Текст книги "Пророк, огонь и роза. Ищущие (СИ)"

Автор книги: Вансайрес

сообщить о нарушении

Текущая страница: 46 (всего у книги 53 страниц)

Потом из его горла вырвался хрип, его несколько раз вырвало кровью прямо на одежду Онхонто, и после этого он безжизненно обмяк в его руках.

Тот подождал немного и осторожно опустил его на землю.

Хрупкая статуэтка, бережные руки… – вновь появилась ассоциация у Иннин.

«Человек, охваченный глубокой, сильной любовью, и умирающий похожи друг на друга, – промелькнуло в её голове почти без участия сознания. – Оба выглядят одинаково хрупкими, уязвимыми, обнажёнными…»

– Сколько ему было лет? – спросил Онхонто, не убирая руки с волос юноши.

– Шестнадцать, – подала голос Нита, которая ошеломлённо смотрела перед собой и, очевидно, до сих пор не понимала, что случилось. Или не могла поверить. – Ему ведь плохо?.. Почему ему не помогут?.. – растерянно проговорила она.

– Он умер, – сказал Онхонто.

И больше ничего не добавил.

Ни слов утешения, ни оправданий, ни «Мне очень жаль», ни «Простите, это в чём-то была моя вина».

Он настоял, чтобы тело юноши отнесли в Храм, решительно отвергнув и версию о покушении, и то, что Тиэко был – или намеревался стать – самоубийцей, и поэтому не заслуживает милости Богини.

Он приказал, чтобы сообщили его родителям, и безмолвно наблюдал за ними, когда они появились и, обезумевшие от горя, упали на колени перед телом своего младшего и самого любимого сына.

Он стоял в Храме, безмолвный и решительный, совсем не такой, как прежде, и раздавал чёткие указания – до тех пор, пока не явилась Верховная Жрица и не вернула себе ту власть, которую супруг Императрицы захватил совершенно неожиданно и так, как будто она принадлежала ему по праву.

Иннин видела, как скрестились их взгляды, и на лице Даран отразилось что-то, смутно похожее на изумление. Она никак не ожидала опасности с этой стороны – вот что поняла Иннин. Упустила. Недосмотрела. Проглядела самого опасного врага. Ошиблась, и очень сильно.

После этого Онхонто вышел из Храма, даже не оглянувшись на свою свиту.

Иннин осталась было в Храме, но потом, вспомнив, что она уже больше не жрица и не обязана этого делать, бросилась вслед за ним.

Она нагнала его на полпути к главному павильону.

Онхонто остановился и поглядел на неё взглядом, в котором было мало что от прежнего кроткого, смиренного супруга Богини, смягчающего её ярость, и гораздо больше от самой Богини – решительной и несгибаемой.

Перемена эта казалась совершенно невероятной и в то же время вполне естественной.

– Не знаю, что скажет Хайнэ, увидев вас таким, – вырвалось у Иннин.

Глаза Онхонто, утратившие прежний изумрудно-лучистый оттенок и сейчас казавшиеся почти чёрными, вдруг странно сверкнули.

– А он не увидит меня таким, – ровно проговорил он и закрыл глаза.

Когда он открыл их снова, это был прежний Онхонто.

– Я знаю, что у меня есть два варианта, – сказал он тихо. – Я могу оставить всё, как есть, послушно следуя своей роли, а могу измениться и изменить здесь всё. И второй вариант даже проще для меня. Но… я не выберу ни один из них.

«Вот как должна решаться проблема мучительного выбора, замкнутого круга, – промелькнуло в голове у Иннин, хотя она и не знала, что именно он имеет в виду. – А не так, как решала я, когда металась от одного исхода к другому…»

Онхонто сказал ей, что напишет короткий ответ для Хайнэ, и она осталась ждать письма в коридоре.

Он же вошёл в свои покои и остановился посередине комнаты.

Таик лежала в постели спиной к нему, но не спала.

– Где вы были? – спросила она хриплым, равнодушным голосом.

Он не ответил.

А она, не чувствуя в себе силы даже злиться на него, ощущала одно лишь бессилие, бесплодие, пустоту…

– Отобрав у меня мою ненависть, вы отобрали у меня всё, – проговорила она с горечью. – Кем вы меня сделали? Прежде я была демоном, а теперь стала коконом. Пустой оболочкой без содержания… И вы считаете, что этим я больше приблизилась к Богине, Милосердному, или в кого вы там верите? Все говорят, что я убийца, но убийца – это вы. Это ваши руки в чужой крови, хоть её и не видно глазу. Вы приносите одно лишь несчастье. О, теперь я разгадала ваш секрет. Люди думают, что вы Любовь, но вы – это Смерть. Я могла бы открыть эту тайну моему народу и этим благословить его… Но кто мне поверит, ведь меня считают рехнувшейся? По поводу того рассказа, который вы прочитали мне. Я поняла его символическое значение. Муж Богини был Смертью, Прекрасной Смертью, как вы. И поэтому он был главным её помощником, потому что без страха перед смертью нет веры в богов, и одновременно самым сильным противником, ведь открыв этот секрет, что смерть добра и прекрасна, а вовсе не страшна, люди прогнали бы всех своих богов и поклонились одной лишь ей. Это был рассказ о борьбе Смерти и Жизни, а вовсе не Ярости и Милосердия. Что вы молчите? Вы думаете, что это бред сумасшедшей?

Онхонто подошёл к ней ближе.

– Нет, я думаю, что вы правы, – сказал он. – Я действительно приношу несчастье, и мои руки действительно в крови.

Тогда Таик повернулась к нему, и увидела, что вся его светлая одежда запятнана багровыми пятнами.

И из груди её вырвался хриплый крик.

***

В тот день Иннин вернулась в дом лишь поздно ночью, сполна почувствовав, что значит быть старшей дочерью и распоряжаться всем – все члены семьи Фурасаку, включая Ниту и госпожу Келену, были слишком убиты горем, чтобы думать о чём-то ещё.

Иннин взяла организацию церемоний на себя; никто не спросил её о том, почему она действует не как жрица, а как светское лицо.

Даран смотрела на неё тусклым, цепким взглядом.

«Из тебя получится хорошая глава семьи Санья», – обмолвилась она, проходя мимо.

Иннин не знала, воспринимать это как комплимент или как презрительную насмешку.

Но ощущение её не радовало.

Добравшись до постели, она рухнула в неё, и какое-то время прислушивалась к тому, что происходило внутри неё – к шевелениям и толчкам маленького существа, которому пришлось пережить в этот день, вместе с самой Иннин, целых два потрясения.

Иннин не желала вспоминать о втором из них.

Закрыв глаза, он вернулась в памяти к первому – невидимые цветы, увившие стены и двери лавки, нежданный поединок, светло-фиолетовые глаза… Само лицо волшебницы никак не желало воскресать в памяти, расплываясь, как отражение в воде после того, как в него бросили камень – были лишь эти глаза, странные, глубокие, будто бы не мигающие, и белый цвет – белые волосы, белая накидка, белоснежный снег, словно бы окутавший незримую фигуру тонкой вуалью.

Странное чувство пронзило Иннин, такое, какого она никогда ещё не испытывала – смесь тоски, счастья и ожидания. Или, может быть, испытывала, но в далёком детстве, когда предавалась мечтам о дворце и своём пути жрицы… Слабый отблеск этого чувства  также посещал её в самом начале отношений с Хатори.

Но теперь всё было по-другому – долгожданные явления волшебства, чудес, необычного, случились с ней именно тогда, когда она раз и навсегда выбрала другую судьбу. Тот путь, который она сочла под конец плодом собственного воображения, действительно существовал, и она получила тому несомненные доказательства… Но он уже был для неё закрыт.

С тоской Иннин перевернулась на бок и приложила ладонь к животу.

«Может, это ты будешь волшебником, – прошептала она. – Теперь я знаю, что у меня действительно есть способности, и я научу тебя. Даже если ты окажешься мальчиком».

Решение это вернуло ей спокойствие и уверенность.

Но, засыпая, она чувствовала себя вновь окутанной нежной дымкой молочно-белого цвета – то ли снег, то ли дым, то ли цветы, сквозь которые смутно проступали очертания женской фигуры.

И Иннин шептала, то ли наяву, то ли уже во сне:

– Я хочу хоть раз увидеть тебя снова, снова, снова…

Наутро она поднялась с твёрдой, непоколебимой решимостью разыскать волшебницу, каких бы усилий ей этого не стоило.

Таким образом, её поездка в столицу растянулась на гораздо дольшее время, чем было задумано. Из Арне ей слали письма; Иннин обещала вернуться со дня на день, а сама с тревогой думала о том, что предполагаемая дата родов приближается, однако продолжала день за днём приходить в торговый квартал в надежде встретить незнакомку там, где они однажды увиделись.

Никто о ней ничего не знал – ни хозяева лавок, ни посетители, никто как будто и никогда не видел. Иннин это не слишком удивляло, но она продолжала упрямо верить в свою удачу. Вопроса, зачем ей нужна новая встреча, у неё не возникало – она просто точно знала, что так должно быть.

И перед этой абсолютной, ни на чём не основанной уверенности, отступали любые вопросы, сомнения, соображения логики и даже безопасности.

В один из таких дней Иннин, вновь появившись в знакомой лавке, увидела, как белоснежный шёлк, на который когда-то любовалась, чуть наклонившись, волшебница, снимают с витрины и заворачивают в рулоны. В ответ на вопрос Иннин, служанка сказал, что материал продан, и его укладывают, чтобы доставить покупательнице.

Повинуясь внутреннему наитию, Иннин поспешила обратиться к хозяйке с желанием перекупить материал, причём объявила, что готова заплатить впятеро больше установленной цены. Хозяйка колебалась, опасаясь за свою честную репутацию. В конце концов, Иннин предложила, что сама съездит к покупательнице и договорится с ней обо всём.

С некоторым сомнением хозяйка протянула ей карточку с адресом.

«Госпожа Иллания Эбара» – было написано на ней.

Имя казалось каким-то нездешним, иностранным.

«Это она», – подумала Иннин с необъяснимой уверенностью и поехала по указанному адресу.

В саду, засаженном белыми розами, её никто не встречал – ни сама хозяйка, ни слуги, но ворота были открыты. Отбросив сомнения, Иннин прошла через сад, поднялась на веранду, увитую цветами и решительно толкнула двери.

Перед ней открылся прохладный дом, утопающий в синевато-лиловом, светлом сумраке.

Дверей в следующую комнату не было – вместо них тихо шелестела полупрозрачная  светло-фиолетовая ткань, занавешивавшая проём в стене и всколыхнувшаяся от порыва ветра, который принесла с собой Иннин.

Иннин шагнула в этот проём, и шелковистая, мягкая ткань прильнула к её лицу и телу, на мгновение показавшись живым существом…

Госпожа Иллания Эбара сидела в центре просторной комнаты за мольбертом и рисовала. Все стены были увешаны картинами; там были и пейзажи – величественные горы, цветущие луга, штормовое море, и портреты людей в самых разных нарядах, и натюрморты – вазы с цветами, столы, заставленные какими-то диковинными предметами, причудливыми склянками, астролябиями, которые живо напомнили Иннин о господине Главном Астрологе и заставили её непроизвольно поморщиться…

Большое окно от потолка до пола, занимавшее значительную часть противоположной стены, было распахнуто настежь в благоухающий сад, из которого в комнату тянулись ветви цветущих кустарников, усыпанные крупными, тяжёлыми цветами.

Комната была тёмной и прохладной, сад же в проёме окна – пронизан солнечным светом. Он, несомненно, должен был вызывать у всякого человека желание поскорее пройти к противоположной стене, выбраться через окно наружу и окунуться в сияющее великолепие по-летнему ярких красок, насладиться медвяным благоуханием цветов… Впрочем, тот человек, который жаждал покоя и ничего иного, остался бы в комнате, и в её прохладной тишине обрёл бы желанное умиротворение.

Но Иннин не интересовали ни комната, ни сад.

Остановившись на пороге, она не сводила глаз с художницы. Та подняла голову и скользнула по ней знакомым взглядом светло-фиолетовых глаз.

– Вы пришли, чтобы заказать мне картину или портрет? – наконец, спросила она ровным, безразлично-приветливым голосом.

Иннин как будто окатили ледяной водой.

После того, что между ними было, она делает вид, что не узнаёт её – или и впрямь не узнаёт? Так мог бы, наверное, чувствовать себя любовник, который провёл со своей возлюбленной невероятную ночь и абсолютно уверился в том, что теперь их связывают незримые узы, а наутро получил неожиданную отставку и полное безразличие.

Впрочем, она быстро справилась с собой.

Чего она ожидала от этой встречи? Ничего.

– Возможно, – проговорила Иннин. – А могу я купить у вас уже готовую картину?

– Конечно, выбирайте, – откликнулась госпожа Эбара.

Иннин медленно обошла комнату, вглядываясь невидящим взглядом в пейзажи,  яркие и сумрачные, написанные густыми мазками или же, наоборот, совсем лёгкими прикосновениями кисти к бумаге. Среди всех цветов, которые использовала художница, в значительной степени преобладал фиолетовый; одна из картин изображала просто звёздное небо.

Вдруг один из портретов привлёк внимания Иннин; подойдя ближе, она непроизвольно вскрикнула.

– Это же мой брат! – воскликнула она изумлённо.

Художница встала со своего места и подошла к ней.

– Я написала этот портрет, когда путешествовала по Канси, – сказала она. – Человек, заказавший мне его, остался недоволен исполнением, и картина осталась у меня. Ваш брат когда-нибудь бывал в Канси? Если так, то, возможно, это действительно он. К сожалению, я не помню фамилию и имя заказчика.

– Санья, – пробормотала Иннин. – Его фамилия была, несомненно, Санья.

Конечно же, это не мог быть Хайнэ, который никогда в жизни не бывал в Канси, но как же он был похож… Впрочем, все Санья похожи друг на друга, иногда очень сильно, так что это было неудивительно.

Приглядевшись внимательнее, Иннин вдруг поняла, что послужило причиной недовольства заказчика портрета – выражение лица. Ни один Санья, несомненно, не пожелал бы видеть самого себя с выражением смирения и скорби во взгляде. Наверное, именно этот взгляд, нехарактерный для Санья, и послужил причиной ошибки Иннин, увидевшей на портрете собственного брата.

– Боюсь, что я не смогу продать вам этот портрет, – сказала, тем временем, художница. – Он писался для другого человека, и хоть тот и не пожелал его приобрести, я не думаю, что вправе отдавать его в чужие руки.

Иннин отрицательно покачала головой.

– Нет, я и не думала просить этот портрет… Просто он очень сильно напомнил мне моего брата. – Она запнулась, хотела было замолчать и непонятно зачем продолжила: – У меня есть брат-близнец. Я очень сильно привязана к нему, и иногда мне даже кажется, что не совсем по-родственному… То есть, и не как к любовнику, конечно, тоже, – поспешно прибавила она, испугавшись, что женщина сделает из её слов именно такой вывод. – Просто, как бы это объяснить…. Я ощущаю его как часть себя, но нездоровую, уродливую часть, которая причиняет мне боль. И вместе с тем совершенно необходимую. Вы когда-нибудь видели растения, паразитирующие на других цветах? В детстве мне их показывали, и я была возмущена, я не могла понять слов о том, что этот симбиоз необходим обоим растениям. Мне казалось, что нужно просто оторвать паразитирующую часть. Но наставница говорила мне, что другое растение тогда тоже умрёт. Теперь я это понимаю. То есть, я не хочу этим сказать, что Хайнэ – паразит… – Она запнулась, чувствуя сильное замешательство. – В детстве мне доставляло большое, даже слишком большое удовольствие издеваться над ним, насмехаться, пугать его, драться с ним… Я никому не говорила, даже самой себе, что это всего лишь признаки моей любви к нему. Он ненавидел меня за эти издевательства и, наверное, до сих пор не может простить. Я сделала его неуверенным в себе, ненавидящим себя. В детстве он был, наоборот, слишком красив, и я считала, что он возгордится. Кто же мог знать, что с ним случиться это несчастье, что болезнь изуродует его, превратит в жалкое подобие самого себя. – Она закрыла лицо ладонями, но через мгновение опустила руки. – Иногда меня одолевают самые странные фантазии, иногда мне кажется, что ребёнок, которого я ношу – это наш с ним ребёнок. У Хайнэ никогда не будет своих детей.

Женщина молчала, но Иннин и не хотела от неё ответа.

Поклонившись, она вышла на улицу, села в экипаж, вернулась домой, собрала вещи и тем же вечером выехала обратно в Арне.

Глава 21

Иннин вернулась в самый разгар лета, в середине Второго Месяца Воды, тогда, когда по предположениям Хайнэ и всех домашних, уже должен был родиться их с Хатори ребёнок.

По мере того, как оттягивался срок её возвращения, Хайнэ боялся, а, может быть, наоборот, надеялся, что она приедет уже с младенцем.

Но этого не произошло.

Она вышла из экипажа с некоторым трудом, держась рукой за свой огромный живот, но всё ещё ступая легко, как будто этот груз был для неё не слишком тяжек.

Было в её взгляде что-то странное, что-то новое и горькое, некое понимание, которого не было прежде.

Она уткнулась лицом в грудь Хатори, который встретил её первым, и тот её обнял.

Хайнэ, стоявший в сторонке, робко сжался. Всё это время он мучил себя вопросом – любят они друг друга или нет? По всему выходило, что не очень. Хатори не демонстрировал слишком много чувств, хотя всегда был нежен по отношению к Иннин. Иннин… если бы она так сильно его любила, то уехала ли бы в столицу так надолго? Она не взяла с собой Хатори, и тот не последовал за ней.

Но сейчас, видя их безмолвные объятия, Хайнэ с тоской понял, что, вероятно, заблуждался. И в чём-то ему приятно было видеть их обоюдною нежность, а в чём-то – невыносимо, как будто его резали острым ножом.

«Я не хочу видеть этого ребёнка, – с отчаянием думал он. – Не хочу слышать его крика, не хочу смотреть, как они по очереди носят его на руках, кладут в свою постель, ласкают его, дарят ему свою любовь. Великая Богиня, куда бы мне сбежать отсюда».

Иннин взяла Хатори под локоть и пошла вместе с ним к брату. На лице её была улыбка, хотя Хайнэ предпочёл бы хмурое или безразличное выражение.

Сестра взяла его руку и положила на свой живот.

Хайнэ едва удержался от того, чтобы отдёрнуть её, и низко опустил голову, чтобы не выдать себя выражением лица.

«Оставь меня в покое, в покое, в покое, – мысленно твердил он. – Не принуждай меня любить его, я его ненавижу…»

– Хайнэ, напиши для нашего малыша сказку, – вдруг предложила Иннин.

– Сказку? – переспросил тот. И, не сдержавшись, добавил довольно резко: – Я не умею писать сказки.

– Ну, это же просто, – улыбнулась, ничуть не смутившись, сестра. – Любую. Всё, что угодно, чему бы ты хотел научить его.

– Не знаю, – хмуро ответил Хайнэ. И, устыдившись своих злых чувств, постарался смягчить тон: – Я правда не умею…

Иннин, наконец, отпустила его руку.

– Я привезла тебе кое-что, что тебя наверняка порадует, – сообщила она, доставая из рукава письмо Онхонто. – Может, надо было послать его раньше, но я решила отдать его лично.

Хайнэ вздрогнул; все его злость и ненависть как будто куда-то отлетели, и остались только пустота и стыд. Всё это время он старался пореже думать об Онхонто – может быть, чтобы не страдать слишком уж сильно, а, может, чтобы оставить себе возможность быть прежним.

Не-достойным его.

Оставив Иннин и Хатори наслаждаться обществом друг друга (любовными ласками, подумал Хайнэ с тоской) после длительной разлуки, он ушёл в свою комнату и там долго держал письмо перед собой, не распечатывая.

«Он написал это из жалости, зная, как я отношусь к нему, или просто из вежливости. Я не хочу даже знать, что там», – думал он в один момент.

«Как же мне, мерзкому, грязному и злому, даже притрагиваться к той бумаге, которой касались ваши руки?.. Я не могу, не могу…» – думал в другой.

В итоге, письмо осталось нераспечатанным.

Обессиленный и опустошённый, Хайнэ рухнул в постель. Когда Хатори пришёл, чтобы отнести его в купальню и потом переодеть, он выговорил, мучительно кусая губы:

– Я, правда, желаю вам счастья… Один Милосердный видит, чего мне это стоит, но я желаю желать. И оно где-то есть внутри меня. Нечто во мне считает себя попеременно и ей, и тобой, и любит вас обоих и радуется вашей любви, как будто бы это происходило со мной. Но что-то другое отчаянно сопротивляется, и я начинаю и заканчиваю каждый день в этой борьбе, в этой мучительной схватке, которая раздирает мою душу в клочья вновь и вновь.

Хатори ничего не ответил, только наклонился, укрывая его одеялом, и задержался, касаясь щекой его щеки и глядя куда-то вдаль.

– Ты глупый, Хайнэ, – только и сказал он перед тем, как выйти из комнаты.

– Да, – кивнул ему Хайнэ уже после того, как двери закрылись, и провалился в тяжёлый, муторный сон, полный кошмаров о неродившемся ребёнке.

Когда он поднялся наутро, за окном ярко светило солнце.

Хайнэ распахнул окно, глотнул уже чуть прохладного воздуха, напоминавшего сейчас, в середине лета, о незримо приближавшейся осени.

А потом схватил со столика письмо Онхонто и торопливо, опасаясь снова передумать, распечатал.

Внутри было всего несколько строк.

«Что же вы совсем позабыли обо мне, Хайнэ? – он как будто наяву услыхал его печальный голос. – Не пишете мне, не вспоминаете, а я скучаю о вас и хочу увидеть. Неужто я совсем вам больше не нужен? Рисунок озера, который вы прислали, прекрасный, мне показалось, словно я и сам побывал в этих местах…»

Письмо было без подписи.

Хайнэ выронил его из рук, уставившись перед собой расширенными глазами.

Разве мог Онхонто такое написать?! Что он скучает, что ему плохо… что это он считает себя ненужным, а не наоборот.

Он не верил в это, не мог поверить.

Целых две минуты не мог, а потом вскочил и, позабыв про свои увечья, про боль, про желание спрятаться подальше от Иннин и Хатори, бросился вниз, в большую столовую комнату, где они завтракали.

– Мне нужно ехать в столицу, – проговорил Хайнэ, в лихорадочном исступлении цепляясь за дверь. – Сейчас же, немедленно! Я поеду, и не пытайтесь отговаривать меня! Мне всё равно, даже если я умру в этой поездке!

Сказав всё это, он бросился в сад – не столько ради того, чтобы глотнуть свежего воздуха, сколько потому, что что-то толкало вперёд, требовало не стоять на месте, делать что угодно – что-то, что грозило порвать изнутри.

Хатори, нагнав его, схватил за руку.

– Ты в своём уме? – спросил он резко. – Она вот-вот родит, а ты хочешь, чтобы я именно сейчас оставил её и ехал с тобой в столицу?!

Хайнэ чуть остыл от этих слов.

– Нет, конечно, – пробормотал он. – Конечно же, ты должен остаться с ней, а я один поеду, правда, один…

– Ты не можешь ехать один!

– Могу!

Хайнэ повторил эти слова ещё, и ещё раз, но всё тщетно – ни мать, ни Иннин не соглашались отпустить его, беспомощного калеку, в сопровождении одних только слуг.

Ему хотелось плакать от бессилия: Онхонто позвал его, позвал в первый и единственный раз, а он не может ответить на эту просьбу, не может прийти и утешить его.

И он действительно заплакал, свалившись в свои розы, рыдая горько и беспомощно, как ребёнок, до крови царапая пальцы о шипы, весь испачкавшись в земле.

Чья-то тень накрыла его.

– Ты не мог бы страдать потише? – проговорил чей-то раздражённый голос.

Но Хайнэ было всё равно, он даже не понимал, с кем разговаривает.

– Мне нужно его увидеть!.. – выкрикнул он в отчаянии. – Вы не понимаете, не понимаете все… Я люблю его больше, чем женщину, больше, чем брата, больше чем самого себя. Он – это… это моя душа! И если ему больно, то я просто умираю! Это ведь инстинкт самосохранения, в самом деле, я просто хочу самого себя защитить. Если же он умрёт…

– Нет, ты не умрёшь вместе с ним, – сказал невидимый собеседник странным голосом. – Не умрёшь, Хайнэ. Можешь уверять себя сейчас, что умрёшь, сколько хочешь, но этого не случится.

Хайнэ прекратил биться в рыданиях и, закрывая лицо от слепящего солнца, повернул лицо к тому, кто разговаривал с ним.

Это был его отец.

– Кого ты хочешь увидеть? – спросил он. – А, впрочем, какое мне дело. Что тебе мешает это сделать?

– Потому что он в столице, – пробормотал Хайнэ, растерянный. – Мама и сестра не отпускают меня одного, а Хатори не может сейчас ехать…

– Я поеду с тобой.

Хайнэ онемел.

Отец, всегда столь безразличный к нему и к его страданиям, вдруг проникся его слезами, захотел ему помочь? Эта мысль совсем не приносила счастья, как могла бы принести когда-то – наоборот, Хайнэ думал об этом с ужасом, он вовсе этого не хотел.

– Или ты не согласен? – спросил отец с выражением крайнего раздражения на лице.

Эти злобный вид и недовольный голос были гораздо привычнее, и Хайнэ испытал невольное облегчение.

– С-согласен, – пробормотал он испуганно.

– Ну тогда иди скажи матери!

Хайнэ поспешно заковылял в дом, и там узнал новость: Иннин стало нехорошо, похоже, наступил тот самый день.

Он поднялся к ней наверх.

Сестра лежала на подушках, накрытая покрывалом, и живот её вздымался над постелью, как гора. Иннин была бледна и как-то сильно осунулась всего лишь за пару часов; взгляд её был неподвижным и направленным в одну точку, как иногда бывает у тяжелобольных и умирающих.

Хайнэ испугался.

– А где же жрицы, сестра?.. – проговорил он.

– Не будет никаких жриц, – ответила та глухо. – Я рожу сама.

Доковыляв до постели, Хайнэ присел на её краешек и взял руку Иннин в свою. Ладонь её была мокрой от пота и холодной; Хайнэ вдруг явственно ощутил, как сильно его сестра боится, хотя никаких других признаков страха она не выказывала.

Он хотел было сказать, как это опасно, напомнить о том, что видел и слышал в городской больнице для бедных, но, уже открыв рот, вдруг понял, что сестра прекрасно знает это и сама.

– Хочешь, я буду с тобой? – только и смог вымолвить Хайнэ. – Всё то время, пока ты…

– Нет, – отрезала Иннин. – Хатори будет. Это он отец, а не ты.

Хайнэ съёжился, как от удара.

– Ты говоришь так, как будто в этом может быть хоть какое-то сомнение, – пробормотал он.

– Езжай к своему Онхонто, – перебила Иннин. – Мама сказала, что отец готов тебя сопровождать. Не знаю, что на него нашло, но тем лучше для тебя.

– А ты?

– А что я? Хайнэ, меньше всего на свете мне нужно, чтобы ты стоял тут рядом и слышал мои вопли. Я повторяю, это Хатори отец ребёнка, а не ты! – вдруг закричала она с какой-то даже злостью.

Хайнэ не понимал, что с ней случилось, и ему было страшно.

– Я за тебя боюсь, – заплакал он. – Не умирай…

– Ещё чего! – Иннин сердито сжала губы. – Не дождёшься!

– Почему ты на меня злишься?.. За то, что я хочу ехать к Онхонто?

– Да нет же, идиот! Я просто хочу, чтобы меня оставили одну, я хочу пережить это сама, не понимаешь? Это важно для меня. Это моя борьба, и это будет моя победа. Я не хочу, чтобы кто-то держал меня за руку и трясся от страха за мою жизнь. Хатори не будет. А ты будешь. Поэтому уезжай. Прямо сегодня, понял? Ты же этого и хотел!

Ханйэ пошёл собираться в дорогу с тяжёлым сердцем.

– Это правда, что ты его отпустила? – спросил у Иннин Хатори, зайдя к ней в комнату.

Иннин кивнула.

– Он как одержимый, – проговорил Хатори со смесью ярости и бессилия, и было ясно, что если бы не её состояние и не вызванная всем этим суматоха, он никогда бы не позволил Хайнэ ехать.

Боль подступала к Иннин приступами, пока ещё слабая, но всё равно приводившая в панику, которую приходилось сдерживать невероятным усилием воли. Она не желала показывать, что чувствует, не хотела, чтобы страдание отразилось на её лице хоть в чём-то. Но сейчас наступило облегчение, и она откинулась на подушки, слабо улыбаясь.

«Нет, он не одержимый, Хатори, – подумала Иннин с лёгкой горечью. – Он просто Санья. Вы все принимаете за одержимость то, что Санья чувствует как… дыхание своей судьбы. Я это знаю. Это то чувство, когда сомнения и преграды отступают, когда весь мир перестаёт иметь значение, и ты устремляешься к своей цели, как стрела. Я испытала это, когда увидела её, Илланию, и потом, когда ждала и искала её каждый день. Это веление чего-то высшего, в сравнении с чем отступает всё, включая моральные принципы и обязанности перед близкими людьми. Это судьба».

– Пусть едет, – сказала Иннин вслух. – Не хочу, чтобы он видел меня такой.

– А я?

– А ты смотри. Только не вздумай жалеть меня, бояться за меня, звать на помощь… Как бы я ни кричала, даже если я буду умирать. Это моя борьба, и это будет моя победа, без чьей-либо помощи. Только тогда, когда всё станет совсем уж близко, поможешь мне. Но до этого стой там и не смей даже приближаться.

Хатори кивнул и встал в дверях.

Иннин сползла с подушек и ровно легла на спину.

По потолку скользили синие тени; окна и вход на балкон были занавешены тяжёлой тёмной тканью, сквозь которые не пробивались солнечные лучи, и только далёкий рёв горного потока был неумолкаемым, бесконечным, напоминавшим о том, что жизнь в природе не останавливается никогда.

***

Хайнэ добрался до столицы быстро, меньше, чем за трое суток – он даже и не думал о собственном отдыхе, о перерыве на сон; отцу, судя по его безразличному виду, было также всё равно.

Страх за Иннин и за Онхонто подстёгивали Хайнэ.

Он вдруг осознал, что письмо, которое вручила ему сестра, было на самом деле написано уже больше месяца назад. Если уже тогда Онхонто было плохо и одиноко, то что стало с ним теперь?!

 Едва только приехав, не отоспавшись и не переодевшись, Хайнэ бросился во дворец.

Уставший и измотанный, он думал только об одном – увидеть его, удостовериться, что всё в порядке.

Его провели в те покои, в которых Онхонто принимал гостей – точнее, единственного своего гостя, которым Хайнэ и являлся.

Он распахнул дрожащими руками двери; Онхонто сидел на постели.

– Вы сказали, что я забыл о вас, – проговорил Хайнэ, глядя на него ошалевшим от усталости и бессонницы взглядом. – Что вы мне не нужны! Как вы могли так подумать?! Я бросился к вам тотчас же, как получил письмо. И вот… я здесь…

Он с трудом добрался до середины комнаты и рухнул на ковёр без сил.

Может быть, он даже потерял сознание, потому что в следующее мгновение, когда он открыл глаза, Онхонто уже был рядом с ним и гладил его по волосам, по лбу.

– Простите меня, Хайнэ, – сказал он. – Это быть моя ошибка, наверное. Я написать это письмо в минуту слабости… Знаете, у меня ведь тоже такое бывает, когда кажется, что всё совсем уж невыносимо, и хочется, чтобы рядом был тот, кто любит. Мне, конечно же, не стоило волновать вас. Ведь теперь всё уже хорошо.

Он усадил Хайнэ рядом с собой на постель. Тот положил голову ему на колени и почувствовал такое блаженство и счастье, что все тяготы пути и предыдущих месяцев вдруг перестали иметь какое-либо значение и забылись, как будто бы их и не было.

– Словами не описать… не описать, что я чувствую… – шептал Хайнэ, заливая слезами колени Онхонто.

– Ну раз не описать, то и не надо пытаться, – нёсся сверху мягкий голос. – Не надо, Хайнэ. Нельзя.

– Я знаю…

Так Хайнэ лежал несколько минут – а, может быть, несколько часов, потому что время для него перестало существовать.

Потом Онхонто поинтересовался, что он собирается делать дальше, и он ответил, что поедет обратно в Арне сразу же, как только чуть-чуть передохнёт. Онхонто спросил, не жаль ли ему было проделать такой утомительный путь в столицу только ради того, чтобы провести в ней всего лишь один день. Хайнэ с улыбкой ответил, что не жаль, ничуть.