Текст книги "Пророк, огонь и роза. Ищущие (СИ)"

Автор книги: Вансайрес

сообщить о нарушении

Текущая страница: 34 (всего у книги 53 страниц)

Он всё понял – и стал со страстью целовать.

Иннин не смела его торопить – хотя хотела только одного, и это желание пульсировало в ней, сливаясь с быстрыми, сильными, болезненными ударами сердца.

Она ждала, запрокинув голову, сдавливая Хатори в объятиях, раскрываясь навстречу ему, снова закрыв глаза.

Ей вдруг вспомнились романы Энсенте Халии, и новая волна жара окатила её, заставив одновременно испытать какое-то горькое сожаление.

«Вот я сделала это, Хайнэ, – пронеслось в её голове. – Сделала то, о чём ты так мучительно и безнадёжно мечтаешь. Если ты когда-нибудь об этом узнаешь, то я совру тебе, сказав, что в этом нет ничего особенного. Я никогда не скажу тебе о том, что это… что это на самом деле… так…»

На этом мысль оборвалась – слишком близко было то, чего Иннин ждала.

Она изогнулась, кусая губы, и стиснула бёдрами чужие бёдра.

У Хатори было жаркое тело, сильное; хоть он и старался сдерживать эту силу, но получилось именно так, как Иннин ждала и хотела – больно, сильно, с трудом.

Она боялась, что он поймёт, как ей больно, и остановится – такой резковатый в обычной жизни, и такой странно чуткий, ласковый в постели – и не поймёт, что боль – это именно то, что нужно.

– Нет, нет, всё хорошо, – проговорила Иннин, предупреждая его вопрос, и Хатори на мгновение замер. – Только странно немного…

Сквозь пелену, заволокшую глаза и уши, она услышала его лёгкий смешок – не обидный, даже чуть-чуть растерянный.

Кажется, ему тоже было немного странно.

Но ведь у него уже были женщины… как минимум, Марик.

Боль утихла; осталось только жаркое, распирающее изнутри чувство. Теперь Иннин казалось, что она в море, и волны качают её – качают с силой, вверх-вниз, вперёд и назад, и это было приятно и хорошо, и сверху нещадно палило солнце, и хотелось жить и смеяться.

Рыжие волосы, падающие на лицо; солёные брызги на губах и на ресницах…

Объятия стали теснее; жаркое дыхание обоих – чаще.

Новая волна, куда как более высокая и сильная, чем предыдущие, подхватила Иннин и повлекла куда-то вперёд – может быть, на острые скалы, но сейчас было всё равно.

Она не стала сдерживать коротких вскриков, похожих на всхлипывания  – и услышала в ответ чужой глуховатый стон.

Хатори содрогнулся, прижимая её к себе – и через несколько мгновений всё закончилось: волна отхлынула, оставив только мокрый, обессиленный ласками моря песок.

Сначала была просто пустота. Потом начали медленно возвращаться холод каменного пола, затхлый запах подземелья, сырой и промозглый воздух, неприятно касавшийся обнажённого тела.

«Я не буду ни о чём думать, – твёрдо сказала себе Иннин, пытаясь нащупать рукой накидку. – Ни сейчас, ни потом».

Наконец, ей это удалось; она прикрыла грудь тяжёлой, успевший за недолгое время отсыреть тканью, и Хатори всё понял – отстранился.

Иннин приподнялась, сосредоточенно и быстро одеваясь.

Внутри всё ещё немного болело, и колени чуть подкосились, когда она смогла подняться на ноги – к счастью, Хатори, смотревший в другую сторону, этого не увидел.

– Ну, – проговорила Иннин, не желая, как в прошлый раз, молча убегать от него. – Теперь надо заняться некоторыми насущными вопросами. У нас осталось не так много времени, но всё будет хорошо. Я обещаю.

Хатори посмотрел на неё долгим, пронзительным взглядом и молча кивнул.

«И у меня целых два варианта, как устроить это "хорошо", – подумала Иннин с каким-то странным грязноватым воодушевлением. – Или мы вместе сбежим, или я соглашаюсь на предложение Астанико…»

Она вдруг поняла, что не испытывает к Главному Астрологу такого омерзения, как прежде.

После того, что случилось, он попросту стал ей безразличен.

И эта мысль Иннин испугала.

Она наклонилась и быстро поцеловала Хатори в губы.

– Я обещаю, – повторила она дрожащим голосом.

– Не надо ничего обещать, – перебил её Хатори. – Не вздумай рисковать собой. Если для тебя будет какая-то опасность – не надо.

Иннин как-то судорожно кивнула и выбежала из камеры.

«Разве могу я верить этому… червяку, –  думала она, пытаясь разжечь в себе остатки прежней злобы. – Как я могу поверить, что он сдержит своё обещание?»

Она поспешно шла по коридору, нервно комкая рукава, погружённая в свои мысли – до тех пор, пока дорогу ей не перегородила чья-то фигура.

Иннин быстро вскинула голову и похолодела, узнав Верховную Жрицу, чьё застывшее лицо в неровных отблесках тускло горевших под потолком светильников казалось каменной маской.

«Она всё поняла, – мелькнуло в голове испуганное. – Или нет?..»

– Запахни накидку, – медленно и презрительно проговорила Даран, тотчас избавив её от сомнений по этому поводу. – У тебя вся грудь наружу.

Иннин обожгло стыдом и яростью.

«Ну нет, я не позволю ей меня унизить», – подумала она, стараясь с как можно более безразличным видом поправить одежду.

– Приходила утешить осуждённого на казнь? – насмешливо спросила Даран, наблюдая за её телодвижениями.

– Да нет, я приходила исполнить собственные желания, – тем же тоном ответила Иннин. – Я уже однажды говорила вам, что сделаю это при первой подвернувшейся возможности.

– Что ж, возможность тебе представилась, – пожала плечами Верховная Жрица. – Увы, первая и последняя. Конкретно с этим человеком. Но, с другой стороны, мужчин много…

И она обвела взглядом стены, как бы намекая на то, что в распоряжении Иннин – весь дворец.

Кровь бросилась Иннин в лицо, но она сдержалась – её охладила мысль о том, что теперь, после всего случившегося и сказанного, надеяться на то, что Верховная Жрица поможет Хатори, бесполезно.

Не то чтобы Иннин до этого верила в её помощь, но это был призрачный, и всё-таки шанс.

Который теперь был потерян окончательно.

– Я люблю его, – вдруг сказала Иннин, неожиданно для самой себя.

– Он удовлетворил твои тайно взлелеянные желания, и ты его тут же полюбила? – продолжала издеваться Даран. – Немного же тебе было нужно.

–  Да что вам известно о любви, – проговорила Иннин, побледнев. – Вы никогда никого не любили, ни одного человека в мире. А если бы любили, то знали бы, что за одну минуту... – она запнулась, чувствуя странное смущение, но всё-таки продолжила: – за одну минуту настоящей любви, настоящей страсти, настоящей нежности можно отдать всю вашу чёртову власть, все ваши достижения и секреты! Вот что я знаю теперь! – выкрикнула она. – И я не желаю ни о чём, слышите, ни о чём! Я знаю, что такое любить и быть любимой, пусть хотя бы несколько мгновений, а вы этого не знаете, и не узнаете никогда. Мне не нужна ваша магия, не нужны ваши тщательно оберегаемые секреты, которые вы лелеете для той, которая будет вас достойна, мне не нужно ничего от вас! Я теперь сама знаю истину, и эта истина отличается от вашей, но ни один человек на земле не скажет, что она хуже. Сердце – лучший учитель, чем вы, и оно сказало мне правду!

Губы Даран чуть искривились, и Иннин хотела бы надеяться, что сумела сделать ей хоть немного больно, но с гораздо большей вероятностью это была всего лишь усмешка, искажённая полумраком.

– В тринадцать лет ты была умнее, – фыркнула Верховная Жрица, подтвердив худшие опасения девушки.

Иннин вздрогнула, понимая, что та имеет в виду: её же собственные слова про то, что никакие любовные отношения ей не нужны и никогда не будут нужны; обещание, данное перед тем, как навсегда покинуть дом матери ради мечты стать жрицей.

Но ведь ей было всего тринадцать, что она могла понимать…

– А я-то думала, что у тебя хватит силы сдержать своё слово, несмотря ни на что, – безжалостно била по больному Даран.

– Сила не в этом! Это обещание держало меня здесь шесть лет, – проговорила Иннин с трудом. – А всё потому, что я была слишком горда, чтобы признать свою глупость, чтобы начать жизнь сначала и по-другому – так, как хочется мне по-настоящему. Но теперь я смогу это сделать, невзирая на ваши унижения и презрение всех вокруг. И в этом и будет моя сила.

– Убежишь с ним? – равнодушно поинтересовалась Даран.

Иннин молчала.

– Иди, куда собиралась, что ты стоишь, – сказала, наконец, Верховная Жрица. – Я тебя не задерживаю.

Сглотнув, Иннин прошла мимо неё и бросилась прочь.

«А она ведь и слова не сказала мне про потерянную девственность, – мелькнуло у неё в голове чуть позже. – Которая якобы должна стать препятствием на пути овладения магическими способностями. Значит, это и в самом деле сказки, которыми меня кормили на протяжении всей жизни. Что ж… тем больше аргументов, чтобы оставить это место навсегда».

И она взялась было продумывать детали возможного побега, но совсем скоро её начали мучить сомнения.

«Даран предвидит, что я попытаюсь с ним сбежать, – вспомнила Иннин, остановившись. – Она может нам помешать…»

Так она блуждала по коридорам дворца, блуждала несколько часов кряду, не в силах ни на что решиться.

«Хатори просил меня не рисковать собой. А побег – это большой риск, – думала она и тут же опровергала собственные рассуждения: – Да неужели ему будет приятнее, если я после того, что было, лягу в постель с этим мерзавцем?!»

«Бежать», – в последний раз решилась она.

И обнаружила себя возле дверей, ведущих в кабинет Главного Астролога.

***

Вскоре после того, как Иннин ушла из его комнаты, Хайнэ поднялся на ноги и, найдя свою трость, выбрался в коридор.

Решение зрело в его голове уже давно, с самого утра, когда он услышал слова Хатори – сумасбродное, отчаянное, невозможное, на грани веры в чудо. Но другого варианта не было всё равно.

По дороге ему встретился Астанико.

– Я ведь предупреждал вас, господин Санья, – с холодной усмешкой напомнил он. – Но вы захотели поверить в собственные идеалистические мечтания.

Хайнэ не мог на него смотреть: к горлу подступала тошнота – не то чтобы из омерзения к нему, нет, из-за чего-то другого.

– Увы, не мне суждено было стать вашей первой победой на стезе пророка Милосердного, – пожал плечами Астанико.

«Он для меня просто больше не существует, – нашёл решение Хайнэ. – Его нет».

– Впрочем, я не утверждаю, что для вас всё потеряно в этом плане, – добавил Главный Астролог. – Вполне возможно, в дальнейшем вас ждут большой успех и большая слава… В любом случае, ваша жизнь, как жизнь будущего пророка, куда ценнее, чем жизнь вашего брата, и вы были совершенно правы, что позволили ему расплачиваться за ваши собственные грехи и вашу веру в благородство моей натуры.

Оставив его, Хайнэ заковылял вперёд.

В саду было темно и холодно; зажигались первые фонари.

Хайнэ хотел было отправиться в квартал манрёсю, но что-то остановило его на полдороге; не вполне отдавая себе отчёт в своих действиях, он свернул с дворцовой аллеи и углубился в темноту, в сад.

Он брёл по засыпанной снегом, твёрдой земле, пробираясь между кустами и деревьями наугад и даже не пытаясь отыскать дорогу сознательно.

Вдруг до него донёсся звон колокольчиков; он понял, что на правильном пути.

И в самом деле – через несколько минут он увидел то, что искал: восьмиугольную беседку, залитую светом многочисленных бумажных фонарей, развешанных по периметру потолка. Фонари были разноцветными – красными, синими, жёлтыми, зелёными, и отблески их, переплетаясь, ложились на доски деревянного настила причудливым узорным ковром…

Впрочем, нет – то были не отблески.

Хайнэ пригляделся и с изумлением понял, что все предметы в беседке отбрасывают разноцветные тени: низкий столик – тёмно-синюю, перила – ярко-красную, клетка с птицей, подвешенная к потолку – лимонно-жёлтую. У господина Маньюсарьи, сидевшего в центре беседки и кормившего с рук какое-то странное животное, тени не было вообще.

Хайнэ не удивился; всё увиденное только подтверждало его мысль и укрепляло его в единственной, полубезумной надежде.

Он бросился вперёд, превозмогая боль в ногах, и выбежал на аллею, ведущую к беседке. До неё оставалось шагов двадцать – Хайнэ был уверен, что преодолеет их за половину минуты, и поэтому бросил на этот рывок все силы, которые у него были.

Но время – или пространство, а, может, и то и другое сразу – сыграли с ним злую шутку.

Он всё бежал и бежал, а беседка не приближалась и не отдалялась.

Хайнэ прекрасно видел мягкие подушки, разбросанные по деревянному полу, и снова и снова напрягал силы в мучительном порыве добраться до них и упасть, чтобы отдохнуть.

Господин Маньюсарья смотрел на него и смеялся.

– Ну пропустите же меня, – в отчаянии взмолился Хайнэ – Я ведь нашёл к вам дорогу, чего вы ещё хотите…

Тот перестал смеяться, щёлкнул пальцами – и невидимая стена, преграждавшая Хайнэ путь, рухнула. Точно так же рухнул и он – сразу на пол беседки, на желанные подушки, которые вдруг оказались у него прямо под ногами.

Несколько минут он пытался отдышаться.

– Нашёл дорогу, ах-ха-ха, – насмешливо повторил Маньюсарья. – Многие находят ко мне дорогу, как будто этого достаточно. Другие и побольше твоего делали.

– Что? – спросил Хайнэ робко, подняв голову. – Скажите мне. На этот раз я готов на всё.

– Манью больше заняться нечем, кроме как думать за тебя? – сварливо спросил тот. – Нет, аххаха, у Манью очень много дел! Поэтому лучше придумай поскорее, почему я вообще должен тратить на тебя своё время, иначе я прогоню тебя прочь! Как видишь, я сегодня не в духе.

Хайнэ снова опустил голову, лихорадочно соображая.

Отчаяние придало ему сил – почему-то в глубине души он был уверен, что у него всё получится, и всё действительно получалось: он нашёл беседку, преодолел преграду… На мгновение показалось, что ещё немного – и он сам, как господин Маньюсарья, сможет творить чудеса.

«Самый простой ответ и есть самый правильный, – пронеслось у него в голове. – Нужно не задумываться над ответом вообще».

– Я люблю вас, – проговорил Хайнэ и, просветлённо улыбнувшись, придвинулся к Манью, уткнулся лицом в шёлковые складки светло-зелёного платья, накинутого поверх шаровар.

Господин Маньюсарья удивился.

Сначала Хайнэ показалось, что он победил, но этот момент длился недолго.

– Ты всех любишь, – возразил Манью, глядя куда-то вдаль. – Всех – и никого.

Правдивость этих слов огорошила Хайнэ.

Он отодвинулся и замер на месте, глядя в пол.

Несколько минут спустя он, преодолев себя, снова поднял голову – и увидел, что две пары глаз, глаза-щёлочки и глаза-бусинки, смотрят на него с любопытством и ожиданием.

Диковинное животное, пушистый зверёк с разноцветными птичьими перьями в хвосте, цеплявшееся маленькими лапками за тонкое запястье Маньюсарьи и клевавшее зёрна из его ладони, оторвалось от своей трапезы и так же внимательно, как его хозяин, разглядывало очередного соискателя чудес.

– Вы волшебник, – тихо произнёс Хайнэ.

– Да, я волшебник, – согласился Маньюсарья, чуть пошевелив своими длинными пальцами с такими же длинными, тёмно-фиолетовыми ногтями.

Зверёк спрыгнул с его руки и растворился в воздухе, слившись с разноцветными тенями.

– Я знаю, кто вы, – продолжил Хайнэ, напряжённо вглядываясь в темноту глаз, живо блестевших на искусственном, нарисованном лице.

– …да?

Голос у господина Маньюсарьи понизился до вкрадчивого, загадочного шёпота.

Хайнэ на мгновение замер, пытаясь преодолеть что-то странное, будто силой запечатавшее его уста и не позволявшее произнести то единственное слово, которое он хотел сказать.

– Хаалиа, – наконец, проговорил он, глубоко вдохнув. – Вы – Хаалиа, брат Энсаро.

Сердце с каким-то опозданием бешено заколотилось.

Господин Маньюсарья молчал.

– Величайший маг всех времён, сын Солнечного Духа, предатель и убийца брата? – вдруг спросил он, улыбаясь, и всё лицо его как-то преобразилось, просветлело.

– Да, – прошептал Хайнэ.

– Может, и так, – ответил ему Манью задумчиво. – Может быть, брат – и тёмная половина. Но что с того?! – внезапно крикливо добавил он, пронзив Хайнэ горящими, как уголья, глазами.

Того на мгновение окатило ледяным ужасом.

Жуткая картина вдруг привиделась ему: вместо господина Маньюсарьи в его шёлковых одеждах – обгоревший, почерневший труп, восставший из пепла и открывший глаза, чёрные провалы, из которых вырываются языки пламени.

Хайнэ отшатнулся, рыдая от ужаса, увидев то самое страшное, чего боялся больше всего всю жизнь.

«Почему это так ужасно для меня?.. – промелькнуло в его голове. – Почему именно это?..»

– Думаешь, что ты – Энсаро? – вдруг спросил Маньюсарья, предупреждая его дальнейшие размышления. – Думаешь, ты – Энсаро, сгоревший заживо на костре и получивший перерождение, поэтому так боишься огня, а я – Хаалиа, никогда и не умиравший?

Картинка вновь вернулась на своё место; Хайнэ дрожал от пережитого ужаса.

– Я… я думаю, вы хотите… чтобы он… ваш брат… простил вас, – с трудом проговорил он заплетающимся, немеющим языком. – Простил за то, что вы позволили ему умереть. Я… я могу…

– Да? И что же ты можешь? – волшебник вдруг вскочил на ноги и навис над Хайнэ грозной тенью. – Простить меня от его имени?

Тот съежился на полу беседки.

– Я напишу для вас историю, – прошептал он. – В которой он это сделает. Спасите Хатори от огненной казни, спасите его от того, от чего не смогли спасти Энсаро. Этого… этого будет достаточно…

Несколько минут он ничего не видел и не слышал, не решаясь поднять глаз на Маньюсарью и увидеть, какое действие произвели его слова.

Это и был тот самый полубезумный шанс спасти Хатори, на который он рассчитывал.

Единственный козырь в его рукаве.

Наконец, он это сделал.

– Предположим, ты рассказал Манью правду о нём самом, аххаха, – проговорил волшебник своим привычным насмешливым тоном. – Что ж, значит, Манью придётся отплатить тебе тем же самым, потому что Манью всегда платит свои долги. Манью тоже расскажет тебе правду, ты готов её услышать?

– Да, – пробормотал Хайнэ, не совсем понимая, что он имеет в виду.

– Тогда иди сюда, Хайнэ Санья, Энсенте Халия Всепрощающий. – Маньюсарья улыбался; глаза-щёлочки щурились. – Иди сюда и смой с Манью этот грим. Тогда ты увидишь, что Манью представляет из себя на самом деле. Ты увидишь, скрывается ли под его маской Хаалиа, брат Энсаро… или, может быть, это кто-то другой.

Улыбка нарисованного рта стала ещё шире.

Он вновь опустился в плетёное кресло, расслабленно положив обе руки на подлокотники, и чуть запрокинул голову, с видимым удовольствием прислушиваясь к пению щебетавшей в клетке птицы.

Хайнэ, чуть помедлив, приблизился.

Он увидел перед собой на низком столике сосуд с маслянистой жидкостью и рядом с ней – носовой платок. Намочив его, он протянул руку к загримированному лицу и задрожал: ему вдруг представилось, что, смыв этот грим, он вновь увидит то, что мелькнуло на мгновение в страшном видении – обгоревший, изуродованный, оживший труп.

Но господин Маньюсарья, усмехнувшись, схватил его за подбородок, впившись длинными ногтями в щёку и как будто говоря: смотри, смотри, не вздумай отворачиваться.

С искривившимся лицом Хайнэ провёл носовым платком по чужой щеке, покрытой слоем белоснежной краски.

Медленно, сквозь растворявшийся грим, перед ним стали проступать очертания чужого лица… нет, хвала Богине, не изуродованного.

Почувствовав облегчение, Хайнэ стал дышать медленнее, спокойнее.

Он отмывал от краски бледный лик совсем ещё не старого человека – даже наоборот, очень юного, довольно красивого. Чётко очерченные брови, резко контрастировавшие с очень белой кожей, такие же тёмные глаза, в страдании искривлённый рот, аристократически тонкая переносица, прямой нос…

Хайнэ замер, вдруг что-то почувствовав, но это «что-то» было ещё на грани мучительного предчувствия, а не осознанной мысли.

Лишь когда он случайно задел рукой шапку господина Маньюсарьи, и та полетела на пол вместе с белыми волосами, оказавшимися париком, а по плечам Манью рассыпались угольно-чёрные пряди, Хайнэ всё понял и, не сдержав крика, отпрянул назад.

Юноша в одежде господина Маньюсарьи и с лицом Хайнэ Саньи поднялся с места и, характерно припадая на одну ногу, принялся ходить взад-вперёд по беседке.

– Хатори мой друг и брат и, между тем, спал с той женщиной, которую я люблю больше всего на свете, – произнёс он, глядя куда-то вдаль. – Разве могу я простить его за это?! Ну и что же, что я сам об этом его попросил. Разве он не должен был догадаться о том, что на самом деле я вовсе этого не хотел? Разве имеет значение всё, что он для меня делал, раз он не может угадать все тайные стремления моей души, все мои глубокие переживания? Он не имеет ни малейшего понятия обо мне настоящем! К тому же, это он виноват во всём, что со мной случилось. После того, как он потащил меня в Нижний Город, я заболел – значит, это Хатори виноват во всём, во всём, во всём! Я хочу, чтобы он расплатился за это; он – предатель, а вовсе не мой друг!

Лицо юноши перекосилось от злобы – и вдруг совершенно переменилось, приобретая пародию на одухотворённость. Он сделал такой жест, как будто бы разворачивал письмо.

– Ах, мне наконец-то написала госпожа Илон, – проговорил юноша мечтательным голосом, полным слащавого восторга. – Может быть, это именно она – та сужденная мне женщина, которая поймёт все глубины моей души и разделит со мной мои мечты? В таком случае я, конечно же, отберу её у Никевии. Ну и что с того, что я назвал его другом? Госпожа Илон всё равно его не любит!

Он отложил письмо в сторону, прошёлся ещё несколько раз по беседке и вдруг в бессилии сжал кулаки.

– Проклятый, ненавистный, отвратительный мне Хаалиа! – закричал он. – Как он смел не спасти своего брата, как мог позволить ему умереть? Как он мог получить бессмертие и жить, наслаждаясь жизнью, после того, что сделал?! Где его заслуженное наказание, почему мир так несправедлив, почему подлец ушёл от возмездия судьбы?

Он упал на колени, вскинув руки к небесам в патетическом жесте, а потом глубоко вздохнул.

– Я так тонко чувствую несправедливость, – проговорил он жалобно. – И так сильно ощущаю страдания других людей, вот, например, Энсаро! Хатори и в страшном сне не могла привидеться хотя бы часть моих душевных страданий. У него нет воспоминаний из предыдущей жизни, которые заставили бы его бояться огня; да он и эту-то почти не помнит! Так что это будет справедливо, если на костре погибнет он, а не я… Ведь для него это ничего не значит. А мне ещё нужно столько всего сделать в этой жизни!

– Хватит, – проговорил Хайнэ, закрыв лицо руками. – Хватит, не надо больше, я всё понял.

Но Манью не собирался останавливаться.

Он вдруг тоже закрыл лицо руками, повторяя движения Хайнэ, как в зеркале, и начал раскачиваться, как будто в рыданиях.

– Ах вот, значит, как вы обо мне думаете!.. – воскликнул он. – Вы обесцениваете мои идеалы, превращаете в фарс все душевные порывы, утверждаете, что ничего хорошего во мне нет вовсе, что весь я – это сплошной самообман; лицемерное, себялюбивое существо, прикрывшееся маской возвышенных страданий. – Он отнял руки от лица, и всё оно вдруг исказилось от злой, торжествующей улыбки. – Только, думаете, вы много лучше меня? Думаете, только в вас нет всего этого? О, я докажу вам, что это не так. Я ведь тоже могу показать вам правду, и вряд ли эта правда будет много лучше моей. С этих пор никто из вас не посмеет ни унизить меня, ни посмеяться надо мной, я сам буду смеяться над вами, аххаха!

И, криво ухмыльнувшись, он вновь надел на себя белый парик и шапку, и, достав из кармана зеркало, начал наносить на лицо грим.

– Ну, как тебе моя правда, Хайнэ Санья? – спросил господин Маньюсарья, подходя к Хайнэ ближе. – Ты всё ещё хочешь сказать, что готов простить меня от лица Энсаро, со всей высоты своего величия?

Тот поднялся на ноги и, дрожа, вцепился в свою трость.

– Нет, – пробормотал он. – Думаю, Энсаро давно простил своего брата. Или вообще не заметил его предательства, потому что в одном вы правы: осуждает только тот, кто сам в себе имеет склонность к такому же греху.

Он развернулся и пошёл из беседки прочь.

«Всё это к лучшему, – подумал Хайнэ, и давно сдерживаемые слёзы хлынули из его глаз. – Хорошо, что он показал мне это. Я был не прав, дело совсем не в страхе. Страшно делать что-то, страшно терять свою жизнь, только если лелеешь в себе иллюзию собственной значимости. Если она исчезает, то жить становится намного проще…»

Так он думал, чувствуя на душе глубочайшую тяжесть от увиденного – и в то же время облегчение.

Он медленно брёл обратно к дворцу – и лишь в последний момент не удержался от желания поглядеть на беседку ещё раз…

Оглянувшись, Хайнэ снова увидел самого себя в одежде господина Маньюсарьи, но на этот раз всё было по-другому, и выражение лица актёра было другим – не жалким, фальшивым и искажённым страданием, а преисполненным достоинства и величия.

Господин Маньюсарья – Хайнэ Санья – сидел в своём кресле, и цветные тени переплетались у его ног, а возле беседки расцветали, повинуясь мановению его пальцев, многочисленные цветы – расцветали среди опавших листьев и снега, обвивая перила, источая чудесный аромат.

Господин Хайнэ Санья поднялся на ноги – больше не хромой и не увечный, приблизился к клетке с птицей, и отворив дверцу, выпустил её на волю. Птица села к нему на плечо, и он с любовью и нежностью гладил её по крыльям, и вокруг цвели цветы, и менялись каждое мгновение, как в калейдоскопе, цветные узоры, и мелодично звенели колокольчики.

«Волшебник… – казалось, шептало всё вокруг. – Великий волшебник Хайнэ Санья…»

А потом на пороге беседки появился кто-то ещё.

Хайнэ Санья, стоявший в середине беседки, обернулся – и увидел сужденную ему возлюбленную, такую же волшебницу, как он сам; и птица перелетела с его плеча на её плечо.

Что-то внутри у Хайнэ всколыхнулось; потянулось к иллюзии всем сердцем, всем существом. Он задрожал, сдерживая себя, охлаждая поднявшийся против воли порыв.

Другая волна, волна горечи, поднялась в нём и смыла первую, оставив опустошение – и ещё какое-то лёгкое, едва уловимое чувство.

Привычная боль в ногах неожиданно отпустила; Хайнэ отвернулся и медленно продолжил свой путь.

Вокруг уже начинало светлеть; рассвет настиг его как-то незаметно. Он остановился, увидев искры солнечных лучей в редких шапках подтаявшего снега, прикрывавших глянцевито-алые кленовые листья.

Осенний утренний пейзаж, как будто отмытый солнечным светом и пронизанный им сверху донизу – пустынные аллеи, пожелтевшие деревья, павильоны дворца с изогнутыми крышами – был удивительно тих и светел, как акварельная картинка.

Воздух был морозен и наполнен разнообразными запахами – прелая земля, талый снег, лакированная древесина отреставрированных павильонов, горьковато-сладкий аромат последних осенних цветов.

Хайнэ прислонился к тонкому стволу какого-то деревца, провёл рукой по шершавой коре, и долго глядел на всё каким-то новым взглядом, открывавшим ему странное и удивительное в привычных вещах.

Однажды что-то такое с ним уже было – когда он в последний раз гулял по саду с Онхонто, но тогда средоточие любви было именно в нём, в его прекрасном спутнике, а теперь эта любовь как будто рассеялась и обнимала собой всё вокруг.

И была она не волнующей, как тогда, а тихой, лишённой какого бы то ни было восторга, немного печальной и заполнявшей его целиком, как заполнял солнечный свет пустынные просторы дворцового сада.

«Настоящее счастье всегда бывает незаметным, – пришло Хайнэ в голову. – Едва уловимым… Чтобы ощутить его, нужно долго вслушиваться в тишину и всматриваться в трепет листвы от порывов ветра».

И ещё:

«Какая разница, хорош я или плох, жалок или велик. Всё это теряет малейшее значение, когда глазам открывается красота мира».

Так он постоял немного возле дерева, а потом принялся подбирать с земли опавшие листья, осторожно отряхивая их от снега.

Руки чуть-чуть покалывало от мороза, а щёки обжигало почти что зимним ветром, и что-то во всём этом было такое же новое, удивительное.

Собрав свой букет, Хайнэ передохнул, полюбовавшись жаром отцветающих осенних красок у себя в руке, перехватил поудобнее трость и принялся медленно взбираться по высокой лестнице, ведущей в главный павильон.

Коридоры его в этот утренний час были так же пустынны, как и аллеи в саду.

Хайнэ хотел было отнести свой букет Онхонто, но на полдороге внезапно развернулся и, помедлив, пошёл в другом направлении.

С трудом распахнув тяжёлые, массивные двери, он остановился на пороге и замер.

– Вы? – проговорил Главный Астролог, поднимая голову. – Что вам здесь нужно?

Хайнэ помолчал.

– У вас есть ваза? – спросил он, наконец, и приподнял руку, показывая свой букет.

Астанико посмотрел на него наполовину удивлённо, наполовину раздражённо, однако встал из-за стола и подошёл к книжному шкафу.

– Такая вам подойдет? – спросил он равнодушным тоном, протягивая Хайнэ узкую вазу горчично-жёлтого цвета с узором из геометрических линий.

– Да, – кивнул Хайнэ и, проковыляв к столу, стал составлять свои листья в вазу. – Смотрите, какое красивое сочетание оттенков. А если бы вы раскрыли шторы, то, мне кажется, получилось бы ещё лучше.

Астанико, помедлив, распахнул тяжёлые занавеси, наглухо закрывавшие большие окна, и солнечный свет хлынул в комнату.

– Теперь вы довольны? – осведомился он чуть насмешливо.

Хайнэ молча смотрел на танец пылинок в столбах солнечного света; в кабинете Главного Астролога было довольно пыльно и неопрятно, но сейчас, в лучах яркого света эта грязь почему-то не казалась отталкивающей – наоборот. Астролябии, книги с разноцветными корешками, листы меловой плотной бумаги, изрисованные натальными картами и в беспорядке разбросанные по столу, отвечали на прикосновение солнечных лучей золотистым блеском.

– Я сейчас подумал, что вы, в силу своих отношений со звёздами, вероятно, любите темноту и ночь, – проговорил Хайнэ, не отрывая взгляда от осеннего букета на столе, казалось, вспыхнувшего под лучами солнца ярким пламенем. – Но рассвет бывает также очень красив. Только посмотрите.

Астанико смотрел на него, скрестив на груди руки.

– Послушайте, Хайнэ, хватит валять дурака, – наконец, сказал он холодно. – Прекратите этот фарс – вазы, рассвет, красота и гармония… Говорите прямо, зачем пришли. Укорять меня своим видом невинной жертвы? Просить о спасении для брата? Заявлять, что всё ещё не сдаётесь и верите в мои лучшие качества? Сказать по правде, я поражён вашим упорством. Но лучше бы вы применили его в каких-нибудь более подходящих целях.

– Я правда не знаю, зачем я к вам пришёл, – возразил Хайнэ, дотронувшись до одного из листьев. – Мне просто захотелось принести вам букет, вот я это и сделал.

– И вам не кажется, что это безнравственно – продолжать общение с человеком, который отправил на смерть вашего брата? – приподнял брови Астанико. – Ладно бы вас самого. Но какое право вы имеете прощать человека за горе, причинённое не вам лично, а вашим близким?

Хайнэ закрыл глаза и прислонился к стене.

– Я не хочу думать о том, как должен относиться к вам, – проговорил он. – Тем более, сейчас. Знаете, мне кажется, люди слишком много оценивают – себя, других, своё отношение к другим людям, отношение других людей к себе… Я не говорю, что это неправильно и ненужно – может быть, это именно то, что отличает человека от животного – но иногда без этого намного проще. Если отказаться от этого хотя бы ненадолго, то можно почувствовать…