сама этим искусством нимало не интересовавшаяся – появился, точно из ниоткуда, материализовавшись из воздуха, и прошествовал между рядами расступившихся зрителей, волоча за собой хвост разноцветных, нелепых одеяний.

– Господин Санья невиновен, – сообщил он, поклонившись Императрице, но не слишком низко, отчего край его высокой островерхой шапки почти коснулся шелков её одежды. – Учение Милосердного, найденное при обыске в его доме, принадлежит мне.

– Вам? – переспросила Таик, оправившись от изумления. – Тогда как же, в таком случае, оно оказалось в доме Хайнэ Саньи?

– Я передал его ему во время представления «о-хай-сэ-ва». – Актёр снова поклонился.

Голос у него был странный – немного гнусавый, немного манерный, не то женский, не то мужской, не то просто старческий. Отвратительный, невыносимый, смеющийся голос.

На покрытом густым слоем белил лице застыла вечная, неменяющаяся улыбка.

У Таик задрожали губы.

Это была уже не просто насмешка – это было торжество насмешников, всех тех, кто издевался над ней, начиная с её детства, издевался по всей стране, устраивая представления с куклой, разряженной в императорскую одежду, – недаром этот человек был тоже актёр.

– То есть, это вас мы должны привязать сейчас к столбу и предать огненной смерти?! – проговорила Таик, с трудом сдерживая ярость.

Не на это она рассчитывала, никак не на это, но если её лишили всех остальных возможностей утолить сжигавшую её изнутри злобу, то придётся дать ей выход хотя бы так.

– Вы должно быть забыли, Госпожа, – невозмутимо сказал господин Маньюсарья, – что закон разрешает актёру использовать во время представления «о-хай-сэ-ва» любые предметы и совершать любые действия, пусть даже считающиеся преступными для другого человека, и не быть подвергнутым за это наказанию. Это справедливо как в отношении исполнителя, так и в отношении того, для кого исполняется представление. Такая милость была дарована Императрицей наставнику дворцовой труппы манрёсю тысячу лет назад и справедлива и по сей день.

– Я никогда не слышала ни о чём подобном, – отрезала Таик.

– Представление «о-хай-сэ-ва» совершается очень редко, всего несколько раз в столетие, – пожал плечами актёр. – Должно быть, именно поэтому вы ничего о нём не знаете.

– И за какие же заслуги господин Хайнэ Санья, – Императрица криво улыбнулась, – был удостоен такой высокой чести?

Несмотря на всё своё презрение к этому актёру и его россказням, он вдруг подумала: сейчас он скажет про священную кровь Санья, и по спине у неё потёк ледяной пот.

Но она ошиблась.

– О, это вовсе не честь, – возразил господин Маньюсарья насмешливо. – Наоборот.

– Довольно, – приказала Таик со злостью. – Я не верю ни единому вашему слову. Вы просто пытаетесь спасти Хайнэ Санью.

– Не имею ни малейшего желания, госпожа. Спасать будут другие, а я всего лишь восстанавливаю справедливость.

Таик почувствовала, что начинает уступать ему.

Ему?! Чудному актёру в нелепых одеяниях? Даже он приказывает ей, Императрице, что и как делать?!

– Что ж, даже если такой закон и в самом деле существует, то с сегодняшнего дня он отменён, – проговорила она, стиснув зубы.

– Как вам будет угодно, Госпожа, – ничуть не огорчился актёр. – Но вы не можете судить меня или господина Санью за то, что произошло в прошлом, когда этот закон был действителен.

– Я могу всё! – закричала, не выдержав, Таик.

– Вы будете наказаны.

– Как же это, позвольте вас спросить?!

Несколько минут актёр молчал.

– Я устрою для вас представление «о-хай-сэ-ва», – наконец, ответил он неожиданно серьёзно.

Таик захотелось расхохотаться ему в лицо.

Так вот чем он ей угрожает? Хороша же угроза, нечего сказать.

– С большим удовольствием посмотрю это действие, – усмехнулась она. – Тем более, если оно, как вы говорите, настолько редко исполняется. Покажите нам, на что вы способны.

– Прежде чем исполнить ваше желание, я считаю своим долгом сообщить вам одну вещь. – Актёр подошёл к ней ближе, и глаза-щёлочки на его неподвижном лице странно блеснули. – Двадцать лет назад я исполнял это представление для вашей матери – и после этого она сошла с ума.

Таик вздрогнула.

– Это ложь! – закричала она. – Как вы смеете так нагло лгать! Всем известно, что то, что произошло с моей матерью… это вина Эсер Саньи, это было её тёмное колдовство!!! – вдруг не выдержала она, хотя никогда не допускала для себя и мысли, что ненавистная Эсер в действительности владеет магией.

– Вы всё ещё желаете увидеть представление? – проигнорировал её слова актёр.

Таик молчала, и тогда он вдруг вытащил из-под полы своего длинного рукава, достававшего до самой земли, какой-то предмет и протянул его Императрице.

– Смотри, что я тебе привезла, моя любимая девочка, – проговорил он совершенно новым голосом, отчётливо женским, низким и вкрадчивым. – Посмотри, это кинжал с кансийскими сапфирами и изумрудами, говорят, что в старину им совершали ритуальные жертвоприношения. Какие страшные легенды, не правда ли… Но я ведь знаю, что они тебе нравятся. Хочешь, этой ночью я приду к тебе в спальню и снова почитаю про них, про то, как совершались жертвоприношения, как пытали преступников, как лилась кровь? Только не говори об этом своей матушке, иначе она нас с тобой отругает…

И Таик вновь услышала этот смех – чуть фальшивый и наигранный, но вместе с тем глубокий, притягательный и опасный, смех женщины из её детства.

– Это неправда, – пролепетала она, отшатнувшись. – Ничего это не было… никогда она не говорила мне такого… никогда!

Актёр продолжал смеяться, прикрывая рот рукавом, как когда-то делала Эсер Санья, и волна ярости поднялась в Таик, возобладав над страхом.

– Убирайтесь! – в бешенстве закричала она. – Убирайтесь отсюда, вон, вон из дворца, сейчас же! Сию минуту! Выгоните этого актёра, проследите, чтобы он больше не смел даже приближаться к Великим Воротам!

Господин Маньюсарья прекратил смеяться смехом Эсер и внимательно поглядел на Таик.

– В тот день, когда я уйду отсюда, власть Императрицы навсегда рухнет, и дворец будет разрушен, – очень ясно и чётко проговорил он. – Не думаю, что вы этого хотите.

Таик хотела было закричать, что это бред, но слова застряли у неё в горле.

Она вдруг вспомнила другое «пророчество», женщину в белой накидке, бусы, свою мать.

Лихорадочная дрожь прошла через всё её тело подобно разряду молнии. Она вся затряслась и почувствовала, что немеет и задыхается.

«Я умираю, помогите!..» – хотела было закричать она, но поняла, что не сможет выдавить из себя ни слова, как ни будет стараться.

Да и есть ли здесь, во дворце, хоть один человек, который и впрямь захочет помочь ей?!

Последняя мысль вдруг как будто остановила что-то, уже готовое подняться огромной волной и затопить Таик с головой.

Она постояла немного, уставившись неподвижным взглядом куда-то в пустую точку, а потом развернулась и бросилась прочь, ни на кого не глядя, не ожидая, пока прислужницы подберут полы её одеяний.

Она бежала сквозь тёмный сад, бежала по полупустым коридорам, бежала по лестницам – и, наконец, распахнула двери.

– Помогите, – сумела произнести она и бросилась на постель к своему супругу, сразу же поднявшему голову при её появлении.

– Помогите, помогите, помогите, – рыдала она у него в объятиях. – Спасите меня, спасите от всей этой тьмы, которая готова на меня наброситься и разорвать на куски, которая уже рвёт меня, много лет! Скажите, вы – сможете это сделать? – спросила она почти умоляюще и отстранилась на мгновение, чтобы поглядеть в изумрудно-зелёные глаза.

– Смогу, – ответил Онхонто.

И голос его был таким уверенным и твёрдым, что не поверить ему было невозможно.

Таик сползла на постели, положила голову ему на колени, обняла его и закрыла глаза; на неё спустились спокойствие, утешение и такое блаженство, какого она не знала даже в счастливом детстве.

Она поцеловала руку своего мужа; тот погладил её по волосам.

– А если я даже этого не смочь, то что я мочь вообще… – добавил он некоторое время спустя другим голосом, бесконечно печальным.

Однако этого Императрица уже не услышала – она спала.