Текст книги "Элрик: Лунные дороги"

Автор книги: Майкл Муркок

Ветвь вторая
История Элрика

 
Я, Элрик, сын Садрика, прозванный Белым.
Черный меч, рунный меч я сжимаю в руке.
Грабители вторглись, кровь разлилась рекою,
И великая скорбь в песнях вдов излилась.
Души скрелинги крали без счета, без меры.
Они тысячу жизней послали на смерть.
 

Третья Эдда. Сага об Элрике (перевод Уэлдрейка)

 
Снился сон мне, сон о тысяче лет.
Каждый миг прожил я, испытав тьму и свет.
Время шло, и пространство свихнулось давно,
Странных чар я искал, но желал одного –
Что потеряно мной. Исходив сто дорог,
Я душой заплатил за свой тайный порок.
 

Остин. Рыцарь Равновесия

 
Из владений Локи Элрик Среброкожий вышел.
Говорил он с древними камнями, мудрость нес
Он проклятому трижды дому Диоклетиана,
И искал он пленника у норнов.
 

Третья Эдда. Сага об Элрике (перевод Уэлдрейка)

Снился мне сон о тысяче лет. В действительности он длился всего лишь одну ночь, но я прожил во сне каждый миг и серьезно рисковал, пытаясь в очередной раз спастись. Я описываю его при посредничестве Улрика, поскольку он связан с его историей. Сон приснился мне, когда я распятый висел на нок-рее победоносного флагманского корабля Ягрина Лерна, словно знамя моего поражения. Я лишился так необходимого мне демонического клинка Буреносца. Прочесывал свою память в попытке вернуть меч, спасти себя и Мунглама и, если получится, остановить волну Хаоса, что грозила Космическому Равновесию и могла отбросить все мироздание в зачаточное состояние.

Во сне я искал нихрэйнского кузнеца, который выковал первый черный клинок. Мне говорили, что его зовут Волнир. Он жил на севере, в краю, что некоторые зовут Киммерией, но вы его, скорее всего, знаете как Северную Америку. Если бы я нашел его, то смог бы отыскать и Буреносец. И с его помощью спасти себя, своего друга и даже свой мир. Я знал, что мне придется дорого заплатить, если я пойду по пути грез.

Уже во второй раз я погрузился в Тысячелетний сон. Он являлся обязательной частью обучения молодых людей моего поколения. Но погрузиться в него необходимо несколько раз. Ты остаешься один в диком краю.

Ты быстр. Ты размышляешь и ищешь путь в мир долгих грез. В этих мирах определяется и раскрывается будущее. В них можно узнать тайны своего прошлого. Там ты больше служишь, чем правишь. В результате многолетнего опыта и обучения ты обретаешь некие знания. Тысячелетний сон дает такой опыт. Память множества жизней стирается, оставляя тебе инстинктивную мудрость и редкие кошмары.

Без подобного опыта невозможно научиться править Сияющей империей Мелнибонэ. Только в чрезвычайных обстоятельствах я могу использовать свои умения и навыки. Знаю, как это опасно, но выбора у меня нет. Судьба моего мира зависит от того, смогу ли я хотя бы на несколько мгновений заполучить Черный меч.

Чтобы применить отчаянную и необычную магию, я собрал все остатки чародейских сил. Позволил себе войти в привычный транс. Благодаря стараниям Ягрина Лерна я достаточно наголодался и испытал все прочие необходимые лишения. Начал искать сверхъестественные врата в миры грез, некоторые вели в прошлое, в мою юность, где уже были записаны многие варианты судеб. Так я попал в ваш мир, в 900 год от Рождества Христова. И ушел из него лишь в 2001 году, когда умер мой родственник.

Недавно вернувшись после завоевания Иерусалима, я выехал из Вены и к октябрю оказался в каменистых балканских горах, где одни традиционно промышляли разбоем, пока другие гнули спины и надрывались, возделывая склоны холмов.

Может, волкоглавцы и мечтали заполучить мой прекрасный черный стальной шлем и доспехи, но им хватало здравого смысла держаться в стороне от огромного меча, висевшего у меня на боку. Его звали Равенбранд, он был братом моего Буреносца. То, как я завладел Равенбрандом в этом месте, – отдельная история, которую еще предстоит рассказать.

В Юных королевствах я служил наемником и занимался разбоем, пока временно не успокоился, женившись на Зарозинии. Зарабатывал на жизнь легко. Мы с клинком обрели такую репутацию, что не многие осмеливались бросить нам вызов. Я успел послужить в Византии, в Египте, воевал с датчанами в Англии и христианами в Кадисе. В Иерусалим я попал в результате череды странных событий, желая приобрести некоего коня, там я помог при создании ордена тамплиеров, рыцарей-храмовников, основанного христианами лишь для того, чтобы никто не завладел Гробом Господним. Меня интересовали не их примитивные религии, а их сложная политика. Их пророки постоянно делали лживые заявления о себе и своих народах.

На их картах Иерусалим находился в самом центре мира, поэтому я надеялся, что именно там смогу найти кузнеца, но, оказалось, я шел на звук затихающей песни. Те кузнецы, которых я там нашел, умели лишь подковывать лошадей крестоносцев и чинить их оружие. В Вене я в конце концов услышал о норманне, что побывал в самых дальних уголках мира и мог знать, где найти нихрэйнского кузнеца.

Во время путешествия по Балканам случилось много всего. Вскоре я оказался в землях Далмации; единственным законом там считалась кровная вражда, и ни римляне, ни греки, ни даже турки не имели на них никакого влияния. В горах продолжали укрываться племена, для которых наступление Железного века означало лишь то, что теперь они могут грабить любого, кто везет с собой хоть что-то металлическое. В основном они пользовались старыми кривыми арбалетами и копьями и не отличались меткостью. Особых проблем они мне не доставили. Только одна банда осмелилась попытаться отобрать у меня меч. Их изрубленные тела послужили предостережением для остальных.

Я нашел теплый гостеприимный приют в известном монастыре Священного Яйца в Далмации. Их величественная настоятельница рассказала мне, что Гуннар Норманн месяц назад бросил якорь в безопасном заливе Исприт на защищенном западном берегу, чтобы восстановить корабль. Аббатиса услышала это от одного из моряков с корабля, идущего домой. Гуннару надоела скудная добыча в цивилизованных портах, и он решил отправиться на север в колонии Эрикссона и его последователей. Мысль о городе из чистого золота не давала ему покоя. Моряк, закаленный пират, он поклялся, что больше никогда не выйдет в море под флагом такого злобного капитана, как Гуннар. Парень провел невероятно много времени в исповедальне, а затем ушел, сообщив, что попытает удачу в Святой земле.

Аббатиса-венедка оказалась женщиной образованной. Она поведала, что Исприт знавал и лучшие времена, но теперь вся настоящая власть перешла Венеции. Норманн сделал хороший выбор. Аббатиса упомянула о старом имперском порте, назвав его тем именем, что было в ходу у местных. Он лежал на расстоянии чуть меньше трех дневных переходов верхом на хорошем коне. Даже двух, если я, конечно, рискну пройти Садами дьявола, добавила пышногрудая венедка и рассмеялась от души. Она обняла меня за плечи так крепко, что менее закаленного в боях ветерана могла бы и задушить. От ее незамысловатого тепла я размяк.

Моряк сказал, что Норманну не терпелось выйти из порта как можно скорее. Он боялся застрять тут надолго. Викинги и так уже разозлили венецианцев удачным набегом на Паг и не слишком удачным – на Раб. Мечтательные древние порты Адриатики теперь полагались на Венецию в надежде, что она обеспечит их процветание и безопасность, и радовались, что находятся вдали от основных путей крестоносцев. От рыцарей и их армий пользы не было, одни лишь разрушения. Папа провозгласил новый крестовый поход в 1148 году. Он заразил всю Европу и Аравию своим безумием, которое привело к смерти и его самого. Он придумал джихад. Арабы хорошо усвоили урок.

Я не спорил с воюющими сектами, что утверждали, будто служат одному и тому же Богу! Человеческое безумие всегда было банально. Иерусалим больше не представлял для меня интереса. Я взял от него все, в чем нуждался. У меня были конь, золото и странное кольцо на пальце. Ненадолго меня втянули в общественные дела города, но меня уже не слишком интересовало, восстановится ли порядок или нет. Иерусалим – беспокойное средоточие всех человеческих течений и, вне всякого сомнения, таким и останется.

Тем временем Венеция распростерла свои щупальца над теми краями, куда Турция еще не успела добраться. У Венеции имелись все причины считать Норманна досадной помехой. Ее флот уже пытался заманить его в ловушку в Нине, но он сбежал, повредив «Лебедь». Викинг не собирался рисковать тем, что его любимый корабль захватят. Говорили, что его корабль единственный в своем роде, как и Гуннар – в своем. Другие викинги сделались королями и расширяли империю, став посланниками своего Князя мира.

Пока крестоносцы все больше завладевали вниманием народов, тот, кого я искал, в зимние месяцы совершал набеги на обнищавшие города Адриатики, достаточно осторожно, чтобы не навлечь на себя гнев Венеции. До недавних пор ни у византийцев, ни у турков, ни у какой-либо другой местной державы не хватало желания и людей, чтобы схватить морского разбойника. Его способности и жестокость стали притчей во языцех, а корабль был так быстр и верток, что много кто мечтал заполучить его. «Лебедь» оказался столь же удачлив, сколь красив. Но порты, раньше независимые или спорные, теперь перешли под защиту Венеции. Она быстро расширяла торговлю, и дож возжелал завладеть легендарным кораблем Гуннара.

Говорили, будто Гуннар от рождения был не викингом, а русом. Изгнанный из Киева, он вернулся к лихому ремеслу своих предков больше по необходимости, нежели из романтических соображений. Остальное было покрыто тайной. Явно ни христианин, ни иудей, ни мусульманин, он никогда не показывал своего лица, даже своим женщинам. И ни днем ни ночью не снимал блестящую железную маску.

– Похоже, это просто дьявольское злобное существо, а не жертва чумы или проказы, – сказала аббатиса.

До того как принять постриг, величественная настоятельница была обычной земной женщиной и заправляла домом терпимости в Афинах. Она живо интересовалась всеми здешними делами. Поддаться ее чарам было полезно, приятно, да и попросту вежливо, хотя во мне она обнаружила несколько больше сверхъестественного, чем рассчитывала. Однако перед тем как мы отправились на отдых, к нам присоединился еще один весьма умный и опытный человек – по случайному совпадению он остановился там на ночь.

Гость прибыл на несколько часов раньше меня. Жизнерадостный, невысокого роста рыжий парень с большим ртом мог бы быть дальним родственником моего старого друга Мунглама. Память моя, как всегда бывает во снах, лишь смутно напоминала мне о другой жизни. Этот брат оказался военным священником, в железной кольчуге под тяжелой домотканой сутаной, с достойным на вид мечом восточной работы в узорчатых ножнах и в дорогих сапогах, явно знававших и лучшие дни.

Он представился на греческом, который все еще был в ходу в здешних местах. Брат Тристеланн был иеронимитом-отшельником, пока природная словоохотливость не привела его обратно в мир. Теперь он зарабатывал на жизнь всем, чем мог: венчал, соборовал, хоронил, писал письма и время от времени продавал небольшие реликвии. К сожалению, дело чаще находилось для его клинка, чем для молитвенника. Крестовый поход разочаровал его. Он, несомненно, утолял аппетиты христиан-освободителей города, но, по его словам, дело это не достойно настоящего мужчины. Последней каплей стало убийство иудейских старух и младенцев во имя Владыки Света.

Брат Тристеланн знал Норманна.

– Некоторые называют его ярлом Гуннаром Злодеем, но у него есть дюжина прозвищ и похуже. Капитан настолько жесток, что лишь самые отчаянные и лихие люди идут с ним в море.

Попытка язычника Гуннара присоединиться к крестовому походу, чтобы поживиться, сорвалась.

– Даже такие реалисты, ханжи и беспринципные авантюристы, как Сент-Клеры, не смогли найти предлог, чтобы принять в свои ряды необращенного, да к тому же поклоняющегося Одину.

Гуннар прославился коварством, и никто не гарантировал, что, добравшись до Святой земли, он не найдет себе хозяина получше в лице Саладина. Человек мог заключить союз с Гуннаром Обреченным по единственной причине – если крайне нуждался в отличном мореходе.

– Он намного способнее Эрикссона. Да еще пользуется волшебными магнитами. Идет на любой риск и всегда выживает, даже обрекая на погибель остальных. Гуннар не только достиг края земли – он обогнул ее всю.

По словам брата Тристеланна, он встречался с ярлом Гуннаром, когда тот служил наемником в Византии. Монаха поразило это сочетание ума и необычайной алчности. Разумеется, Гуннар попытался ограбить с его помощью богатый ирландский монастырь, где, по его словам, находился «градаль санте». Но методы Гуннара показались византийцам настолько отвратительными, что они объявили его вне закона. Потом Норманн какое-то время послужил турецкому султану, а затем снова отправился в плавание, набрав новую команду. Он пообещал, что каждый, кто поплывет с ним, получит свою долю, и она будет не меньше, чем все сокровища халифа.

Брат Тристеланн подумывал присоединиться к путешествию, но был слишком хорошо наслышан о коварстве Гуннара.

– Шансов вернуться в цивилизованный мир живым почти не оставалось.

Монаху представилась возможность через несколько дней отплыть на корабле из Омиса, направляющемся на Пиренеи. Он решил добраться до Кордовы, где мог найти работу толмача и сколько угодно времени проводить в огромной библиотеке, если халиф все еще доброжелательно относится к неверным.

Монах, как и многие другие в этом регионе, знал меня под прозвищем По д’Аржан, или Среброкожий, а мой меч здесь называли Дентануар. Многие избегали меня из-за болезненного вида, но брата Тристеланна это не беспокоило. Он говорил со мной как со старым добрым знакомым.

– Если вопреки совету доброй аббатисы вы решите пойти коротким путем до берега, то для своей же пользы лучше всего ненадолго задержитесь, когда доберетесь до Предков. Возможно, они вам что-то подскажут. Говорят они мало и очень медленно, и их довольно трудно расслышать, но в каждом их слове мудрости больше, чем в любой книге.

– Предки? Это кто, ваши родственники?

– Они наши общие родственники, – ответил рыжий монах. – Они знали этот мир еще до того, как его создал Бог. Они самые древние и разумные камни в этой части мира. Вы обязательно узнаете их, когда увидите.

Я уважал его верования и доверял его суждениям, но не обратил особого внимания на слова монаха. Уже решил, что пойду к порту самым коротким путем, через горы, и потому заранее пренебрег предостережением монахини.

Я поблагодарил воина-монаха и с удовольствием поговорил бы с ним еще, если бы он не извинился и не пошел в постель. Он сказал, что мог остановиться лишь на короткое время, поскольку следовал своему сну. Да и у меня на эту ночь уже имелась компания.

Утром аббатиса сообщила мне, что монах ушел еще до рассвета, напомнив, чтобы я обратил внимание на древние камни. Она еще раз предостерегла меня, чтобы я не входил в Сады дьявола.

– В том месте обитает древнее зло, – сказала она. – Неестественный пейзаж, созданный Хаосом. Там ничего не растет. Это Божий знак, что нам там нечего делать. Лишь древние языческие боги до сих пор обитают в этом месте. – По глазам ее я увидел, как разыгралось ее воображение. – Там Пан, его братья и сестры насмехаются над Божьей вестью.

Она сжала мою руку, словно мы стали заговорщиками.

Я заверил ее, что чувствую себя в присутствии Хаоса вполне удобно. Однако стану остерегаться коварства и хитрости врагов, которые могут встретиться мне на пути. Она от всей души поцеловала меня в губы, вручила котомку с провизией и подкрепляющими травами и пожелала, чтобы Бог хранил меня в моем безумии. Также она настойчиво потребовала принять в подарок драгоценный свиток со стихами из одной священной книги, где упоминается Долина Смерти. С такими словами аббатиса сунула мне под кольчугу свиток, который я принял только ради ее спокойствия, а не в надежде, что кусок пергамента защитит меня в Саду дьявола. Поцеловав ее на прощание, я сказал, что теперь неуязвим. Она ответила что-то по-венедски (я ничего не понял), затем добавила по-гречески:

– Бойся Творца потрясений.

То же самое она говорила мне вчера, когда разложила гадательные карты.

Другие монахини и послушницы собрались у стен монастыря, чтобы проводить меня. Похоже, они все слышали о Среброкожем. Неужели их настоятельница совершила благочестивое дело, разделив постель с прокаженным? Кажется, они и правда верили, будто тот, кто так поступит, непременно попадет на небеса.

С насмешливым почтением я помахал им, поклонился и, пришпорив крупного черного жеребца по кличке Соломон, выехал на каменистую дорогу. В последнее время здесь обитали в основном олени, медведи, козы и кабаны, на которых охотились местные крестьяне и разбойники (что, впрочем, одно и то же). Дорога должна была привести меня в Сады дьявола, а затем и к западному побережью.

Местные славяне были в основном грубы и бледнокожи. Лучших представителей своего народа они давно уничтожили в запутанной вековой кровной вражде. После романтического прикосновения монгольской крови жители Далмации обрели поразительную красоту.

Повсюду возникали могучие культуры, которые влияли на весь мир, но в этих скалах обретали успокоение лишь тревожные провидцы. Вдоль побережья изредка попадались очаги цивилизации, но по большей части они переживали упадок, истощенные постоянной платой дани множеству держав.

Именно в Исприт удалился на покой император Диоклетиан, который, как всем известно, разделил Римскую империю на три части, а затем отдал правление триумвирату, члены которого рассорились и в результате поубивали друг друга, так же как убили и дочь Диоклетиана. Его сомнительная печать на политике региона держалась целое тысячелетие. Несчастный бывший император, который надеялся достичь баланса сил между разными враждующими фракциями, стал последним настоящим наследником власти Цезаря. Теперь древняя империя держалась лишь благодаря приверженцам Карла Великого, которого короновал сам Папа, сделав императором Священной Римской империи. Трансформация их жажды добычи в идеал рыцарства привела к необычайной экспансии, завоевания которой, нередко под знаменем религиозных реформ, не прекратились бы, пока они не завладели бы всей Землей. Норманны уже навязали свой надменный и эффективный феодализм большей части Франции и Англии. Они, в свою очередь, распространят эти методы по всему миру. Мнения в Риме сходились на том, что неуправляемые саксы и англы нуждаются в сильной руке герцогов Нормандии: она превратит их в нацию, которая однажды сможет противостоять власти императора Священной Римской империи.

В монастыре я в обмен на гостеприимство поделился самыми свежими сплетнями. Разумеется, меня не слишком интересовал их мир, лишь то, что так или иначе было связано с моими поисками. Но в тавернах много болтают, и странникам вроде меня, кого обычно сторонятся, часто приходится этим пользоваться. Меня мало интересовали подробности человеческой истории. Она была слишком грубой и примитивной в сравнении с моей, я все еще оставался мелнибонийцем и ощущал свое превосходство над смертными в большинстве убеждений.

С моей помощью граф Улрик получил возможность лично увидеть превращение своего клана в народ: он видел мои сны, словно они были его собственными. Он видел мой сон так же, как видел его я. Но он не прожил мой сон, как я, и, скорее всего, запомнил намного меньше. Что ж, сколько он выбирает помнить – это его личное дело.

Почти осеннее солнце на удивление сильно напекло голову, покрытую шлемом, и я вдруг начал замечать, что местность сильно изменилась. Скалы стали острее, обрывы спускались террасами, ручьи текли на дне глубоких ущелий, наполняя их неземными звуками. Я определенно вступил в Сад дьявола. Лошадь с трудом шагала по глинистой скользкой породе.

Суровый пейзаж был удивительно красив. Здесь почти ничего не росло. Лишь изредка доносился бодрящий сосновый запах. Огромные известняковые скалы сверкали в лучах солнца. Тропы тут были весьма коварны. Полные жизни узкие реки текли вниз по бурным порогам и низвергались водопадами среди валунов причудливой формы.

Солнце отбрасывало густые резкие тени на мощные сверкающие утесы, поднимающиеся под самое небо. Проплывающие мимо облака вдруг превращали льдисто-голубые под ярким солнцем озера в листы ослепляющей стали. Небольшие заводи среди камней переливались цветами нежными, словно кораллы. Рощицы темно-голубых сосен и крепких дубов поднимались на редких участках почвы. Не раз я слышал, как с шуршанием осыпаются камни, потревоженные горными козами. Древние скалы крошились. Трещины занимали папоротники и кипрей. Ландшафт показался мне знакомым: в детстве я как фон Бек проводил здесь каникулы с семьей, наша вилла стояла на берегу. Местность напоминала и далекие земли Мелнибонэ, где фурны, наши союзники-драконы, построили свой первый великолепный город из огня и камня.

Стало еще жарче, ярко-синее небо раскинулось над головой. Меня вдруг охватила невероятная тоска. Не слишком приятное ощущение, будто чей-то разум пытается вторгнуться в мои мысли – не я сам, не другая моя инкарнация, проникшая в этот сон, а иной разум, гораздо старше и весомее моего. Отчего-то я сразу подумал о Му-Урии, в памяти ожили образы и воспоминания о том, что, по всей видимости, пока еще не случилось в истории этого мира. Мне стало неловко, ведь я привык полностью контролировать себя в любых обстоятельствах. Мой конь Соломон тоже занервничал, проникшись настроением хозяина. Мне захотелось убраться отсюда, и как можно скорее. Но мы продолжали продвигаться на запад, конь с легкостью находил тропу. Серые комья летели из-под копыт. Иногда нам приходилось цепляться за скалы, словно ящерицам, и смотреть, как вниз уходит почти отвесный спуск, а под ним плещется странного цвета вода.

В ту ночь я разбил бивак в пещере, сперва убедившись, что это не медвежья берлога. Люди здесь тоже не останавливались – в здешних местах человек не прокормился бы.

Я поднялся рано утром, напоил и накормил Соломона, оседлал его, навьючил переметные сумки, сменил шлем на капюшон и вновь восхитился сверхъестественной красотой долины. На дальнем конце ее виднелось широкое блестящее озеро.

Я дернул повод, понукая Соломона пойти вперед, и вновь ощутил чужое присутствие. Почувствовал их запах и мощь. Проникся инстинктивным уважением к этим существам, хотя и не понимал, кто они. Они находились совсем близко, и их было много – вот все, что я мог сказать. Существа казались намного старше офф-му, наблюдавших зарю земной истории. Они помнили тот миг, когда их изгнали из газового Эдема солнца, чтобы сформировались планеты.

Даже звезды на небосводе этого мира отличались от моих. Я понимал, что лучше узнать, что же пытается сказать мне Сад дьявола, чем подходить к нему с мелнибонийскими мерками. Почувствовал, что когда-то это место стало великим полем боя – Порядок и Хаос сражались здесь так, как никогда не сражались раньше. Одно из старейших мест мира, где обитают сверхъестественные сущности. И самых отдаленных. И самых стойких. Наконец-то я начал понимать, что это за место. Его обитателей не затронули события человеческой истории. Эти философы повидали куда больше остальных, они стали свидетелями гибели всех человеческих идеалов из-за человеческой глупости. И несмотря на это, они не стали циниками. Я знал их, точно так же, как знал их молодых кузенов, козлоногих, что все еще скрывались в скалах, скользили среди ручьев и деревьев и просили милости у Природы, а не приказывали ей. Полусмертные старые божки, которых знавали и греки, чувствовали: скоро им придет конец. Эти древние существа думали так медленно, что их было почти невозможно обнаружить, но в то же самое время именно они являлись хранителями памяти Земли.

Потребовалось бы несколько жизней смертных, чтобы произнести имена, которыми они сами себя называли. Посвященные относились к ним с огромным вниманием. Мало кто советовался с ними, хотя многие знали, как это делается. Предки размышляли над ответами долго, и к тому времени, как они приходили к заключению, вопрошавший мог давно умереть. Они могли заснуть на миллионы лет и пробудиться лишь на несколько секунд. И они никогда не разбрасывались словами. Я начинал понимать, на что намекал брат Тристеланн.

Часть ученичества я провел среди древних, но все еще ощущал неловкость. Если бы со мной был Мунглам, он непременно поделился бы своими страхами, а я бы над ним посмеялся, но сейчас я пребывал в полном одиночестве. Я выжил в сотне великих битв, но тогда испытывал страх гораздо меньший, чем сейчас.

Я спешился и повел Соломона к реке на дне глубокой впадины, чтобы напоить, огляделся и увидел, что склоны раздвинулись. Мы находились в белом амфитеатре с крутыми подъемами почти без растительности.

Лишь редкие дикие цветки виднелись то тут, то там, но в целом огромная площадка была голой, если не считать травянистого ковра под ногами. Трава выглядела ухоженной, словно лужайка, на которой паслись овцы и козы. Известняковые скалы растрескались. Валуны стояли, точно высокие одинокие фигуры или головы. Мне даже показалось, что я вижу выражения лиц. Смесь самых разнообразных чувств отражалась в огромных естественных скалах. Стало понятно, отчего в здешних местах так популярны сказки об ограх.

На старых картах это место называлось Тролльхайм. Считалось, что здесь зародилась добрая половина всех легендарных великанов Европы. Вспоминая слова рыжего священника, я принялся искать надписи на скалах. Я мог с легкостью читать по-гречески, по латыни, по-арабски, другие же языки знал хуже.

Надписей я не нашел. Однако, дотронувшись рукой до камня, ощутил вибрацию, нечто вроде бормотания, будто разбередил спящий улей. Я убрал руку и в панике отпрянул. Если эти камни разумны, да к тому же враждебны, даже меч не поможет мне прорваться сквозь них.

Мои органы чувств гораздо более чутки, чем у смертных, но конь мой услышал эти звуки раньше меня. Соломон всхрапнул и заржал. И лишь после до меня донесся низкий рокот, идущий из-под земли. Он быстро превратился в громкое жужжание, и вся долина зазвучала. Склоны холмов задрожали и засияли. Камни плясали и пели. Затем звук снова стал ниже, и я оторопел: все ущелье разом ожило, словно пробудилась сама Мать Земля.

Соломон, который обычно вел себя тихо, громко фыркнул. Его задние ноги задрожали, зрачки расширились. Отважный конь от страха не мог сдвинуться с места. Повсюду ему виделись враги.

Чувства мои немного улеглись, но я все еще не мог собраться. А затем вдруг вся долина наполнилась ощущением добра.

Раздался один-единственный мощный удар. Великое медленное сердце мира стукнуло. От вибрации мое тело исполнилось радости и понимания. Рука, по старой привычке сжимавшая рукоять меча, отпустила ее. И теперь чародейским взором я увидел их лица. Я был актером на сцене, а камни – моими зрителями. Они стояли рядами, поднимаясь по склонам долины, глаза их прятались в глубоких тенях, губы замерли в вечной ироничной улыбке, признаке их древней мудрости – они не осуждали человечество. Они были разумны, как газы. Мудры, как вулканическая лава. Нравственны, как подвижная кора планеты. И рассудительны, как горы. Этот разум, древний и медлительный, хранил огромный опыт. Миллионы тысячелетий посвятили они наблюдениям и пониманию.

Нечто важное в судьбе мультивселенной, их мира и моего заставило их заговорить. Уши смертных почти не могли расслышать их слов. Они произнесли четыре слова, и на это ушло четыре дня, но на этом наше общение не закончилось. Могучие головы смотрели на меня сверху вниз. Они изучали меня, сравнивали, без сомнения, вспоминали других, искавших мудрости на этом пути. Конь мой успокоился и принялся щипать траву. Я сел и начал слушать Предков, духов творения, которые в своей бурной юности отделились от родителя-солнца, чтобы создать планеты.

Любовь к жизни в них замедлилась, но не угасла совсем. Мысли их были столь же сконцентрированны, как и их физические тела. Каждое слово даже на самые лаконичные языки можно было перевести лишь с помощью нескольких предложений. К примеру, древний мелнибонийский в сравнении с их языком был так цветист и неуклюж, что только привычное ухо различило бы мелкие нюансы тона. Мне пришлось вспомнить старое заклинание и замедлить собственное восприятие времени. Только так я смог понять их.

Благодаря нашему сверхъестественному общению я постепенно начал понимать то, что они говорили мне. Почему первые каменные мужчины и женщины мира решили побеседовать со мной, мне неведомо. Однако я понял, что это важная часть сна. Я сел и погрузился в странное, но довольно приятное общение. Все четыре дня я, позабыв о скором отплытии Гуннара, слушал камни.

Предки произнесли первое слово.

ТАМ ГДЕ ВЕТЕР ВСТРЕТИТСЯ С РОГАМИ ЖЕНЩИНЫ БРОСЬ

ВЫЗОВ РАЗРУШИТЕЛЮ СУДЬБЫ И СТАНЬ ЕЕ ЛУЧШИМ

СОЮЗНИКОМ

Мне привиделся образ белого зверя, озеро, сверкающее строение, окруженное горами. Я знал, что мне нужно попасть туда, чтобы понять значение своего сна.

Предки произнесли второе слово.

КЛИНОК ИЗМЕНИТ РАВНОВЕСИЕ ЧАША ПОДДЕРЖИТ ЕГО

ДРАКОН ТВОЙ ДРУГ

Мне привиделся клинок меча без рукояти, острие его погрузилось в какую-то чашу, а из тени на меня смотрел огромный желтый глаз.

Предки произнесли третье слово.

КОРЕНЬ И ВЕТВЬ ДЕРЕВА ПОДДЕРЖИВАЮТ РАВНОВЕСИЕ

И СОХРАНЯЮТ ЖИЗНЬ

Я увидел огромное дерево, дуб с раскинувшимися ветвями, на которых укрылись целые миры. Корни его уходили вглубь земной коры. Ветви его заслонил другой образ, обозначавший то же самое, но в другой форме. Я понял, что это и есть Космическое Равновесие.

Предки произнесли четвертое слово.

ИДИ ДЕЛАЙ

На малый миг меня посетил величественный образ – огромный зеленый дуб на фоне серебристого неба. А затем яркие краски погасли, остались лишь голые скалы и мягкая трава подо мной. Предки замолчали. Вновь уснули. Я отдал им должное, хотя чувствовал: они возложили на меня бремя, а не просто дали откровение. Я заверил их, что обдумаю их слова, хотя, признаться, мало что понял. Может быть, камни тоже впали в старческое безумие?

Вдруг меня осенило: как же глупо я поступил! Я пошел в Сад дьявола, чтобы сэкономить время. И потерял его, вместо того чтобы выиграть. Норманн наверняка уже покинул Исприт. Из медлительнейшего из смертных я превратился в самого быстрого. И хотел, чтобы мой жеребец сделал все возможное.

Соломон нес меня всю дорогу из Акры. Он достался мне от рыцаря из Ломбардии, который, как многие мои товарищи-крестоносцы, отправился в поход только ради обещанных земель. Но найдя Землю Обетованную несколько бесплодной, он вступил в орден тамплиеров и, разочарованный, принялся пьянствовать и проводить время в азартных играх, что и привело к неизбежной дуэли. Я не стал его отговаривать. Давно уже хотел заполучить его коня. К тому же немного ослабел, и для поддержания сил мне как раз требовалась пара свежих созревших душ.