Текст книги "Элрик: Лунные дороги"

Автор книги: Майкл Муркок

– Я могу увидеть его в любое время, когда захочу, – сказала она и протянула руку. В ней лежал маленький талисман.

– В его снах? – спросил я.

Она взглянула на меня.

И я пошел за ней вниз.

Эпилог

Окончание этой истории стало достоянием публики. Разумеется, ни я, ни Уна в Германии не остались. Мы были уверены, что нас арестуют. И прекрасно понимали, какая судьба ждет нас в этом случае. Князь Лобковиц помог нам перебраться в Швецию, а оттуда в Лондон. Оказав помощь в уничтожении воздушного флота своей родной страны и запустив процесс поражения Гитлера, я продолжил бороться с нацистами. Некоторое время проработал на Би-би-си, а затем, когда союзники вошли в Германию и Австрию, служил переводчиком в психиатрическом отделении Красного Креста.

Даже я, хотя и сам пережил зверства нацистов, с трудом выносил то, что происходило каждый новый день.

Ненадолго встретился с Лобковицем, который занимался военными преступниками, но так ничего и не узнал о Бастейбле. Уна отправилась в Вашингтон, когда Соединенные Штаты вступили в войну, и служила в отряде специального назначения.

Бек я увидел еще лишь раз до того, как его захватили русские. Красная армия разместила там своих офицеров. Они утверждали, что в старом замке ощущается мир и спокойствие. Я не мог с этим не согласиться. И хотя недавняя история замка не была столь мирной, этот дом излучал безмятежность, которая ощущалась на несколько миль от старой усадьбы. Мне говорили, что со временем местные власти превратили Бек в больницу для скорбных умом, и меня это порадовало.

Когда же Берлинская стена пала и я вернулся в родной дом, то позволил оставить там все как прежде, лишь попросил для себя несколько комнат в старом крыле, рядом с оружейной и башней. Там я проводил дни в исследованиях, точно зная, что когда-нибудь обнаружу намек на нынешнее воплощение Грааля. В том, что он где-то в Беке, я даже не сомневался. Рано или поздно здесь исцелялись все болезни. Это все, что нам удалось уберечь от нацистов.

В мае 1941 года стало ясно, что люфтваффе не сможет победить Британию. Обеспокоенный тем, что Гитлер напал на Советский Союз, так и не сумев перетянуть на свою сторону «братьев по оружию», Рудольф Гесс отправился в Шотландию. Он выпрыгнул с парашютом из «мессершмитта» и благополучно приземлился. Провел несколько часов в замке Оши, по традиции принадлежавшем клану МакБегг, которые имели довольно плохую репутацию в здешних местах. Затем он отправился на поиски маркиза Клайдсдейла, которого по ошибке считал сторонником нацистов. Именно Гесс раскрыл маркизу и тем, кто приехал арестовать его, тайну уэссекских драконов, которые выползли из потайных пещер под самыми красивыми землями Англии, чтобы послужить ей в трудный час. Он утверждал, что может связаться с королем Артуром, сэром Ланселотом и королевой Гвиневрой, а также знает, где находится Святой Грааль. Он сообщил, что Грааль мог бы стать катализатором для объединения всех норманнских народов для борьбы с большевистско-азиатской угрозой. Не раз просил, чтобы ему дали возможность побеседовать с Черчиллем, но опубликованные документы свидетельствуют, что в МИ‑5 были твердо уверены: Гесс потерял рассудок. Все отчеты подтверждают эту точку зрения. Черчилль наотрез отказался встречаться с ним.

Гесса судили в Нюрнберге как военного преступника, и он стал единственным выжившим узником тюрьмы в Шпандау. Считается, что он повесился в тюремной камере Шпандау в 1987 году. В возрасте девяноста одного года. Все это время он отказывался публиковать свои воспоминания и почти не давал интервью, хотя и утверждал, что обладает важной секретной информацией, которой готов поделиться с властями. Существует теория, что его ликвидировали по приказу британской секретной службы, которая боялась того, что он может рассказать после освобождения.

В дальнейшей моей истории Гесс не сыграл никакой роли. Однако это никак не относится к Элрику. Он все еще в моей душе. В моем разуме. По ночам, когда я засыпаю, мне снится жизнь Элрика, как если бы она была моей собственной. У меня есть ощущение, что я проживаю не только судьбу Элрика, но и судьбы сотен таких же, как мы. Я никогда по-настоящему не смогу освободиться от него. Наша история продолжается, и я продолжаю быть ее частью, так же, как и Уна, дочь крадущей сны, которая стала моей женой. Мы решили не заводить своих детей, но взяли из приюта трех девочек и двоих мальчиков. Мы намерены дать нашему роду угаснуть.

Как был найден Грааль и что случилось с нами – это история, которую, как и историю Рудольфа Гесса, еще предстоит рассказать.

А пока мы ушли на покой. И рады, что можем немного передохнуть от великой борьбы – игры, в которой все мы должны играть важные роли. Игры жизни и смерти, которая не имеет конца.

Брат судьбы. Альбинос в Америке

Посвящается Джуэл Ходжес и Гибсонам с огромным уважением

И, как всегда, благодарю Линду Стил за хороший вкус и терпение

Пролог

 
Девятью девять, трижды три,
К Древу скрелингов приди.
 

Уэлдрейк. Пограничная трагедия

Нижеследующее примечание находилось в середине рукописи. Редактор счел, что лучше поместить его в начало, так как в нем хотя бы отчасти объясняются мотивы наших загадочных путешественников по снам. Основная часть книги написана графом Улриком фон Беком, и лишь первая ее часть исполнена другим, довольно своеобразным почерком. Собственной рукой граф добавил настоятельное требование не публиковать рукопись до тех пор, пока не появится официального подтверждения его смерти.

Не одна школа магической философии утверждает, что наш мир – творение человеческих чаяний. Благодаря силе желаний мы способны создавать целые вселенные, космологические модели и неземных богов.

Многие верят, что даже наше существование, а также боги, демоны, герои и злодеи – плод наших сновидений. Каждый сон способен создать альтернативный вариант реальности в постоянно растущем организме, которым является Мультивселенная. Другие же считают, что во сне мы способны не только создавать, но и разрушать. У некоторых из нас есть способности погружаться в чужие сны, выходить из них и даже творить свои сны внутри снов. В Мелнибонэ, где я родился, это была общепринятая практика.

Там нас учили погружаться в сны и вести в них полноценную долгую жизнь, обретая опыт других реальностей. Я прожил больше двадцати веков, прежде чем достиг возраста двадцати пяти лет. Такой формы долгожительства я пожелал бы лишь самым заклятым врагам. За мудрость, дающую силы управлять стихиями, приходится дорого платить.

Если вам повезет, как мне, то снов вы не запомните. Просто безжалостно вытесните их из своего сознания. Но опыт все равно навсегда останется в вашей крови. К нему можно прибегать для создания мощных чар. По своей природе мы забываем почти все, что нам снится, но некоторые приключения, что я испытал вместе с дальним родичем графом Улриком фон Беком, лежат в основе моей истории, тесно переплетенной с историей его жизни. То, что вы сейчас прочтете, я, скорее всего, скоро позабуду.

Эти сны – своеобразный апокриф к моему главному мифу. В одной из моих жизней я не осознавал своей судьбы, отвергал ее и ненавидел. В другой – делал все, чтобы воплотить судьбу, поняв ее. Но только в этих снах свою судьбу я полностью осознавал. Когда я выйду из сна, он угаснет, превратится в ускользающий шепот, исчезающее видение. Лишь сила останется со мной, и будь что будет.

Элрик, сын Садрика, последний император Мелнибонэ

 
Если спросите – откуда
Эти сказки и легенды
С их лесным благоуханьем,
Влажной свежестью долины,
Голубым дымком вигвамов,
Шумом рек и водопадов,
Шумом, диким и стозвучным,
Как в горах раскаты грома? –
Я скажу вам, я отвечу:
«От лесов, равнин пустынных,
От озер Страны Полночной,
Из страны Оджибуэев,
Из страны Дакотов диких,
С гор и тундр, с болотных топей,
Где среди осоки бродит
Цапля сизая, Шух-шух-га.
Повторяю эти сказки,
Эти старые преданья
По напевам сладкозвучным
Музыканта Навадаги»[5]5
  Перевод И. Бунина. Библиотека всемирной литературы. Серия вторая. Т. 119. М., Художественная литература, 1976.


[Закрыть].
 

Генри Лонгфелло. Песнь о Гайавате

Ветвь первая
История Уны

 
Девять черных великанов
Древо скрелингов хранят:
Три на юге, три с востока,
Трое запад сторожат.
И лишь север отдан Змею.
Змею белому – дракону,
Крепко спит он, но проснется,
Зарыдает. И на мир
Слезы горькие прольются,
Погребальный огнь взовьется.
Только сладкий голос флейты
Сможет ярость утолить.
 

Уэлдрейк. Древо скрелингов

 
Внимайте мне, все священные роды,
великие с малыми Хеймдалля дети!
Один, ты хочешь, чтоб я рассказала
о прошлом всех сущих, о древнем, что помню.
 
 
Великанов я помню, рожденных до века,
породили меня они в давние годы;
помню девять миров и девять корней
и древо предела, еще не проросшее[6]6
  Песнь о Нибелунгах / Пер. с древнеисландского А. Корсун. М.: Художественная литература, 1975.


[Закрыть].
 

Старшая Эдда. Прорицание вёльвы

Я Уна, принимающая обличья, графиня фон Бек, дочь Оуны, крадущей сны, и Элрика, императора-чародея из Мелнибонэ. Когда моего мужа похитили воины племени какатанава, я бросилась в погоню, погрузилась в водоворот и обнаружила непостижимую Америку. Вот история об этом.

Когда Вторая мировая война наконец закончилась и в Европе установился хоть какой-то мир, я заперла наш семейный дом на краю Серых Пределов и поселилась в Кенсингтоне, на западе Лондона, вместе с мужем Улриком – графом фон Бек. Хотя я опытная лучница и мастер иллюзорных искусств, мне не хотелось следовать призванию матери. В конце сороковых навыки мои не находили применения пару лет, пока я не начала работать в той же сфере, что и мой супруг. Страх и горе, пережитые перед окончательным поражением нацистов, объединили нас и придали сил, чтобы вернуть былой идеализм, восстановить мир и попытаться сделать так, чтобы он никогда снова не скатился к агрессивной нетерпимости и авторитаризму.

Мы понимали, что каждый поступок, совершенный в нашем мире, отзывается эхом в других, и со всей убежденностью посвятили себя работе в ООН, чтобы внедрить в жизнь Всеобщую декларацию прав человека, проект которой еще до войны написал Герберт Уэллс с отсылками на Пейна и отцов-основателей США. Сама Элеонора Рузвельт оказала помощь движению. Мы надеялись сохранить ценности либерального гуманизма и народного правления во всех странах, что так жаждали мира. Можно даже не упоминать, что задача перед нами стояла непростая. Как обнаружили еще греки и ирокезы, авторы этих идей, кризисы всегда приносят гораздо больше выгоды, чем спокойное время.

Мы с Улриком много работали, я постоянно была в разъездах, поэтому в сентябре 1951 года мы решили отправить наших детей в школу-интернат в Англии. Школа Майкл Холл в сельской местности Суссекса считалась одной из лучших, преподавали в ней по вальдорфской системе Штайнера, но я все равно чувствовала себя виноватой из-за того, что редко бываю дома. Последние месяцы Улрик не высыпался, его мучили сны, которые он называл «вмешательствами», – они приходили, когда душа Элрика, навсегда связанная с его душой, испытывала сильные потрясения. По этой причине, в числе прочих, мы решили провести отпуск в Новой Шотландии, в доме наших друзей, построенном архитектором Фрэнком Ллойдом Райтом. Они тем временем работали в Тринидаде, в Комиссии по независимости Вест-Индии. После их возвращения мы собирались покинуть их просторный дом и навестить родственников Улрика в Новой Англии и лишь затем взойти на борт «Королевы Елизаветы», чтобы вернуться в Саутгемптон.

Погода стояла чудесная. В прибрежном ветре уже ощущалось дыхание осени, холоднее стала вода, в которой плавали мы и тюлени, чья маленькая колония обосновалась на одном из небольших, заросших лесом островков Саунда. Острова нас очаровывали. Отдыхая после тяжелого рабочего года, мы с увлечением наблюдали за жизнью диких животных и птиц. Работа нам с Улриком нравилась, но приходилось слишком часто заниматься дипломатией – и улыбаться так, что даже щеки начинали болеть! Здесь же мы могли позволить себе лениться, читать, хмуриться, когда захочется, и наслаждаться исключительными красотами природы.

К концу второй недели мы окончательно расслабились. Из Инглиштауна мы добрались сюда на такси и оказались в полной изоляции, без автомобиля и общественного транспорта. Надо признаться, я так привыкла к активной жизни, что после нескольких дней отдыха даже немного заскучала, но сознательно отказалась заниматься делами. Продолжала с интересом наблюдать за окружающей природой и изучать местную историю.

В ту субботу мы сидели в беседке, устроенной на крыше дома, и наслаждались видом Кэбот-Крик и множества лесистых островков в ней. Один, чуть больше скалы, почти скрыл прилив. Говорили, что именно там местные индейцы какатанава привязывали своих врагов, чтобы те утонули.

Во время последнего посещения наследного имения Улрика, за несколько дней до появления Берлинской стены, мы приобрели русский бинокль отличного качества. В тот день я наблюдала за стадом тюленей. Они то валялись на берегу, то исчезали в воде, и я просто влюбилась в этих жизнерадостных животных. Но пока я смотрела, как прилив омывает Скалу Утопленников, вода вдруг заволновалась и забурлила. Я немного встревожилась.

Воронки в морской воде вдруг начали вести себя по-другому, и я не могла понять почему. Даже западный ветер зазвучал иначе. Я рассказала об этом Улрику. Смакуя бренди с содовой, он, полусонный, улыбнулся. Это все проделки Олд Стром, мстительной ведьмы, сказал он. Разве ты не читала путеводитель? «Старуха» – так называют по-английски непредсказуемое течение, петляющий безжалостный поток, что бежит меж дюжины островков в Саунде; иногда он превращается в опасный водоворот. Французы называют его «ле шадрон нуар» – черный котел. В девятнадцатом веке в водоворот затянуло несколько китобойных кораблей, а всего год или два назад в воронке исчезла лодка с тремя школьницами, приехавшими сюда на каникулы. Ни девочек, ни лодку так и не нашли.

Сильный порыв ветра ударил меня по левой щеке. Деревья вокруг дома зашептали и закачались, словно переполошившиеся монашки. А затем снова замерли.

– Наверное, не стоит завтра купаться.

Улрик бросил на воду задумчивый взгляд. Иногда он, как и многие пережившие трудные времена, становился необычайно грустен. Его точеное лицо с высокими скулами казалось мне таким же прекрасным, как и в тот день, когда я впервые увидела его, – много лет назад, неподалеку от его дома, в первые годы нацистского правления. Зная, как я планировала провести завтрашний день, он улыбнулся.

– Думаю, проблем с прогулкой на лодке не будет, если мы отправимся другим путем. Чтобы оказаться в опасности, нам придется доплыть почти до горизонта. Вон туда, видишь?

Я посмотрела вдаль, куда он показал: там бурлила вода, темная, с разводами, будто живой мрамор.

– «Старуха» явно разъярилась!

Он обнял меня за плечи. И, как обычно, этот жест меня позабавил и успокоил.

Я уже успела изучить легенды индейцев какатанава. Они считали, что в «Котле» собраны души всех старух, убитых врагами. Почти все племя какатанава изгнали с родовых земель возле Нью-Йорка хауденосауни, народ, известный своим высокомерием, пуританством и эффективной организацией. Женщины племени решали не только в каких войнах им участвовать и кто поведет воинов в бой, но и кто из пленных останется жить, а кого замучают до смерти и съедят. Так что Олд Стром злилась не зря, и особенно от нее доставалось женщинам. Индейцы какатанава называли завоевателей хауденосауни «эрекосе», что означало «гадюки», и пытались избегать их воинов, точно ядовитых змей. Эрекосе (или ирокезы, как их именовали французы) считались викингами Северной Америки – они приносили новые идеи и новое общественное устройство. Жили они благочестиво и к себе относились требовательно, но на войне дрались, как дикари. Как римляне и норманны, они почитали закон превыше собственных интересов. Норманнское общество стояло на принципах развитого феодализма; ирокезы, чуть более демократичные, считали, что все равны перед законом, и при этом безжалостно насаждали его. В тот день я особенно ощутила близость прошлого, когда в романтическом настроении разглядывала берег; мне даже показалось, что я вижу одного из легендарных воинов – с бритой головой и гребнем волос, с боевой раскраской и в набедренной повязке. Разумеется, там никого не было.

Я уже собралась отложить бинокль, когда вдруг заметила какое-то движение и яркое пятно на ближайшем из островов, среди зарослей берез, дубов и сосен, каким-то образом отвоевавших клочок почвы. Даже после полудня над водой стоял легкий туман, и на мгновение мой взгляд затуманился. Ожидая увидеть оленя или, возможно, рыбака, я сфокусировалась на островке и была крайне удивлена. В линзу бинокля попал деревянный дом, обмазанный глиной, вроде тех, что я видела в Исландии, – такие строили еще с одиннадцатого века. Неужели кто-то из ранних поселенцев решил предаться ностальгии? Говорят, первыми переселились в эти места викинги, но строение со множеством окон явно было не настолько древним! Глицинии и плющ показывали, что двухэтажный дом простоял тут довольно долго, черные бревна терялись среди корней старых деревьев и густого мха. При этом он казался ухоженным, но заброшенным, словно владелец редко наведывался сюда. Я спросила Улрика, что он об этом думает. Он взглянул в бинокль и нахмурился.

– Кажется, в путеводителе его нет. – Он подкрутил линзы. – О боже! Ты права! Старый дом! Святые небеса!

Мы оба были заинтригованы.

– Может, это был трактир или гостиница?

Теперь и Улрик, как и я, встревожился. Его худощавое и мускулистое тело просто взлетело со стула. Мне нравилось, когда он сознательно отбрасывал свою природную сдержанность.

– Еще не слишком поздно, можно по-быстрому сплавать туда и все осмотреть! – сказал он. – Тут довольно близко, так что не очень опасно. Хочешь взглянуть на него? Хватит часа, чтобы сплавать туда на каноэ и вернуться.

Мне в моем теперешнем настроении осмотр старого дома представился вполне подходящим приключением. И отправиться хотелось прямо сейчас, пока Улрик пребывает в том же расположении духа. Поэтому вскоре мы отчалили с небольшой пристани и, к своему удивлению, обнаружили, что против быстрого прилива плыть довольно легко. Мы оба хорошо управлялись с каноэ и слаженно гребли, быстро приближаясь к таинственному острову. Конечно, из-за наших детей мы не собирались рисковать, особенно если вдруг Котел начнет закипать.

Хотя заметить дом с берега сквозь заросли деревьев было сложно, меня удивило, что мы не увидели его раньше. Наши друзья о нем ничего не говорили. Этнотуризм в те дни еще только зарождался, возможно, поэтому в местных путеводителях дом не упоминался, особенно если им владело частное лицо. И все же я беспокоилась, не вторгнемся ли мы в чужие владения.

Чтобы не попасть в водоворот, мы сначала поплыли на запад и лишь затем повернули к острову – так легкое течение помогло нам поскорее достичь цели. На скалистом острове причалить оказалось негде. Мы могли бы зацепиться за торчащие корни деревьев, выбраться и вытащить лодку, но лишних усилий прилагать не хотелось, поэтому мы обогнули остров и нашли отличную наклонную каменную плиту – она поднималась над водой, как настоящий стапель. Ее окружала узкая полоса гальки.

Мы довольно легко причалили к этой тощей галечной полосе, затем выбрались на плиту. И наконец сквозь осеннюю листву разглядели белые стены и почерневшие дубовые балки. Сзади дом тоже выглядел хорошо, но мы так и не обнаружили доказательств, что там кто-то живет. Отчего-то это место напомнило мне поместье Бек, каким я увидела его впервые, – аккуратное и ухоженное, но при этом естественное.

Однако это место совсем не походило на музей под открытым небом. Это был теплый, живой дом, стены которого заросли мхом и плющом. В окнах вместо стекол – решетки, сплетенные из ивовых ветвей. Дом мог стоять здесь несколько веков. Единственное, что настораживало, так это лес, подступивший прямо к стенам. Никаких признаков культивации, ни заборов, ни плетней, ни лужайки, ни огородика, ни цветника. Заросли старых кустов почти обвили стены и окна, подойти к дому оказалось не так просто – колючие ветви и шипы цеплялись за одежду. Несмотря на всю осязаемость дома, казалось, что ему здесь не место. Из-за этого обстоятельства да еще из-за старинной архитектуры я вдруг заподозрила, что мы имеем дело с чем-то сверхъестественным. Я поделилась своими соображениями с мужем, и его орлиное лицо приобрело выражение необычной для него обеспокоенности.

Словно поняв, какое впечатление на меня производит, Улрик широко и беззаботно улыбнулся. Для меня привычной нормой являлось магическое, для него же – только земное и понятное. Так что он не представлял, что я имею в виду. Вопреки всему своему опыту он сохранил скептичное отношение к сверхъестественному. Я обычно находила объяснения, которые всем нашим друзьям казались странными, поэтому настаивать не стала.

Пока мы продвигались сквозь заросли корней, ветвей и листьев, я не чувствовала ничего зловещего. Но, несмотря на это, вела себя осторожней, чем Улрик. Он рвался вперед, пока мы не подошли к крытой веранде с выкрашенной зеленой краской задней дверью. Когда он поднял руку, чтобы постучать, я краем глаза заметила какое-то движение в верхнем окне; кажется, там мелькнула человеческая фигура.

Я указала на окно, но мы больше ничего там не увидели.

– Наверное, птица пролетела, – предположил Улрик.

На стук никто не отозвался, мы обошли дом кругом и добрались до больших двойных дверей главного входа.

Дубовых, обитых железом дверей.

Улрик усмехнулся.

– Мы же все-таки соседи, – сказал он и достал из кармана жилета кусочек картона цвета слоновой кости. – По крайней мере, можем оставить визитку.

Он дернул старомодный шнур звонка. Внутри прозвенел самый обычный колокольчик. Мы подождали, но никто так и не ответил. Улрик написал пару слов, сунул карточку в отверстие для звонка, и мы шагнули с крыльца. А затем за решеткой окна на первом этаже показалось лицо – и оно смотрело прямо на меня. Я вздрогнула от неожиданности. На миг мне показалось, будто я смотрю на собственное отражение! Может, там за решеткой зеркало?

Но это было не мое лицо. Молодое. Юноша нетерпеливо шевелил губами за решеткой и махал руками в окно, словно звал на помощь. Точно птица, угодившая в клетку, которая трепещет и бьет крыльями.

Я не крадущая сны. Я не могу примирить данное ремесло с совестью, хотя не осуждаю тех, кто честно занимается им. Поэтому я никогда не имела сомнительного удовольствия встречать саму себя в чужих снах. И связанного с этим трепета не испытывала. Юное лицо смотрело не на меня, а на моего мужа; он охнул, когда взгляд его рубиновых глаз столкнулся с такими же алыми глазами юноши. В этот миг в нем заговорила кровь, я это сразу поняла.

Мне вдруг показалось, будто кто-то схватил меня за волосы и потянул. Другая рука ударила меня по щеке. Внезапно подул сильный холодный ветер. Его угрюмый стон перешел в злобное завывание.

Кажется, юный альбинос сказал что-то по-немецки. Он отчаянно жестикулировал, чтобы подчеркнуть свои слова. Но ветер уносил их. Я расслышала лишь одно повторяющееся слово. Кажется, «Вернер». Может, это имя? Юноша выглядел так, точно вышел прямиком из мрачного европейского средневековья. Белые волосы, заплетенные в длинные косы. Простая куртка из оленьей шкуры, лицо измазано чем-то вроде белой глины. Отчаяние в глазах.

Ветер взвыл, заплясал вокруг нас, сгибая деревья, превращая папоротники в злобных гоблинов. Улрик машинально обнял меня, и мы пошли назад к берегу. Руки его заледенели. Он по-настоящему испугался.

Ветер гнался за нами. Нас окружали согнутые и искореженные кусты. Мы будто каким-то образом оказались в самом центре урагана. Ветки ломало, листья сбивались в рваные кучи. Но мы думали лишь о лице, которое увидели в окне.

– Кто это? – спросила я. – Ты узнал мальчика?

– Не знаю, – странно и отрешенно ответил Улрик. – Не знаю. Подумал, что это мой брат… но он слишком молод, и кроме того…

Все его братья погибли во время Первой мировой. Как и я, он заметил сильное фамильное сходство. Я ощущала, как он дрожит. Затем Улрик справился с собой. Но, хотя прекрасно владел собой, он чего-то испугался, возможно, даже самого себя. Облако скрыло утопающее солнце.

– Что он сказал, Улрик?

– «Фурн»? Я не знаю этого слова.

Он выдохнул еще пару бессмысленных объяснений о злой шутке закатного солнца и почти грубо протащил меня сквозь лесные заросли, пока мы не добрались до берега, где оставили каноэ. Бурный ветер нагнал туч со всех сторон, и их черная масса нависла над нами. На мое лицо упали капли дождя. Ветер поднял волны, вода почти покрыла узкую полоску берега. Нам повезло, что мы вовремя вернулись. Улрик практически швырнул меня в лодку, мы оттолкнулись от берега и налегли на весла, направляя каноэ во тьму. Но «Старуха» окрепла, бросая нас обратно к берегу. Казалось, ветер обладал разумом и сознательно мешал нам, поддувая сначала с одной стороны, затем с другой. Это было неестественно. И я инстинктивно прониклась к нему ненавистью.

Какие же мы безответственные идиоты! Я не могла думать ни о чем, кроме наших детей. Соленая вода обдавала кожу холодом. Весло цеплялось за водоросли, в воздухе вдруг разлился мерзкий запах. Я оглянулась через плечо. Ветер, казалось, совсем не потревожил лес, но тот наполнился каким-то призрачным движением, удлинившиеся в закатном свете и воздушной дымке тени преследовали нас, словно сквозь деревья пробирались великаны. Может быть, они охотились за юношей с растрепанными молочными косами, который бежал к воде, чтобы догнать нас?

Улрик крякнул и с тяжелым всплеском вонзил весло в воду, сумев сломать сопротивление этого ненормального прилива. Каноэ наконец вырвалось вперед. Ветер, словно кнутом, хлестал по нашим лицам и телам, толкал нас назад, но мы преодолели его. Вымокшие насквозь, мы оторвались от берега и отошли на некоторое расстояние. Но юноша все еще брел следом, не отрывая взгляда от Улрика, протягивал руки, словно боялся догоняющих его теней, и взывал о помощи. Волны с каждой секундой становились все выше.

– Отец! – Крик, похожий на птичий, смешался с завыванием ветра.

– Нет! – вскричал Улрик, будто от боли, когда мы наконец преодолели последний всплеск течения и вышли на глубокую воду. Вокруг все гудело, и я не понимала, завывает ли это ветер, море или люди, преследовавшие нас.

Я жалела, что не поняла, чего хотел юноша, Улрик же думал лишь о том, как добраться до безопасного места. Несмотря на ветер, туман стал еще гуще, чем прежде! Юный альбинос вскоре утонул в нем. Некоторое время до нас еще доносились обрывки слов, и, пока солнце не село, мы видели, как белые тени заполнили весь берег, затем все стало серым. Тяжело запахло озоном. Плач ветра затих, остался лишь плеск воды о борт лодки. Я слышала хриплое дыхание Улрика, который вонзал весло в воду, как заведенный, и делала все, чтобы помочь ему. На острове все произошло слишком быстро. Я не успела всего даже уловить. Что мы там увидели?

Кто этот мальчик-альбинос, который так походил на меня? Он не может быть моим потерянным братом-близнецом, он намного моложе. Почему же мой муж так испугался? За меня или за себя?

Холодный безжалостный ветер продолжал гнаться за нами. Мне хотелось схватить весло и отогнать его. Туман поднялся стеной, отрезав нас от ветра, который ревел и бессильно бился о новую преграду.

Теперь я чувствовала себя в большей безопасности, но совсем потерялась в тумане; Улрик же чувствовал направление лучше, чем компас. Как только ветер стих, мы быстро вернулись в нашу гавань. Благодаря приливу легко вышли из лодки на причал. Кое-как взобрались по деревянной лестнице на первую террасу. Я ужасно устала. Поверить не могла, что настолько вымоталась из-за короткого путешествия, но больше всего меня потрясло то, как испугался мой муж.

– Они не смогут поплыть за нами, – сказала я. – У них нет лодок.

В ярком свете современной кухни я почувствовала себя немного лучше. Сделала нам горячего шоколада, осторожно смешивая ингредиенты и пытаясь обдумать все, что произошло. Снаружи стояла темень, ничего не разглядеть. Улрик все еще не пришел в себя. Он обошел весь дом, проверил замки и окна, выглядывал в ночь, слегка приоткрыв плотно задернутые шторы, прислушивался к плеску воды. Я спросила, что он знает.

– Ничего, – ответил он. – Просто разнервничался.

Я заставила его сесть и выпить шоколад.

– Почему? – спросила я.

На тонком красивом лице отражались неуверенность и беспокойство. Он замешкался, словно вот-вот заплачет. Я взяла его за руку, села рядом и придвинула чашку. Слезы заблестели у него на глазах.

– Чего ты боишься, Улрик?

Он попытался пожать плечами.

– Потерять тебя. Что это все снова начнется. Мне в последнее время опять снились сны. Какая-то глупость. Но там, на острове, мне показалось, что это раньше уже происходило. И еще этот ветер, что-то в нем было такое. Мне все это не нравится, Уна. Я продолжаю вспоминать Элрика и все те кошмарные события. Боюсь за тебя, боюсь, что нас что-нибудь разлучит.

– Это что-то должно быть очень серьезным! – засмеялась я.

– Иногда мне кажется, что жизнь с тобой – это просто изысканный сон, что мой измученный разум просто пытается так компенсировать боль нацистских пыток. Я боюсь, что проснусь и увижу, что до сих пор нахожусь в Заксенбурге. С тех пор, как мы встретились, мне все труднее отличать сон от реальности. Ты ведь меня понимаешь, Уна?

– Конечно. Но я знаю, что все это тебе не снится. В конце концов, у меня же есть навыки крадущих сны. Если кто-то и может тебя заверить в этом, так только я.

Он кивнул, успокаиваясь, и благодарно пожал мою руку. Я вдруг поняла, что он переполнен адреналином. Что же такое мы увидели?

Улрик не мог объяснить. Он не тревожился, пока не увидел себя молодого в окне. А затем вдруг почувствовал, как время начало искажаться, соскальзывать, распадаться и выходить из-под нашего контроля.

– А если я потеряю контроль над временем и позволю Хаосу вернуться в мир, то потеряю тебя, а возможно, и детей, и все остальное, что у нас есть, что так ценно для меня.

Я напомнила, что я все еще с ним и утром мы прогуляемся в Инглиштаун, позвоним в школу Майкл Холл и поговорим с нашими любимыми детьми, которым очень нравится там учиться.

– Мы убедимся, что с ними все в порядке. И если ты все еще будешь чувствовать себя плохо, можем уехать в Рочестер и остановиться у твоего кузена.

Дик фон Бек работал в компании «Истмэн» и приглашал нас приезжать в любое время.

Улрик попытался справиться со своим страхом и очень скоро стал почти таким, как всегда.

Я заметила, что искаженные тени, которые мы увидели, похожи на вытянутых туманных великанов. А вот очертания юноши все время были очень четкими, словно только он находился в фокусе!