Текст книги "Пророк, огонь и роза. Ищущие (СИ)"

Автор книги: Вансайрес

сообщить о нарушении

Текущая страница: 38 (всего у книги 53 страниц)

«Это отрежет мне все пути к отступлению», – подумала Иннин, содрогнувшись.

И тут же спросила себя: а разве она собирается отступать? Разве она не решила уже, что уйдёт из дворца и будет жить с Хатори?

«Да, но ребёнок – это в любом случае слишком рано, – возразила она себе. – Нужно просто вернуться во дворец за напитком, а потом снова приехать сюда, тем более что Хатори сказал, что ждать его придётся долго. И как я только могла не подумать об этом раньше?»

В коридоре послышались голоса. Выглянув из комнаты, Иннин увидела Хатори, который бережно нёс на руках одетого в ночную одежду брата.

Они скрылись в спальне Хайнэ, но Иннин, выйдя из комнаты, продолжила наблюдать за ними сквозь неплотно прикрытые двери.

Хатори заплетал длинные чёрные волосы брата в косу и беспрерывно шутил.

«Он сейчас в гораздо лучшем расположении духа, чем раньше, до того, как увидел меня, – подумала Иннин, бессознательно улыбаясь. – Его обрадовало, что я, наконец, приехала. Он и в самом деле меня любит…»

Вернувшись в пустую комнату, она стала дожидаться Хатори там. Взгляд её случайно упал на пустые, разукрашенные драгоценностями ножны, и Иннин вспомнила, что в них должен лежать кинжал – тот самый, который она однажды подарила рыжеволосому мальчишке за то, что тот вернул домой её брата.

Знала бы она тогда, чем всё это закончится…

– А где же кинжал? – спросила Иннин у Хатори, когда тот, наконец, проскользнул в комнату – уже поздней ночью.

– А, кинжал, – сказал Хатори, взяв из её рук ножны и отложив их в сторону. – Я его выбросил.

– Выбросил?! – повторила Иннин, почувствовав острый укол обиды. – Кинжал, который я тебе подарила?!

– Так это ты мне его подарила! – вскричал Хатори как будто бы удивлённо. – Так вот почему… Он всегда был мне дорог, хотя я не знал, почему.

Но Иннин не обратила на его последние слова особого внимания.

– Ты даже это забыл! – закричала она, кипя от возмущения. – Дурак!

Она сердито отвернулась и позволила себе смягчиться лишь тогда, когда Хатори, подойдя сзади, обнял её со спины.

– Прости, – сказал он, прижимая её к себе, и Иннин поняла, что не может на него злиться.

– Ладно, – проворчала она. – Но я всё-таки не понимаю, зачем ты выбросил кинжал? Какой в этом был смысл? Тем более, если он был тебе дорог.

Хатори выпустил её из объятий и ничего не ответил.

Снова повернувшись к нему, Иннин увидела, что он смотрит куда-то вниз и успела увидеть на полу тёмное пятно, как будто бы от пролитой красной краски, но в следующий момент Хатори уже погасил светильник, и комната погрузилась в темноту.

– Так, мне кажется, будет лучше, – негромко сказал он. – Да?

Иннин молча подошла к нему ближе.

Он так же молча обнял её и, наклонившись, коснулся губами её губ.

Судорожно вздохнув, Иннин обвила его шею руками и повлекла его в сторону постели.

Когда они оба уже были почти без одежды, она вдруг не выдержала и рассмеялась, тщетно прикрывая рот рукой, чтобы не перебудить весь дом.

– Что?! – опешил Хатори, отрываясь от поцелуев. – Почему ты смеёшься?!

– Не знаю, – вымученно улыбнулась Иннин. – Просто это так странно… В прошлый раз мы занимались этим  на каменном полу камеры, а теперь вот – шёлковые простыни.

– Ну, если хочешь, можно всё убрать, включая матрас, – невозмутимо предложил Хатори, уже успевший оправиться от изумления. – И заниматься этим на голых досках.

На Иннин накатил новый приступ хохота, и на этот раз Хатори к ней присоединился.

Так они смеялись ещё несколько минут – а потом к ним вернулась страсть, и была она ничуть не меньше той, что захватила их на сыром полу подземелья.

– Скажи мне, – спросила Иннин позже, лёжа в объятиях Хатори, и осеклась.

– М-м-м? – спросил тот, уже успевший задремать.

Иннин молчала.

– Ну, Иннин, так не честно, – возмутился Хатори. – Ты даже не представляешь, на какую невероятную жертву я пошёл, открыв глаза, а ты теперь не хочешь закончить фразу!

Иннин отвернула голову в сторону.

– Думаешь, это любовь? – спросила она немного отрывисто.

И тут же снова повернулась к нему, не в силах невозмутимо дожидаться ответа.

Даже в темноте она увидела несколько озадаченное выражение его лица.

– Ну, я… – начал было он.

–  Да, ты уже говорил, что любишь меня, – перебила его Иннин. – И всё-таки, я спрашиваю ещё раз. Думаешь, это любовь?

– Не знаю, – сказал Хатори, помолчав. – Наверное, да. Но лучше не спрашивать меня о таких вещах. Хайнэ прав, я не люблю думать, а уж думать о чувствах в особенности. Поэтому ответь на этот вопрос сама.

Иннин вздохнула и прижалась к его голому плечу.

– Мы вряд ли сможем пожениться, – пробормотала она несколько минут спустя. – Официально мы считаемся братом и сестрой, и Даран не выдаст разрешение на такой брак. Кому угодно, но только не мне. Она проклянёт меня, когда узнает.

– Это не важно, – сказал Хатори. – Главное – чтобы мы были вместе. Втроём. Всегда.

Иннин выскользнула из дома на рассвете и пошла во дворец пешком по пустынным, занесённым снегом улицам, подставляя первым лучам солнца разгорячённое лицо.

Так начались их тайные встречи с Хатори, которые продолжались не меньше трёх недель – шесть или семь свиданий, наполненных риском разоблачения и страхом быть застигнутыми, которые, впрочем, только подстёгивали страсть.

«Знали бы они все, где сейчас эта строгая Иннин, которая кричала на всех, кто нарушает правила», – думала Иннин иногда, выгибаясь в объятиях Хатори.

И тут же улыбалась сама себе.

«Зато уж теперь-то Латена бы точно не сказала, что я похожа на Даран».

Она вновь ощутила себя девочкой, которой была когда-то – той маленькой авантюристкой, которая подбивала более робкого брата на отчаянные проделки, побеги из дома и самые смелые эксперименты.

Той, которая спрыгнула однажды со стены Нижнего Города…

Все сомнения, казалось, были отброшены – Иннин жила от свидания до свидания, совершенно позабыв обо всём прочем, но, тем не менее, не торопилась объявлять Даран об уходе из дворца.

«Потом, – думала она, каждый раз холодея. – Я скажу ей потом. Я не обязана торопиться, Хатори меня не заставляет. Он замечательный, такой терпеливый…»

И она улыбалась, возвращаясь от неприятных мыслей к приятным – о том, какой Хатори хороший, добрый, нежный, какой он прекрасный любовник, чья страсть никогда не угасает, а ласки становятся всё более умелыми.

И сам он тоже неизменно возбуждал в ней страсть – чем дальше, тем сильнее.

О, как не правы были все те, кто утверждал, что после первых двух-трёх свиданий страсть любовников неизменно идёт на спад!

В первый день третьего месяца Огня было принято благодарить Богиню за счастье, посланное в любви, а также читать молитвы, в которых испрашивали благоприятного исхода любовных отношений. Иннин ждала этого дня, испытывая странное чувство: она, как жрица, должна была читать у алтаря записки, поданные жителями столицы – просить о чужой любви и благодарить за чужое счастье, в то время как на этот раз с полным правом могла говорить и от собственного имени.

Иннин думала о том, что больше не имеет права выполнять свои обязанности: раз уж она нарушила клятву, то должна уйти – и лучше всего до начала церемоний, чтобы не осквернять Храм своим присутствием.

И никуда не уходила.

Кощунственный вопрос терзал её по ночам.

«Что будет, если я, клятвопреступница, продолжу исполнять свои обязанности жрицы? Поразит ли меня священный гнев Богини? Обязан поразить, но я ведь знаю, что…»

Так прошло время, и в назначенный день Иннин появилась, вместе с другими жрицами, в Храме, одетая в церемониальное белоснежное облачение, которое дозволено было носить лишь невинным.

Она воскурила благовония, положила на алтарь цветы, прочитала молитвы – и ничего не произошло.

Молния не ударила с небес, чтобы покарать дерзкую клятвопреступницу, осмелившуюся прислуживать Богине, будучи уже нечистой.

Иннин не знала, что чувствовать – разочарование или облегчение. С одной стороны, произошедшее в очередной раз подтверждало, что все рассказы о чудесах были ложью, с другой – она могла остаться… Остаться даже после того, что сделала.

Она пошла обратно и неожиданно увидела в толпе людей, собравшихся возле Храма, чтобы передать жрицам записки со своими молитвами, а также благодарность в виде пожертвований, собственную младшую сестру.

За некоторое время до этого Нита, благодаря протекции Марик, поступила во дворец – одной из младших прислужниц Императрицы. Иннин, узнав об этом, очень удивилась – сестра, которая никогда не испытывала большой охоты ни к учёбе, ни к другим занятиям, отнимающим много сил, сама попросилась во дворец, да ещё и младшей прислужницей? Но спросить у неё лично так и не выдалось возможности – тайные свидания с Хатори отнимали всё время, остававшееся после исполнения своих обязанностей.

Теперь они увиделись с сестрой в первый раз после того, как та перебралась во дворец.

Нита, увидев Иннин, подозвала её к себе и протянула ей свиток, завязанный алой нитью – точно такой же, на которых писали в этот день свои пожелания и благодарности Богине все остальные.

– Ты снова просишь о том, чтобы, наконец, влюбиться? – не могла не улыбнуться Иннин. – Каждый год у тебя одна и та же просьба – узнать о том, какова любовь…

Но сестра молчала и смотрела себе под ноги.

Тут только Иннин заметила, что она довольно сильно изменилась внешне – похудела и побледнела, круглое личико с пухлыми румяными щеками осунулось, под глазами залегли тени.

– Нет, – Нита попробовала улыбнуться, но получилось у неё плохо. – Эту мою просьбу Богиня уже исполнила.

– Вот как, – ответила Иннин, помолчав, и осторожно продолжила: – Значит, просишь о том, чтобы вы с возлюбленным были счастливы вместе?

Но сестра отрицательно покачала головой.

– Мы вообще не можем быть вместе с ним. Никогда.

Иннин вздрогнула.

Прозвучало это по-детски трагично и отчаянно – первая любовь, непреодолимые трудности… но всё-таки сестру было жалко, хоть она и сама столько добивалась этих страданий.

«Все говорят о том, что любовь – это страдание, – промелькнуло в голове у Иннин. – В таком случае мне повезло. Или это просто моя любовь какая-то неправильная?»

Она подавила нервную усмешку и дотронулась до руки сестры.

– О чём же тогда просишь? Я ведь всё равно буду читать твою молитву, так что так и так узнаю.

Нита подняла на неё глаза, казавшиеся теперь, на фоне похудевшего лица, особенно большими.

– Просто чтобы видеть его, – прошептала она бледными губами. – Хоть иногда. Хоть раз в месяц. Или в год. Этого достаточно. Знаешь, когда этого достаточно, и когда это то, за что ты отдашь всё на свете, включая жизнь, то это и есть любовь. Теперь я знаю это. Видишь, Богиня исполнила мою просьбу…

И она горько улыбнулась.

Иннин ощутила неприятный холодок в груди.

«Ну, любовь бывает разной», – хотела было сказать она и не смогла.

«А что, если это Хатори? – вдруг пришло ей в голову. – Что, если Нита влюблена в Хатори и считает, что не сможет быть вместе с ним, потому что они официально брат и сестра?»

Она отогнала это глупое и безосновательное подозрение, но всё же до конца дня не могла прийти в спокойное состояние.

Едва закончив с церемониями, Иннин бросилась из дворца – к Хатори.

«Это потому, что во мне взыграла ревность, или потому, что я всё-таки хочу его видеть?» – колотилось у неё в голове всю дорогу.

Она пробралась в дом, прокралась по коридору и остановилась перед дверьми в комнату Хайнэ.

Первым, что бросилось в глаза, были огненно-рыжие волосы, рассыпавшиеся по разложенной на полу постели, блестевшие золотом в ярком пламени светильников.

В груди у Иннин потеплело.

«Красивый, – подумала он, приложив руку к груди. – Красивый, такой красивый! Так приятно на него любоваться, раздевать его, смотреть на него обнажённого. Он не похож ни на кого. Мне действительно хочется просто видеть его…»

И в то же время другой голос как будто нашёптывал на заднем плане: «И ты бы отдала за это жизнь? Чтобы полюбоваться на него, да ещё и всего раз в год? Такова, по-твоему, любовь?»

Иннин приказала голосу замолчать и перекинулась мыслями на другое: скорее бы. Скорее бы Хайнэ, как обычно, уснул, и Хатори пришёл к ней в комнату. Любоваться им – это хорошо, но сейчас хотелось ещё и дотронуться поскорее, скинуть с него одежду, прижаться к его телу.

Она сделала Хатори знак, и тот обрадовано улыбнулся ей, но даже и не подумал поторопить Хайнэ, а тот, как назло, сначала долго читал, потом писал свои стихи...

Наконец, они погасили свет.

Хатори лёг на свою постель – он всегда сначала дожидался, пока Хайнэ уснёт, и Иннин вдруг подумала, что это злит её. Почему нужно держать всё в таком секрете? Что с того, если Хайнэ узнает?

Она тихонько приоткрыла двери и, пробравшись в комнату, проскользнула к Хатори под одеяло. Тот изумлённо приподнял голову, но Иннин прикрыла ему рот рукой и стала раздеваться.

От внезапной грязноватой мысли – сделать это в нескольких шагах от брата, практически у него на глазах – её вдруг пробрала дрожь с ног до головы.

Было в этом желании что-то от злости на Хайнэ, который заставил её ждать так долго, что-то – от подсознательной тяги к риску быть застигнутой (вдруг брат ещё не спит или проснётся, услышав шорохи?), что-то – от того, о чём Иннин совсем не хотела думать, но такого всплеска страсти она не испытывала с тех самых пор, когда они с Хатори оказались вдвоём на полу камеры.

– Он спит, – одними губами произнесла она, когда Хатори схватил её за руку, которой она попыталась проскользнуть ему под халат. – Хайнэ спит и ничего не заметит.

Но Хатори отрицательно покачал головой, и выражение его лица стало неожиданно очень жёстким.

Иннин испытала такое ощущение, как будто её окунули с головой в ледяную воду.

– Ну, что ж, – прошептала она, поджав губы, и осторожно выскользнула из комнаты.

Хатори нагнал её уже на лестнице.

– Иннин! – почти крикнул он, схватив её за руку. – Так нельзя! Я так не могу. Пойми меня, пожалуйста. Это… неправильно.

Иннин смотрела куда-то в пол.

Она уже раскаивалась в своём поступке и чувствовала, как щёки её заливает жгучая краска стыда.

Что она только что собиралась сделать? Как она могла до такого дойти?

Хорошо, что Хатори остановил её.

Тем не менее, видеть его не хотелось, и Иннин рванулась вперёд, пытаясь сбросить с запястья его руку, но он не дал ей такой возможности.

– Не уходи, – прошептал он ей на ухо. – Или что? Ты теперь больше ничего не хочешь? Так, как раньше… тебе больше не нравится? Обязательно на глазах у Хайнэ?

Иннин молчала, и в груди её боролись разные чувства – стыд, вина, обида, злость, ревность.

«Проклятая гордость! – с ненавистью подумала она. – Нет, Хатори, не в этом дело. Я просто не могу признать, что мне теперь стыдно за своё грязное желание…»

Она заставила себя повернуться к нему лицом, но вместо того, чтобы проговорить слова извинения, впилась губами в его губы.

Хатори воспринял это как сигнал к действию и, подхватив её на руки, понёс в спальню.

Там Иннин всё-таки получила то, чего хотела с самого начала, и утихшее было желание вернулось к ней с новой силой – да так, что она почти не сдерживала стонов и криков, но было в этой страсти что-то искусственное, наигранное, и она сама это чувствовала.

И, словно назло самой себе, продолжала разыгрывать комедию, издавая тем более страстные стоны и вздохи, чем меньше страсти в ней оставалось на самом деле.

Она отвернулась, чтобы Хатори не видел её лица, и взгляд её упал на большое зеркало, стоявшее чуть поодаль от постели. Обычно очертания обнажённых тел, отражавшиеся в этом зеркале, подогревали в Иннин страсть, но сейчас внимание её привлекало другое – отражение дверей, которые оказались приоткрыты, в то время как Хатори всегда закрывал их плотно, и этот раз был не исключением.

Иннин похолодела.

Хатори разом перестал существовать для неё, как вторая часть её самой – осталось только его горячее, прерывистое дыхание, да толчки, которыми он пригвождал её к постели. Всё это вдруг стало лишним, тягостным, ненужным, неуместным – весь этот жар, пот, стекавший по груди, груз чужого тела, придавливавшего собственное, груз обещаний, которыми она связала себя с любовником.

Иннин напряжённо вглядывалась в щель между приоткрытыми дверями и, наконец, увидела то, что боялась увидеть – чужие дрожащие пальцы, отбрасывавшие искривлённую тень на залитый лунным светом пол.

Лицо её перекосилось, захотелось истерически смеяться.

Вот и исполнилось её желание – Хайнэ их всё-таки увидел.

Хатори замер, прижимая её к постели сильнее, и глухо застонал ей в шею.

Двери бесшумно закрылись.

Иннин тяжело дышала, обливаясь ледяным потом.

– Всё хорошо? – спросил Хатори, поцеловав её в губы.

«Да, хорошо», – хотела ответить Иннин.

И ответила:

– Плохо.

Хатори приподнялся на постели.

– Что случилось? – произнёс он медленно. – Почему?

– Плохо, Хатори, плохо! – закричала Иннин, вскочив с постели.

Какая-то её часть почувствовала, что теряет над собой какой бы то ни было контроль, и пришла от этого в ужас, но другой части было всё равно.

– Это полный бред, то, что мы делаем! Как ты не понимаешь?! – отрывисто говорила она. – Любовь? Разве это любовь? Ничего подобного! Желание тела, плотское влечение, похоть – вот что это такое! Ничем не лучше книжек Энсенте Халии, не зря же он мой брат-близнец. Только мой брат-близнец мог написать подобное, о, ты не понимаешь! – Иннин расхохоталась. – Хатори! – она схватила его лицо, заставляя смотреть на себя, хотя он и так не пытался глядеть никуда в сторону. – Я не люблю тебя.

Какое-то время он смотрел ей в глаза, и собственные глаза его гранатово поблескивали в темноте. Потом Хатори взял обе её руки в свои, отстранил их от себя, поднялся с постели и стал одеваться – не медленно и не быстро.

– Тебе всё равно? – не выдержала Иннин, когда он развернулся и пошёл в сторону дверей, никак не отреагировав на её слова.

Хатори обернулся.

– Предлагаю поговорить, когда ты успокоишься, – очень спокойно и очень холодно сказал он.

Иннин как будто по лицу хлестнули.

– Да что ты о себе возомнил?! – закричала она. – Думаешь, что знаешь меня лучше меня самой?! Я говорю тебе правду, правду, которую всё это время скрывала от тебя и от себя самой, а ты предпочитаешь спрятать голову в песок и сделать вид, будто у меня истерика, и я сама не сознаю, что несу? Это ты думаешь обо мне, да?!

Хатори молчал.

Иннин заставила себя успокоиться. Это далось ей нелегко, и где-то внутри себя она чувствовала, что ничего у неё не получилось, но уроки Даран оказались не совсем бессмысленны – видимость она соблюсти умела.

– Ты видишь, теперь я совершенно спокойна, – холодным, чётким голосом проговорила она. – Никакого смеха и истерик. Я повторяю. Я не люблю тебя. Всё это было ошибкой. Я хочу быть жрицей. Я не люблю тебя. Я не хочу тебя больше видеть, никогда.

– Ошибкой, значит, – медленно повторил Хатори, поглядев куда-то в сторону.

– Да, – хладнокровно подтвердила Иннин. – Пожалуйста, прости.

Молчание продолжало длиться – невыносимо долго.

– Ну, хорошо, – наконец, негромко сказал Хатори.

И, развернувшись, вышел из комнаты.

Иннин, обхватив себя руками, рухнула на постель.

Какое-то время она сидела неподвижно и лишь отмечала краем сознания, что по щекам у неё льются слёзы, но не пыталась ни вытереть их, ни прекратить плакать.

«Глупо считать, что не будет больно, – подумала она, стиснув зубы. – Он же всё-таки…»

Она не смогла додумать свою мысль – слёзы хлынули новым потоком.

Так она сидела, прикрывшись от несуществующих свидетелей этой сцены смятой простыней, сдёрнутой с постели, и безмолвно рыдала – до тех пор, пока луна не зашла за облака, и комната не погрузилась в полную темноту.

***

К исходу второго месяца Воды сад занесло слоем снега толщиной в десять сян, и почти такой же толщины стала стопка листков, на которых Хайнэ изливал в стихотворениях тоску по Онхонто.

Стихотворения эти были посредственны, если не сказать «ужасны», – так он сам считал – но всё же они были подарком небес.

Первое время после того, как Хайнэ сжёг все рукописи Энсенте Халии, рука его порой сама собой тянулась к листу бумаги, и он уступал этому порыву, но замирал над ней с кистью, понимая, что ничего не сможет написать. Что-то внутри него умерло – точнее, он сам сознательно в себе это убил – и он думал, что это навсегда.

Но оказалось, что нет.

После возвращения домой Хайнэ пытался развеять тоску, как и прежде, книгами, но ни одна из них не приносила ни радости, ни утешения, и даже не вызывала простого интереса. Спасением неожиданно оказался томик стихотворений Ранко Саньи, который когда-то подарила Хайнэ госпожа Илон, и о котором он почти позабыл.

С самой же первой страницы Хайнэ как будто окунулся в родную стихию – любимое и никогда не виданное им море, волны которого были солёными, как горькие слёзы, и всё же снимающими с души самый тяжёлый камень.

Стихотворения Ранко были о любви…

Точнее, ни в одном из них не говорилось об отношениях с возлюбленной прямо, не произносилось слов «я люблю тебя», но Хайнэ точно знал, что всё это там есть – бережно спрятанное между строк, хранимое от грубых взглядов, оставленное для тех читателей, которые окажутся достаточно чуткими, чтобы разглядеть невыносимое страдание за ласковым тоном певца, поющего гимн природе.

О, как прекрасны твои воды, озеро!

Я уронил в твои волны

Перстень с драгоценным камнем.

Но разве сравнится он

С сиянием солнца, отражающимся

В зеркальной глади?

Бережно храните мой перстень,

Весёлые Духи Озера.

Он для меня потерян,

Но пусть для других печаль,

Которую он хранит,

Превратится в радость рассвета.

И Хайнэ плакал над этим чужим страданием, как плакал над своим собственным – прячась от посторонних взглядов, изливая слёзы в подушку, прикрывая лицо веером и стараясь одновременно весело говорить о чём-то с Хатори так, чтобы у того и мысли не возникло, что что-то не так.

– Как я жалею, что нам не довелось никогда увидеться, – шептал Хайнэ, гладя дрожащей рукой страницы книги. – Точнее, нет… Вы видели меня, держали меня на руках, пусть это и было один только раз. Если бы я мог надеяться, что вы…

На этом он замолкал, не решаясь даже произнести слов безумной, не основанной ни на чём надежды вслух.

Он читал по одному стихотворению в день, боясь, что вскоре книга закончится, и он вновь останется наедине со своим горем, о котором нельзя было никому поведать ни слова. А потом, в один прекрасный день, начал писать стихи сам, хотя всегда был уверен, что ни имеет ни предрасположенности, ни интереса к поэзии.

Но это оказалось удивительно легко – и Хайнэ перестал лить по ночам слёзы, изливая их вместо этого на лист бумаги.

Как ни странно, дальнейшая судьба этих неумелых стихотворений его мало интересовала. Он даже не пытался прятать их от чужих взглядов, как когда-то прятал рукописи Энсенте Халии, и оставлял исписанные листки повсюду – в своей спальне, в столовой комнате, в саду, позволяя ветру срывать бумагу со столика в беседке и уносить неизвестно куда.

Как-то раз Хатори поднял один из листков и прочитал написанные на нём стихотворения.

– Покажешь их потом ему? – поинтересовался он.

– А? Кому? – рассеянно спросил Хайнэ, смотревший на тёмно-розовые ветви дерева абагаман, занесённые снегом.

В данный момент его больше всего занимал праздный вопрос: возможно ли такое, чтобы абагаман зацвёл зимой?

Везде говорилось, что это дерево может зацвести когда угодно, в любой момент, но даже тогда, когда у него нет листьев?..

– Онхонто, конечно, – пожал плечами Хатори. – Ведь все твои стихотворения о нём.

– Нет, не покажу, – всё так же рассеянно откликнулся Хайнэ. – Я их пишу не затем, чтобы их кто-то увидел. Даже тот, о ком они написаны.

– А зачем?

– Не знаю, – сказал Хайнэ задумчиво. – А зачем я дышу?

На это Хатори ничего не ответил, но он и не ждал ответа.

– Странная у тебя к нему любовь, Хайнэ, – проговорил брат, опираясь на перила беседки и глядя куда-то вдаль. – Больше похожа на…

– Замолчи! – перебил его Хайнэ, вскинув голову. – Не смей больше произносить ни слова, понял?!

Хатори понял и больше ни разу не заговорил на эту тему.

Томик стихотворений Ранко Саньи медленно, но верно подходил к концу; оставалось лишь несколько страниц – стихотворений – вечеров, проведённых с дорогим сердцу поэтом.

В тот день, когда Иннин в очередной раз пришла на тайное свидание с Хатори, ещё не зная о том, что это свидание последнее, до конца книги оставалось лишь семь страниц.

Хайнэ долго пересчитывал эти страницы, вертя книгу в руках и раздумывая о том, как жить дальше – то ли не читать последние стихотворения как можно дольше, оттягивая роковой момент, то ли просто начать перечитывать книгу заново.

Так и не решив для себя этот вопрос, он лёг спать, но сон долго не шёл к нему.

А потом в комнате раздались какие-то странные шорохи.

Хайнэ увидел проскользнувшую по полу тень и похолодел – на мгновение показалось, будто это демон или призрак. Испугавшись, как пугаются только дети, он хотел было броситься к Хатори и разбудить его, но, перевернувшись на другой бок, увидел в его постели женщину.

Нет, не просто женщину – Иннин.

Как ни странно, мысль о том, что это просто дурной сон, ни разу не пришла Хайнэ в голову.

Он сразу же закрыл глаза и начал медленно считать про себя, стараясь выровнять дыхание. Когда он досчитал до тысячи, комната была уже пуста.

Подождав ещё какое-то время, Хайнэ приподнялся и пополз к пустой  постели Хатори, которая так же, как и его собственная, была разложена на полу. Он наклонился и, подняв простыню, поднёс её к лицу. Бросившийся в лицо аромат был, несомненно, запахом духов сестры – для обладавшего чувствительным обонянием и, кроме того, прекрасно разбиравшегося в благовониях Хайнэ это было доказательством, гораздо более убедительным, нежели лицо девушки, которое он увидел в полутьме.

Он положил простыню на место.

Мыслей в голове не было, однако сердце начинало колотиться всё чаще – ритмичный стук перешёл в аритмичный и, наконец, в бешеный, как после быстрого бега.

Губы Хайнэ кривились, и ухмылка эта была, скорее, злой, чем горькой.

– Ах, так, значит, – проговорил он очень тихо и с угрозой. – Вот так…

Но злость тут же сменилась каким-то испугом.

Нет-нет, не может этого быть, так не может быть, почему, когда, они ведь даже не виделись толком?

Однако в этот момент до ушей Хайнэ донеслись звуки, превратно истолковать которые при всём желании было сложно – приглушённые стоны и вздохи.

Выпучив глаза, но всё же сохраняя остатки самообладания, чтобы стараться двигаться бесшумно, Хайнэ на четвереньках пополз к дверям. Вывалившись в коридор, он поднял голову и стал прислушиваться, чтобы понять, откуда идут звуки. Понять это было несложно – стоны неслись из-за закрытой двери в соседнюю комнату, вечно пустовавшую спальню Хатори.

Хайнэ зачем-то поднялся на ноги – зачем, он и сам не знал.

Точнее, была в его голове одна-единственная нелепая и смехотворная мысль: ну, подслушивать и подглядывать за ними на четвереньках – это совсем уж жалко…

Колени тут же отозвались болью, но сейчас это доставило Хайнэ какую-то злую радость.

Он специально пошёл на цыпочках – не затем, чтобы двигаться тише, а затем, чтобы тело отозвалось совсем уж невыносимой болью, от которой хотелось орать благим матом.

Хайнэ молчал и только кровожадно улыбался, как будто его главным желанием в этот момент было причинить своему телу самую невероятную пытку, которая только возможна.

Подобравшись к соседней комнате, он очень тихо и осторожно приоткрыл двери…

И тут же увидел их – и вживую, и в отражении зеркала.

Огненно-рыжие волосы брата, рассыпавшиеся по постели и частично свешивавшиеся с неё, полностью закрывали лицо и верхнюю часть тела Иннин, и Хайнэ видел только обнажённую ногу, согнутую в колене.

Ну и Хатори, разумеется. Хатори он видел целиком – вплоть до самых откровенных деталей, которые и раньше было невыносимо видеть.

Хайнэ затрясло.

«Ты… ублюдок, – подумал он с такой невероятной злобой, что если бы мыслью можно было убить, то от Хатори не осталось бы уже и пепла. – Я… я тебя ненавижу».

Это было даже хуже, чем тогда, когда Хатори вернулся после свидания с Марик. Тогда Хайнэ извёл себя, воображая эти сцены, но теперь он видел их вживую – и это было много, много хуже. И неважно, что вместо Марик была Иннин…

В тот момент это было совершенно неважно.

«Я убью тебя, – думал Хайнэ, сжимая руку в кулак так, как будто бы в ней был нож, который он собирался вонзить в обнажённую спину брата. – Я сейчас тебя убью».

Но никакого кинжала у него не было, и никого он не убил.

Когда Хатори глухо застонал и прекратил двигаться, Хайнэ очень осторожно прикрыл двери и вернулся к себе,  всё так же на цыпочках, но на этот раз боль в коленях была несравнима с той болью, от которой изнывала, казалось, каждая клеточка тела – каждая жила, в которых сейчас, несомненно, текла не кровь, а чистейший смертоубийственный яд.

– Не прощу, – шёпотом повторял Хайнэ, стиснув зубы и прожигая горевшим от бешенства взглядом стену. – Не прощу, не прощу, не прощу, непрощунепрощунепрощуенепрощуникогда.

В какой-то момент это безумие всё же отступило, и в голове промелькнула первая осознанная мысль: не прощу – за что?

Но Хайнэ тут же нашёл ответ.

«Они мне лгали, – подумал он, вцепившись рукой в столешницу. – Лгали оба! Он утверждал, что постель его не интересует, и она – тоже. Оба в глаза говорили мне одно и то же, и оба солгали!»

«Ты же знаешь, мне это не интересно, я вообще предпочёл бы оставаться девственником до конца жизни».

«Я тоже никому никогда не смогу дать ни удовольствия, ни детей. Мы так похожи, Хайнэ, у нас с тобой одинаковый путь».

– Ложь, – прошипел Хайнэ с яростью. – Ложь, ложь, ложь! Не прощу!

Ему захотелось истерически смеяться.

Жалкий урод, калека, а он-то и впрямь поверил сестре, посчитал, что они единственные такие в мире.

Невинность, чистота…

«Почему я не убил себя тогда, – подумал Хайнэ, впиваясь ногтями себе в ладони и царапая предплечья. – Почему мне помешали?! Ничего, в следующий раз я это сделаю и сделаю так, Хатори, что мой труп до конца жизни будет стоять у тебя перед глазами. Ах, как жаль, что ты не боишься моего уродства, я бы изуродовал себя ещё сильнее, понял?! Или, может, это тоже было ложью, как оказалось ложью всё остальное?»

– Я отомщу вам! – почти закричал Хайнэ в темноту. – Отомщу обоим!

И чуть не заплакал, вдруг осознав, насколько жалок в своём бессильном порыве.

Как он сможет отомстить, кому?

Да им обоим плевать на него… Говорили, что любят, оба, а на деле нашли любовь в объятиях друг друга. И он им не нужен, не нужен по-настоящему ни одному из них. Пообщавшись с ним, чтобы избавиться от укоров совести перед беспомощным калекой, которому на роду написано сочинять жалкие стихи о любви и никогда не узнать её самому, они с чувством гордости и исполненного долга предадутся наслаждению в постели.