Текст книги "Элрик: Лунные дороги"

Автор книги: Майкл Муркок

сообщить о нарушении

Текущая страница: 5 (всего у книги 65 страниц)

– Довольно бессмысленно пытаться мне льстить, особенно сейчас, – проворчал он, потирая ухо и продолжая мерять шагами мой разоренный кабинет. Он уже привык к грубой силе. И вел себя как взбешенная обезьяна. Пытался успокоиться, но не мог.

Наконец Гейнор немного пришел в себя.

– В верхней спальне уцелела пара кроватей. Спать будем там. Я дам тебе ночь на размышления. А затем с радостью отдам тебя на милость Дахау.

И вот в той самой спальне, где матушка родила меня и потом умерла, я уснул, прикованный наручниками к стойке балдахина, а на соседней кровати спал мой злейший враг. Мне снился невнятный пейзаж, и заяц-беляк привел меня к высокому мужчине, одиноко стоявшему на поляне. Моему двойнику. Он в упор посмотрел на меня своими красными глазами и пробормотал слова, которые я не услышал. На меня вдруг накатил такой ужас, какого я прежде не ведал. На малый миг я, казалось, увидел меч. И проснулся от собственного крика, к вящему удовольствию Гейнора.

– Ну что, пришел в себя? – он сидел на кровати, завернутый в цветастую простыню. Зрелище казалось почти неприличным. Он выбрался из постели в одном шелковом белье и позвонил. Спустя несколько мгновений явился его водитель в идеально отглаженной форме. С меня сняли наручники, протянули мне одежду в наволочке. Я постарался привести себя в порядок как можно тщательнее, пока Гейнор нетерпеливо приплясывал у единственной работающей уборной, ожидая своей очереди.

Водитель подал нам сыр с хлебом на блюде, которое, по всей видимости, сам и вымыл.

На полу я заметил крысиный помет и вспомнил, что меня ждет. Дахау. Принялся за еду. Возможно, этот завтрак последний.

– Ты его где-то закопал? – О манерах Гейнор уже не вспоминал, ему явно не терпелось со всем покончить.

Я доел сыр и радостно улыбнулся.

– Понятия не имею, где он находится. – На душе было легко, потому что лгать не пришлось. – Похоже, исчез по собственной воле. Возможно, последовал за чашей.

Кузен злобно рявкнул и поднялся. Схватился за кобуру, висевшую на ремне; увидев это, я от души рассмеялся.

– Каким же шарлатаном ты стал, Гейнор. Тебе надо в кино сниматься. Видел бы тебя сейчас герр Пабст – с радостью предложил бы тебе роль. Откуда тебе известно, лгу я или говорю правду?

– Мне приказано не допустить, чтобы из тебя сделали мученика. – Он говорил таким низким яростным голосом, что я едва мог расслышать. – Ты умрешь тихо, там, где тебя никто не увидит. И только это, кузен, сдерживает меня от того, чтобы посмотреть, как долго ты будешь держаться за правду. Ты вернешься к радостям Заксенбурга, а оттуда тебя переведут в настоящий лагерь, где знают, как поступать с подобными вредителями.

А потом он ударил меня ногой в пах и отвесил пощечину.

Я был в наручниках.

Водитель вывел меня из дома к автомобилю.

На этот раз Гейнор посадил меня рядом с водителем, а сам потягивался, курил и скалился, сидя на заднем сиденье. И больше ни разу не посмотрел мне в глаза.

Его хозяева, вне всяких сомнений, начали думать, что переоценили его способности. Даже несмотря на то, что я находился в его руках. Я надеялся, что меч забрали герр Эл, «Диана» и общество Белой Розы, чтобы использовать его против Гитлера. Моя собственная смерть и молчание все-таки не станут напрасными. Я использовал эту поездку как мог: немного поспал, съел все, что дали, снова задремал и не успел опомниться, как скоро мы въехали в ворота, оказавшись в черной тени замка Заксенбург.

Меня уже поджидали Фрици и Франци. Как только я вышел из авто, они бросились ко мне. Так рады были снова увидеть меня дома.

В ход пошли дубинки, я упал, и они отделывали мое исхудавшее тело, пока автомобиль Гейнора, взревев мотором, не исчез в ночи.

Из окна наверху раздался голос, и меня, почти потерявшего сознание, вернули в камеру. Хелландер и Фельдман попытались обработать самые серьезные раны, пока я лежал на нарах, в агонии, уверенный, что мне переломали все кости.

На следующее утро за мной не пришли. Пришли за Фельдманом. Они поняли, как можно меня сломать. Но я решил, что ни за что им не сдамся.

Фельдман вернулся без зубов. Рот его превратился в сплошную кровавую рану, и глаз навсегда закрылся.

– Ради Бога, – невнятно произнес он, еле шевеля губами, – не говори им, где меч.

– Поверь, я и не знаю, где он. Но всем сердцем желал бы взять его в руки прямо сейчас.

Невелико утешение. Утром Фельдмана снова забрали, и в коридоре он кричал, называя их подлецами и трусами. Его вернули в камеру после полудня. Сломанные ребра. Пальцы. Перебитая ступня. Он едва дышал, каждый вздох давался ему с трудом. Он сказал, чтобы я не сдавался. Что они нас не победят. Они нас не разделят.

Мы с Хелландером рыдали, пытаясь облегчить его боль. На третий день его снова забрали. Пытали так, что живого места не осталось, ни снаружи, ни внутри, и в ту ночь он умер у нас на руках. Я заглянул в глаза Хелландеру и увидел, что он в ужасе. Он понял их тактику. И кто будет следующим.

А потом, когда Фельдман испускал свой последний вздох, я вдруг заметил, что позади Хелландера стоит четкая, но бесплотная фигура – мой двойник в капюшоне. Странный альбинос с моими глазами.

В первый раз я услышал, что он говорит.

– Меч!

Хелландер заметил мой взгляд и обернулся. Я спросил, видит ли он что-то, но сокамерник лишь покачал головой. Мы положили тело Фельдмана на каменный пол и попытались сказать несколько слов в его память. Но Хелландер был из рук вон плох, а я не знал, как ему помочь. Снились мне белый заяц, двойник в плаще с капюшоном, потерянный черный клинок и девушка-лучница, которую я прозвал Дианой. Ни драконов, ни прекрасных городов. Ни армий. Ни чудовищ. Только мой двойник, который отчаянно пытается мне что-то сказать. И меч, который я почти чувствовал в руках.

Сквозь сон я услышал, как тяжело ворочается Хелландер. Спросил его, все ли в порядке. Он сказал, что все хорошо.

Утром я проснулся и увидел висящее тело; оно слегка раскачивалось в воздухе над Фельдманом.

Ему удалось сбежать, пока я спал.

Прошло еще долгих двадцать четыре часа, прежде чем охрана убрала трупы из камеры.

Глава пятая
Военный марш

Фрици и Франци пришли за мной через пару дней. Не выводя меня из камеры, они вытащили дубинки и избили прямо на месте. Фрици и Франци любили свою работу, они были настоящими мастерами, обсуждали, как я держусь, как мое странное бледное тело реагирует на удары. Необычный цвет синяков. Они даже жаловались, что им еле удается выбить из меня крики и стоны. Впрочем, эту небольшую проблему они надеялись вскоре решить. После того как они ушли, меня посетил Клостергейм, дослужившийся до капитана СС, и предложил хлебнуть из его карманной фляжки; я отказался. Не собирался помогать ему, вдруг он решил накачать меня наркотиками.

– Прямо какая-то полоса несчастных случаев. – Он оглядел камеру. – Наверное, чувствуете себя слегка подавленным, граф?

– Ну что вы, напротив, мне не приходится общаться с нацистами, – ответил я. – Полагаю, это серьезное преимущество.

– Ваши понятия о преимуществах мне чужды. Похоже, именно они и довели вас до такого состояния. Сколько потребовалось штурмовикам, чтобы прикончить вашего друга Фельдмана? Вы, конечно, покрепче и помоложе. Так сколько им понадобилось? Три дня?

– Для триумфа Фельдмана? – спросил я. – Три дня, чтобы доказать: все, что он написал о вас, – чистая правда. Его мнение вы подтвердили полностью. Так что все, что он опубликовал, приобрело дополнительный вес. Любому писателю это бы понравилось.

– Это победа мученика. Умные люди назовут ее бессмысленной.

– Только глупцы, считающие себя умными, могут сказать такое, – отозвался я. – И мы знаем, до какой степени нелепы эти тщеславные болваны.

Я радовался, что он пришел. Ненависть к нему помогала забыть о боли.

– Еще раз говорю вам, капитан: у меня нет ни меча, ни чаши. Верьте во что хотите, но вы ошибаетесь. Я с радостью бы умер, чтобы изменить ваше мнение, но мне не нравится, когда из-за меня гибнут другие. Раз уж вы считаете, что имеете власть делать это, то примите на себя и ответственность, устраивает вас это или нет. Ибо одного без другого не бывает. И вина полностью лежит на вас.

Я отвернулся, и он тут же ушел.

Спустя несколько часов Фрици и Франци вернулись продолжить свои эксперименты. Когда я потерял сознание, мне явился двойник. Он что-то настойчиво повторял, но я не мог расслышать слов. Затем он исчез, и вместо него возник Черный меч; на стали клинка, омытой кровью, виднелись те же самые руны, но теперь они горели алым светом.

Очнувшись, я увидел, что лежу на нарах, без одежды и одеяла. Они все-таки решили убить меня. Обычный способ – замучить голодом и холодом, тогда узник ослабеет и сам загнется от инфекции, скорее всего, от пневмонии. Этот метод они применяли к тем, кто отказывался умирать от сердечного приступа. Я понять не мог, почему этот фарс до сих пор продолжается. Возможно, они просто блефуют? Не станут ведь они убивать меня, если до сих пор считают, что я могу привести их к мечу или к чаше.

Однажды ко мне в камеру пришел майор Хаусляйтер. С ним был Клостергейм. Майор, думаю, пытался меня урезонить, но надрался так, что лыка не вязал. Клостергейм напомнил мне, что его терпение закончилось, и снова принялся угрожать самым нелепым образом. Чем можно угрожать проклятому? Я ослабел настолько, что даже не мог ему ответить. Лишь улыбнулся разбитыми губами.

Наклонился вперед, словно хотел прошептать ему на ухо какую-то тайну, и с огромным удовольствием смотрел, как моя кровь капает на его идеально чистую форму. Кап-кап. Он с отвращением отодвинулся и толкнул меня так, что я свалился на пол.

Дверь с грохотом захлопнулась, и наступила тишина. Этой ночью никого не пытали.

Я попытался встать и заметил, что кто-то сидит на нарах. Мой двойник махнул мне рукой и пригнулся к голому матрасу.

Я заполз на нары. Двойник исчез. Но на его месте лежал Равенбранд. Мой меч. Клинок, который все они искали. Я протянул руку и коснулся знакомой стали, в тот же миг меч исчез. И все-таки я знал: он мне не привиделся. Я знал, что он обязательно найдет меня снова. Но прежде, чем это случилось, вернулись Фрици и Франци. Методично избивая, они обсуждали, на сколько еще меня хватит. Считали, что выдержу еще один «медосмотр», а затем они дадут мне передышку на день или два и лишь потом «потеряют» меня. Майор фон Минкт придет ко мне попозже. Глядишь, может, он еще чего придумает.

Дверь с грохотом закрылась, щелкнул замок, я остался в темноте и четко увидел своего двойника. Его фигура почти светилась. Он подошел к нарам, я кое-как повернул голову, но двойник уже исчез. Я знал, что это не галлюцинация. Чувствовал: если мне хватит сил доползти до нар, я снова увижу там меч.

Каким-то образом эта мысль придала мне сил. Мало-помалу я дополз до нар, и рука коснулась холодного металла. Рукояти Ворон-меча.

Сгибая по одному перебитые пальцы, я схватил рукоять. Возможно, это был лишь бред умирающего, но металл казался реальным. Как только я сжал меч в руке, он что-то низким голосом промурлыкал, приветствуя меня. Я решил, что буду держать его, насколько хватит сил, и не позволю ему снова исчезнуть, даже если не смогу поднять его.

Как ни странно, металл потеплел, наполняя энергией руки и запястья; я смог заползти на нары и лечь, прикрыв клинок своим телом, чтобы никто не увидел его, если даже заглянет в камеру. Металл завибрировал по-новому. Словно в самом деле ожил. И хотя эта мысль меня взволновала, она уже не казалось такой безумной, как несколько месяцев назад.

Не знаю, сколько времени прошло, может, целый день. В голове моей теснились образы и истории. Меч как будто заразил меня. Позже, в ту же ночь, явились Франци и Фрици. Принесли тюремную робу и начали орать. Требовали, чтобы я поднялся. Собирались отвести меня к майору фон Минкту.

Все это время я собирался с силами и молился, готовясь к этому моменту. Сжал рукоять меча обеими руками, повернулся, поднял клинок и навалился на него всем своим весом. Острие уперлось в живот толстому коротышке Франци и скользнуло внутрь с пугающей легкостью. Он начал захлебываться. Стоявший за ним Фрици замер, не понимая, что произошло.

Франци закричал. Издал долгий, леденящий кровь мучительный вопль. И когда он затих, я уже стоял на ногах, отрезав Фрици от двери. Громила всхлипнул. Его ужаснул мой вид, а может, неожиданный прилив сил. Во мне бурлила мощная, неестественная энергия. Но я ей радовался. Я вытянул жизненную силу Франци и окреп. И хотя мне была отвратительна сама мысль о произошедшем, я отнесся к этому безо всяких эмоций, со знанием дела выбил дубинку из красных крестьянских рук Фрици и пронзил мечом его бьющееся сердце. Кровь хлынула по всей камере, забрызгав мое обнаженное тело.

А я лишь засмеялся, и губы мои сложили незнакомое слово. То самое, что я слышал во сне. Я произносил и другие слова, но не понимал их смысла.

– Ариох! – воскликнул я, убивая его. – Ариох!

Обнаженный, с переломанными ребрами и разбитым лицом, с перебитой ногой, не способной выдержать вес тела, с исхудавшими руками, которые не могли поднять огромный боевой клинок, я вытащил ключи из кармана Франци и поковылял по темному коридору, открывая двери камер. Я не встретил сопротивления, пока не дошел до комнаты охраны в конце прохода. Несколько толстых штурмовиков дремали на стульях после пары пива. Они проснулись и поняли, что убиты, только ощутив сталь моего меча у себя в кишках. Это прибавило мне сил; они бурлили в жилах, заставляя забыть о боли и переломах. Я прокричал лишь одноединственное имя, в несколько секунд превратив комнату в покойницкую; тела и отрубленные конечности лежали повсюду.

Цивилизованный человек, каким я когда-то был, испытал бы омерзение, но всю цивилизованность выбили нацисты, оставив на моем месте лишь яростного, кровожадного, почти бесчувственного монстра. Он жаждал мщения. И я не противился. Он хотел убивать. И я ему это позволил. Кажется, я хохотал. Выкрикивал имя Гейнора, призывая его выйти ко мне. Кричал, что меч, который он так хотел заполучить, у меня. Я ждал его.

Позади в коридор высыпали узники, они не верили в то, что происходит. Я бросил им ключи и вышел в ночь. Когда я добрался до двора, в замке заметались огни.

Охрана услышала непонятные крики и пугающие звуки в тюремном помещении. Ковыляя, как старый раненый волк, я направился к баракам, где держали несчастных заключенных, которым повезло еще меньше. Убивал всякого, кто угрожал мне или пытался пристрелить. Размахивая мечом, будто косой, разрубал деревянные ворота, колючую проволоку и людей. Я перебил опоры будки для автоматчиков, и она рухнула, утянув за собой колючую проволоку. Бежать стало проще. Спустя мгновение я стоял уже у бараков, рубя замки и засовы на дверях. Понятия не имею, скольких нацистов я успел убить, прежде чем открыл все бараки и выпустил узников. Испуганные, они бросились наружу. На стенах замка наконец-то загорелся прожектор, защелкали выстрелы, охрана целилась в случайных заключенных. А затем я увидел, как несколько человек в полосатых робах бросились к стене в попытке добраться до источника света. Через несколько секунд лагерь погрузился в темноту, раздался звон разбитых прожекторов. Я услышал голос майора Хаусляйтера: визг обезумевшего от страха коменданта перекрывал звуки боя.

Одному Богу известно, что они думали обо мне: неестественно бледный, покрытый кровью, с длинным мечом с лезвием в форме листа в перебитой руке, красные глаза горят в экстазе неукротимой мести, с чуждым именем на устах.

– Ариох! Ариох!

Словно в меня вселился какой-то демон, и ему плевать на убеждения о том, что жизнь священна. Неужели это чудовище таилось во мне долгие годы, ожидая, когда его разбудят? Или это мой двойник, которого я принял за меч, испытывал дикое удовольствие от бесконечного кровопролития?

Вокруг свистели пули. Я побежал с остальными заключенными, пытаясь укрыться за стенами бараков. Те, кто явно имел опыт уличных драк, принялись собирать оружие убитых нацистов.

Вскоре пули полетели из темноты и в обратную сторону, один пулемет затих. Заключенные больше не нуждались во мне. Их лидерам хватало дисциплины, и решения они принимали очень быстро.

В лагере воцарился хаос, я вернулся в замок и начал подниматься по лестнице в поисках Гейнора.

Но не успел я добраться до второго этажа, как увидел лучницу в плаще, ту самую таинственную «Диану», что приходила с герром Элом, а затем являлась мне во снах. Глаза ее все так же скрывали дымчатые стекла очков. Белые волосы рассыпались по плечам. Она была альбиноской, такой же, как я.

– Нет времени искать Гейнора, – сказала она. – Нужно выбираться отсюда как можно скорее, иначе будет поздно. В городе целый гарнизон штурмовиков, и кто-нибудь обязательно до них дозвонится. Идите за мной. У нас есть автомобиль.

Как она пробралась внутрь тюрьмы? Может, это она принесла мой меч? Или двойник? Они работают в паре? Она пришла спасти меня? Пораженный силой Белой Розы, я повиновался. Я давно решил послужить обществу и готов был исполнить любой приказ. Желание убивать постепенно улеглось, но странная темная сила еще оставалась. Казалось, будто я принял какой-то мощный наркотик с разрушительными побочными эффектами.

Но меня не заботили последствия. Наконец-то я поквитался с выродками, убившими столько невинных людей. Я не гордился незнакомыми прежде чувствами, что яростно бушевали во мне, но и не отвергал их.

Вместе с девушкой в капюшоне мы прорвались к главным воротам через драку, завязавшуюся во дворе лагеря. Лучница на мгновение останавливалась, чтобы вытащить стрелы из тел, а затем открыла ворота и вывела меня. Тут же сработала система аварийного освещения. Освобожденные узники бросились к выходу и, пробегая мимо нас, исчезали в ночи. По крайней мере, хотя бы некоторые из них не умрут страшной, унизительной смертью в полной безвестности.

Как только мы дошли до дороги, я услышал где-то неподалеку рев мотора. Зажглись передние фары, и раздались три коротких сигнала. Охотница повела меня к автомобилю. За рулем сидел мужчина лет сорока в темной форме, которую я не смог опознать; он поприветствовал нас. Как только мы уселись, он рванул с места. По-немецки он говорил хорошо, с явным английским акцентом. Похоже, британская разведка уже в Германии.

– Большая честь познакомиться с вами, граф. Капитан Освальд Бастейбл, ГТА, к вашим услугам. В последнее время дела в этом регионе идут на лад. Мы захватили для вас одежду, она на заднем сиденье, но остановимся чуть позже. Мы и так несколько задержались. – Он обернулся к моей спутнице. – Он собирается отправить их на Морн.

Несколько пуль угодили в землю, по крайней мере одна задела автомобиль.

Ярость боя во мне улеглась, я осмотрел себя. Избитый и окровавленный, все тело – один сплошной синяк. В чем мать родила. Изуродованные пальцы правой руки сжимают длинный меч. Жуткое зрелище! Я попытался поблагодарить англичанина, но мощный «дюзенберг» взревел мотором, и меня отбросило на спинку сиденья, мы неслись прямо на свет приближающихся фар. Без сомнения, штурмовики прислали подкрепление из Заксенбурга.

Но капитана Бастейбла это ничуть не смутило. Он спокойно нацепил на рукав нацистскую повязку.

– Притворитесь, что вы без сознания, – велел он мне. Когда к нам подъехал первый грузовик, капитан сбавил скорость и уверенно помахал. Затем вскинул руку вверх и быстро посоветовал водителю быть начеку. Заключенные сбежали. Захватили охранников, заставили их надеть на себя тюремные робы и выпустили во двор. Так что, если кого-то застрелят без проверки, есть вероятность, что убьют кого-то из своих.

Надуманная история наверняка привела их в недоумение и, возможно, помогла сохранить жизнь нескольким бежавшим заключенным. Бастейбл убедил штурмовиков, в большинстве своем не самых сообразительных типов, что у него какое-то неотложное дело в Берлине, и они умчались в ночь.

На огромной скорости мы неслись несколько часов кряду, пока не очутились на узкой дороге; по обе стороны ее темнели сосны. Мне вдруг вспомнились горы Гарц, куда я частенько ходил в походы еще подростком. Наконец я заметил дорожный знак «Магдебург. Тридцать километров». Заксенбург лежал на востоке от Магдебурга, что расположен в северной части Гарца. Еще один знак – железнодорожный переезд. Хальберштадт, Магдебург и Берлин с одной стороны, Бад-Гарцбург, Хильдесхайм и Ганновер с другой. Мы поехали в сторону Ганновера, но, не доезжая до Хильдесхайма, Бастейбл свернул на узкую петляющую дорогу, выключил фары и сбавил скорость. Я надеялся, что он просто хочет выждать время.

Он остановился у неглубокого ручья с пологими берегами, куда я легко мог спуститься и искупаться в ледяной воде. Несмотря на холод, мне требовалось это очищение, а потом я с наслаждением вытерся полотенцем, которое дал мне Бастейбл. Меня слегка смутило, что привезенная одежда оказалась моей собственной, той, что я обычно надевал на охоту: кожаные сапоги до колена, бриджи из твида и кепка с ушами, в Англии такие называют «охотничьими». Я застегнул ее под подбородком. Выглядел, наверное, как клоун, прикидывающийся джентльменом, но кепка хотя бы прикрыла мои белые волосы, так что, если мое описание разослали, узнать меня будет немного сложнее. Потом я натянул потертую куртку и был готов. Чисто психологически одетым я почувствовал себя гораздо лучше. Наверняка с охотничьим ружьем я смотрелся бы естественней, чем с мечом, но, может, если клинок во что-нибудь завернуть, то вид получится не такой дикий.

Бастейбл же выглядел и держался как опытный солдат. Когда я вернулся, он оторвался от карты, которую изучал, и покачал головой.

– Тут в округе все чертовы города начинаются на букву «Г», – пожаловался он. – Я уже в них запутался. Вроде бы нужно было свернуть вправо у Хольцминдена. Или Гокстера? В любом случае, кажется, мы заехали дальше, чем нужно. Похоже, мы на полпути в Гамм. Скоро рассветет, а я хочу спрятать автомобиль. У нас есть друзья в Детмольде и Лемго. Думаю, еще до рассвета мы сможем добраться до Лемго.

– Вы собираетесь вывезти нас из страны? – спросил я. – А другого выхода нет?

– Боюсь, именно до этого и дойдет, – приятное, с орлиным носом лицо Бастейбла стало задумчивым. – Я надеялся, что за ночь мы доберемся. Это бы все изменило. Но если залечь на дно в Лемго, куда довольно сложно добраться, то, возможно, у нас будет шанс ускользнуть от Гейнора. Клостергейм, скорее всего, догадается, куда мы направились, если автомобиль кто-нибудь узнает. Но я старался ехать окольными путями. В Лемго мы отдохнем и завтра вечером будем готовы к следующей части путешествия.

Я задремал от усталости, но проснулся, когда автомобиль начало трясти и раскачивать на разбитой дороге, хотя Бастейбл старательно огибал ямы. А затем на горизонте показались первые лучи солнца, и перед нами предстало невероятное разнообразие крыш, печных труб и фасадов; на их фоне Бек, несомненно, выглядел городом будущего. Вид за окном напоминал иллюстрацию к детской сказке. Мы будто въехали на огромном современном автомобиле в мир Бензеля и Гретель и погрузились в средневековую фантазию.

Разумеется, мы прибыли в Лемго, в этот странно напряженный город, который самым изысканным образом украсил каждую составляющую своего облика а-ля «книжка с картинками». За этой причудливостью скрывалась его мрачная, жуткая история. Я бывал здесь пару раз на каникулах, но из-за туристов оставался лишь ненадолго.

Из Заксенбурга мы ехали окружными путями, чтобы сбить погоню со следа. Вопросов я не задавал. Слишком устал, к тому же понимал, что общество Белой Розы не должно раскрывать своих секретов. Я довольствовался уже тем, что жуткий кошмар остался позади.

Интересно, какое значение имел Лемго для моих освободителей? Он был воплощением эксцентричности Германии. Этот укрепленный ганзейский город когда-то обладал настоящей властью, а в наши дни стал провинциальным городишкой под патронатом герцогов Липпе, с которыми фон Беки состояли в дальнем родстве. Улицы Лемго восхищали приезжих: состязаясь, чей фасад красивее, жители не жалели сил и средств и украшали их кто резными фигурами фантастических животных и сказочных персонажей, кто библейскими цитатами и строками из Гёте, кто гербами и картинами сцен из местных мифов и легенд.

На доме бургомистра красовался барельеф с изображением льва: зверь нападал на женщину с ребенком, а двое мужчин пытались отогнать его. Дом, известный как Старый Лемго, покрывали всевозможнейшие цветочные узоры. Но вычурней всех, как я помню, был Хексенбурге-мейстерхаус. Возведенный в шестнадцатом веке на Брайтештрассе, он принадлежал бургомистру. Я мельком рассмотрел его, пока автомобиль почти бесшумно двигался по спящим улицам. Массивный фасад изящно сходился зубчатыми фронтонами к нише наверху, где Христос держал в руках весь мир, а чуть ниже Адам и Ева поддерживали еще один фронтон. Каждую деталь покрывала богатая причудливая резьба. Квинтэссенция германской архитектуры. Приятное впечатление, однако, несколько омрачалось тем фактом, что свое имя здание получило в честь известного охотника на ведьм, бургомистра Ротманна. В 1667 году он отправил на костер двадцать пять женщин. Тот год стал годом его триумфа.

Предыдущий бургомистр сжигал не только женщин, но и мужчин, не пожалел даже пастора из церкви Святого Николая. Другие пасторы бежали или были изгнаны из города.

На великолепном доме палача на Нойштрассе был начертан какой-то благочестивый девиз. Охота на ведьм приносила приличный доход. Я не мог избавиться от ощущения, что это место – своего рода символ Новой Германии с ее сентиментальностью, любовью к фольклорной версии истории и мрачной ненавистью ко всему, что подвергнет сомнению ее слащавые мечты о семейном очаге. До 1933 года Лемго никогда не казался мне настолько зловещим. То, что поначалу представлялось невинной ностальгией, в нынешней ситуации исполнилось извращенной романтизированной угрозы.

Бастейбл завел машину под арку, через двойные ворота в гараж. Кто-то уже ждал нас, и двери немедленно закрылись. Зажглась керосиновая лампа. Там стоял герр Эл с улыбкой облегчения. Он хотел обнять меня, но я попросил этого не делать. Та сила, что передал мне меч, еще не иссякла, но переломанные кости и ушибы давали о себе знать.

Мы пересекли небольшой дворик и прошли сквозь другую старинную дверь. Проем оказался таким низким, что мне пришлось пригнуться. Внутри же мне стало так уютно и спокойно, словно кто-то произнес над домом защитное заклинание.

Герр Эл предложил осмотреть меня. Я согласился, и мы зашли в небольшую комнатку рядом с кухней. Она сильно напоминала операционную. Наверное, герр Эл служил в Белой Розе врачом. Я представил, как он обрабатывает здесь огнестрельные раны. Осмотрев меня, он отметил, что удары наносились весьма умело.

– Эти парни били вас со знанием дела. Они знают, как продлить страдания физически крепкого человека. А ваше состояние, граф фон Бек, удивительно хорошее. Все эти тренировки с мечом не прошли даром. Уверен, вы очень быстро восстановитесь. Но те, кто это сделал, явно разбирались в анатомии!

– Теперь они делятся своими знаниями с коллегами в Аду, – мрачно произнес я.

Герр Эл тяжело вздохнул. Он сам обработал раны и наложил повязки. Явно когда-то учился на медика.

– Придется потерпеть. Конечно, вам бы какое-то время отдохнуть, но с завтрашнего дня времени на это уже не будет. Вы в курсе, что происходит?

– Как понимаю, меня каким-то тайным путем доставят в укрытие.

Он криво улыбнулся.

– Если повезет.

Затем герр Эл попросил рассказать все, что я помню. Когда я отметил, что стал одержимым, словно в меня вселился некий адский двойник, он с сочувствием похлопал меня по плечу. Но не смог или же не захотел объяснить это.

Он дал мне снотворное. Насколько помню, спал я очень крепко и без сновидений, пока девушка не потрясла меня тихонько за плечо и не сказала, что нужно встать и немного поесть. Ее настойчивый голос окончательно разбудил меня. Я наскоро принял душ, позавтракал ветчиной, сваренными вкрутую яйцами и свежим хлебом с маслом, вспомнив, какой вкусной может быть простая еда, а затем пошел обратно в гараж. Бастейбл уже сидел на водительском месте, девушка устроилась рядом с ним. Стрелы она положила в короб, а лук использовала как посох. Теперь она выглядела как старуха лет семидесяти. Бастейбл надел всё ту же форму, похожую на эсэсовскую, а я – свою привычную одежду; кепка прикрывала белые волосы, а темные очки – красные глаза.

Девушка повернулась ко мне и попросила забраться в «дюзенберг».

– Мы можем обмануть кого угодно, кроме фон Минкта и Клостергейма. Они догадываются, кто мы на самом деле, и вряд ли недооценивают нас. Инстинкты у Гейнора, как вы его называете, просто невероятные. Как он так быстро нас нашел, понять невозможно, но его автомобиль уже проехал Кассель. Ситуация опасная, все зависит от того, кто первым доберется до цели.

Я спросил, куда мы направляемся. Она назвала еще один живописный город, о котором рассказывали легенды.

– Гамельн, всего в нескольких километрах отсюда. Но дорога к нему просто отвратительная.

Некоторые считают Гамельн самым популярным городом в Германии. Он известен повсюду, особенно в Англии и Америке, благодаря истории о крысах, детях и крысолове с дудкой.

И снова мы ехали без света фар, чтобы нас никто не смог опознать. Менее крепкий автомобиль давно бы заглох, но американский «дюзенберг» оказался таким же надежным и быстрым, как самые дорогие «роллс-ройсы» или «мерседесы». Мы летели на скорости под семьдесят километров в час, но мотор его стучал ровно, как огромное сердце. Любуясь дерзким, оптимистичным романтизмом его стиля, я задавался вопросом, не в Америку ли мы едем. Или мне все-таки предстоит сражаться с Гитлером не так далеко от дома?

Утесы и леса мелькали в лунном свете. Монастыри, поселки, церкви и фермы. Все, на чем держалась Германия. Но всю ее историю, фольклор и мифологию нацисты присвоили себе, и все это стало ассоциироваться с тем низким и порочным, что было в Германии и немцах.

Здоровье нации, думал я иногда, можно измерить по степени, с какой она сентиментализирует опыт.

Наконец мы увидели Везер, реку, издали похожую на длинный темный шрам; на ее берегу и стоял Гамельн. Старинные, но всё еще крепкие здания из камня и дерева, «приют крысолова», Хохцайтхаус, откуда Тилли со своими генералами двинулся в поход на Магдебург… Мой предок и тезка бок о бок воевал с Тилли в том сражении, покрыв позором наш род.

Мы свернули на крутом повороте и внезапно наткнулись на первое заграждение. Нас поджидали штурмовики. Бастейбл понимал: если они начнут проверять документы, то очень быстро поймут, что мы не те, за кого себя выдаем. Нужно было двигаться дальше. Когда автомобиль замедлил ход, я вскинул руку в нацистском приветствии и приказал пропустить нас – дело связано с побегом предателя. Бастейбл как мог делал вид, что он обычный водитель СС. Сбитые с толку штурмовики позволили нам проехать. Я надеялся, что они не свяжутся с другими, если таковые стоят на нашем пути.