сообщить о нарушении
Текущая страница: 35 (всего у книги 59 страниц)
Он больше не майор, не солдат, раздающий команды и сам слепо исполняющий волю повелителя. Он больше не может служить так, как раньше. Приказ вызвать Тэйта и забронировать самолет будет последним из всех приказов, которые он получал от Конрада. Да, он выполнит его. Потому что слишком привык к дисциплине, к суровой муштре, к подавлению инстинктов, когда желание командира – твое желание и закон, и своих собственных желаний просто нет. И быть не может. Он прожил в этом режиме почти двадцать пять лет. Ему даже нравилось... или он думал, что ему нравится, по причине отсутствия чего-либо другого. Отсутствия сравнений... отсутствия выбора, да, именно так. И сейчас, в разладе с самим собой, допустив еретические мысли, допустив тот, самый первый протест, он теряет свое звание и значимость всех прошлых заслуг, он разжаловал себя, он... всего лишь человек, которому безумно страшно. Не за фельдмаршала, оставленного на произвол судьбы в самом сердце вражеского лагеря, не за военачальника, которого потеряет США, и за которого он нес ответственность, как адъютант. И даже не за друга, вознесенного до ранга божества своим положением в обществе, который мог позволить себе многое, а он – почти ничего. И не армия его сейчас волнует, не купол, не инженер и не дымящаяся в пожаре Сандре Льюна. Пусть пропадают пропадом, и лунная раса, и раса проклятых упырей.
О мужчине он сейчас думает, о мужчине... что был рядом всю жизнь, почти с пеленок. О глазах, холодных, ясных, голубых... чей взгляд выворачивает, выставляя напоказ внутренности, оголяет и скручивает каждый нерв, раздевает до костей, сдирая плоть с особым бездушным тщанием и наслаждением. Но в миг того постыдного откровения глаза фельдмаршала были закрыты. Зато открылось всё остальное. И извивающийся на мускулистом теле бледный сосунок лишь подчеркнул неиспорченную временем и наркотиками красоту. Ему плохо, нереально плохо. Превосходство этого человека во всем. Острый ум, мертвая хватка, несокрушимый дух, за который еще как-то держится слабое здоровье, скорость реакции, расчетливость и дальновидность... да что там, даже проявления небрежности и диктаторства у Фрэнсиса королевские. И каждый жест, взмах рукой, кивок, голос, походка... долго, очень долго он не замечал последнюю великолепную составляющую. Тело.
Ксавьер заставил смотреть и думать. И делать выводы. А потом – раскаиваться и еще раз делать сильно запоздалые выводы... и хоронить любую надежду. И выходить из игры. Прочь, куда глаза глядят, подальше от соблазна. Ужасного, греховного соблазна.
«Фрэнк, в мире, в котором мы живем, Господь сошел с ума. Потому что я хочу тебя. И я не хочу спрашивать, где я был раньше, потому что с сарказмом рассмеюсь самому себе в лицо. И где я был раньше, когда ты гробил себя алкоголем и героином, посадив печень и почки, а я носил и носил тебе яды, послушно, как настоящий тупорылый солдат, выполняя твой приказ. И я колол тебе астрономические дозы, прямо сквозь рукав, иногда, когда не хватало времени на нормальную инъекцию... И мотался в госпиталь, во время кризов и передозировок, ты орал песни или трахал медсестер, или пил спирт из мензурок, а в локтях уже торчали новые шприцы, а я тащил тебя в машину, заталкивая кое-как, и отвозил домой... и раздевал! И ничего, ничего, черт возьми, не замечал! А раз, я помню, еще на первом курсе университета, ты подкрался ко мне в душевой, после выигранного матча по футболу, и обнял за плечи. А твои тогдашние длинные волосы под напором воды из душа заструились по моей спине... ты что-то хотел, ты определенно собирался мне что-то предложить... но так и не собрался. Прошептал на ухо, как рад этой победе, первой и единственной за всю историю альма-матер, и отошел. А я, как дубина неотесанная, я...
Боже, ты ведь знал. Знал, какой я, что я не соглашусь ни при каких обстоятельствах, и что наша дружба кончится, едва начавшись. А ты всегда был умен, ты сдержался, передумал. О, ты немного ведь потерял, ты нашел себе потом чертову дюжину партнеров, развлечения на полчаса или на ночь, или и то, и другое. А я охранял твои оргии, оставаясь равнодушным, всегда, как дубовый чурбан. Что ж, я был им, и я ни капли не изменился. И мое сегодняшнее отступничество ничего не доказывает. По крайней мере, до тех пор, пока мой танк не продерется сквозь заросли обратно к штабу, и я не увижу твои вожделенные глаза с ноткой слабого, почти притворного интереса ко мне. Фрэнсис, я не должен теперь... подходить к тебе слишком близко».
* * *
- И ты совсем не злишься, - протягиваю я полувопросительно, без труда превращая голос в музыку, и целую Фрэнка в левый висок. Его волосы с этой стороны выстрижены почти под ноль (не устаю задумываться о его ассиметричной прическе), под кожей пульсируют горячие сосуды, я чувствую ее температуру губами, когда перемещаюсь выше и глубоко вдыхаю смешанный запах лака для фиксации и сигарет.
- Я просто не делаю резких движений, - отвечает генерал, беспокойно ощупав мою руку, прижатую к его груди. - Маленький, потерявший стыд мерзавец, ты можешь оказаться последним счастливым сном в моей жизни, и я хочу продлить его подольше.
- Я всё в тебе люблю, - бездумно продолжаю я, не отрывая лица от его контрастно пахнущих волос. - И слишком люблю себя, чтобы лишаться такой роскоши – быть в центре твоего внимания. Мне нравится твоя ревность. Она делает тебя беззащитным. Хоть что-то делает тебя беззащитным, пробивая брешь в литом корпусе сердца и застревая в металлических шестеренках... они перестают вращаться? Они замирают, оживляя другой механизм. Ты знал или догадывался, кто я, болезненное чувство украденной собственности пройдет. Твоя злость мне тоже понятна, но Фрэнсис... чего же ты испугался?
«Я молчу, обреченно продолжая прижиматься к его худой груди. В ней тихо, как в могиле. Малыш, снежный ангел мой... зачем ты потерял собственное сердце, а? И зачем биться моему, если твое не откликнется? Я пережил сцену твоего откровенного распутства в руках у серафима, кое-как, но преодолел свою ярость. Твой краснокрылый друг развратен настолько же, насколько и мил, шлюхи Содома плачут и берут у него уроки, но мне его не достать, да и бессмысленно мстить Дезерэтту за исполнение желаний, от которых я сам не откажусь. Стою за ними в очереди сразу вслед за тобой. Но, Кси, Кси, черт возьми!.. Ты все еще беззаботен как ребенок. Не научился думать о последствиях. Я плохо рассмотрел ночного визитера, зато хорошо запомнил его источающую ненависть улыбку. И по сравнению с тем, что обещал мне этот оскал, Дэз играет с тобой в невинные забавы».
- Проблема в том, что ты в каждом новом лице видишь персонального врага, - ободряюще сказал кто-то и приложил ледяные руки к оголенной спине фельдмаршала. Голой она быть ну никак не должна была, ибо костюм... на нем пиджак, рубашка... Фрэнсис охнул от холода, немедленно покрывшись гусиной кожей и попутно констатировав тот факт, что под одежду залезли, даже не потрудившись выправить ее из брюк. - Братец, привет еще раз. Рад, что ты отказался от маскарада и добровольно-принудительных галлюцинаций.
- А ты отказался от конспирации, сахарный пупсик, - Дезерэтт оторвал Моди от генерала и развернул к себе. Я поймал себя на мысли, что рядом они смотрятся как карточные короли – трефовый и червовый. Нечаянно родившийся далее вопрос о том, кто в этой колоде джокер, сдавил мне горло, перекрыв кислород. В чем дело, я же вампир! Но в легких коллапс, им все равно, кто я, и я сейчас умру, так и не сумев сделать вдох. - Ты пришел, а Хэллиорнакс Тэйт уже в пути, нам не хватает для полной коллекции всего одного человека...
- О нем я и явился поговорить, Дэз, - темптер бросил на меня многозначительный взгляд и увел серафима подальше от наших с Фрэнсисом ушей. Зато его милостью, точнее, милостью его иронично смеющихся глаз, удавка на шее ослабла, я шумно вздохнул, освобожденный и дико раздосадованный. Он меня спас. Но он очень зря отходит секретничать, я бы мог... Хотя конечно, понимаю, подслушивать за демонами не стоит, не ровен час, Асмодей сменит свое отчее благословение на гнев. Сын короля... джокер... и вся колода будет в шляпе. Бллин, да о чем я опять думаю?! Или это за меня думают?
- Малыш? - Конрад целует меня в грудь в распахнутом вороте рубашки, в его голосе легко угадываются любопытство и тревога, но мне сейчас не до него и не до нежностей, мысли продолжают нестись в какие-то адские овраги, набирая сверхсветовую скорость. Если принц даэдра назвал Дезерэтта своим братом, то Ангел... его племянник?! Но если они, эти двое – близкие и крутые родственники, какого хрена не позаботились об Энджи раньше?! Пока он мерз и голодал и поддавался кровосмешению, и терпел лишения! Один-одинешенек, справлялся с болью и с ненавистью, ходил убивать, мстя за брата-близнеца, а потом и вовсе стал вампиром, чтобы выбить из себя хотя бы часть мучающих чувств?! Вот поэтому я терпеть не могу родственников. Все они одинаковые, лицемеры пафосные и эгоисты вонючие, начиная с матери и заканчивая противным Скратовски, который особо и не родственник, так, седьмая вода на киселе. Обо мне всю жизнь только Жерар заботился, да вот еще в последнее время Ангел начал, хоть и весьма своеобразно у него это получалось. - Малыш, поговори со мной.
- Нечего говорить, ты так и не ответил мне, Фрэнк.
- А смысл отвечать и повторяться? Потерять я тебя боюсь! Любить хочу, ласкать хочу, видеть и слышать рядом. И, может быть... подчиниться тебе хочу. Работать, зная, что приду домой, а там будешь ты, спать, восхитительно разметавшись по кровати, или сидеть где-то в укромном уголке, писать свои непонятные программы, или дегустировать превосходные старые коньяки, или рисовать тушью и маслом, или... я даже не знаю, чем еще ты увлекаешься.
- Сексом. Увлекся не на шутку, - я говорю почти серьезно, но Конрад мне не верит. До чего мы докатились. - Сделаю его новым хобби. Уютным домашним времяпрепровождением. Ты приезжаешь со службы, а я трахаюсь с серафимом, и вовсе необязательно в постели, можно в погребе или на чердаке, и, пожалуй, прошу тебя к нам присоединиться, и все это под наблюдением твоего махрового красавца-майора Блэкхарта. Кривишься в отвращении? Никогда не участвовал в групповом сексе? Хочешь сказать, что сам его не организовывал? Фрэнк, не разочаровывай меня.
- В кого ты превратился, малыш?! Я хочу обратно невинного юношу, что смотрел на меня ужасным уничтожающим взглядом на краю обморока, но еще долго боролся, не терял сознание именно благодаря своей ненависти. Где он?
- Ты убил его, Фрэнсис, - спокойно изрек темптер. Он стоял далеко, и его мягкий гипнотический голос, вольно льющийся сразу отовсюду, стал для меня открытием. - Твоя похоть, слепая бесконтрольная жажда обладания любой ценой и любыми средствами погубили Кси. Мы сыграли на твоей вседозволенности, власть задушила тебя, прибрала к рукам как миленького, ты сожрал наживку, не подавившись, фельдмаршал. Был слиток золота, чистейший благородный слиток... но чужой. Все в одночасье отвернулись, а он лежал и лежал, такой беззащитный и как будто ничей. И ты протянул грязную лапу. Схватил, испачкал его. Так с какой стати ты удивляешься тому, что он тоже стал грязным?
«Я снова молчу. Мне с таким изяществом закрыли рот... Спор бесполезен и опасен, воздушные очертания этого существа подсказывают, с кем я имею дело. И я не решусь спросить о чем-то или возразить. Он пожаловал сюда не для пустой болтовни, да и не достоин я отнимать его время. Но все же – я не развращал Ксавьера! Я не понимаю, что с ним случилось. Слова, им сказанные, и КАК они были сказаны... Неохотно припоминаю Ле Локль, обратный путь в аэропорт и пьяный, безостановочный угар эротических мыслей. Я упивался несдержанными фантазиями и таким привычным чувством всевластья и полной безнаказанности... Неужели я тогда накликал на себя беду? Обратил на себя пристальный взгляд черта, приковал его внимание, поменял планы и тактику ведения войны? И чего же мне ждать теперь? Нового пришествия ночного визитера, что на этот раз не ограничится улыбкой и легкой издевкой над моей беспомощностью?.. А чего ждать от Кси?»
- Не бойся. Я снова пошутил, - я заглядываю в осунувшееся лицо генерала и мне даже не надо копаться в его мыслях, чтобы понять, что его мучает. - Я испытываю тебя. Я хочу знать точно, на 107%, что не ошибусь, доверившись кому-то во второй раз. Присутствующие здесь демоны ада знают, что ты мной избран, тебя не тронут, тебя... уже помиловали, собственно. Простили все прегрешения. Конечно, ругались отборнейшим матом, стирая черные записи о твоей душе, но повиновались. Только потому, что я всерьез воспринял твое признание. Всерьез поверил, что ты меняешься. Что ты меня любишь. Фрэнсис, я с легкостью притворюсь испорченным юнцом, но не притворюсь влюбленным. Наверное, я захочу повторить секс-забаву с Дезерэттом и, наверное, я захочу, чтоб меня опять грубо насиловал ты. Чтобы ты делал это часто. Чтобы имел меня всегда, когда пожелаешь. Я твой по первому же зову, ты... ты просто завоевал меня, я твой трофей, владей мной по праву. Я так хочу. Но все это осуществимо при одном условии... - я сделал паузу, осознавая, что произносить такое мне так же непросто, как и ему – слышать. И что раньше мне подобный фарс на голову бы не налез. - Точнее, при соблюдении двух условий. Если мой упырь... - с трудом сглотнул, горло снова протыкает клубок игл, - если Анджело... разрешит. Если он... - я не могу! Но это всего лишь слова... - заново вдохнет в меня жизнь. Если я вообще доживу до момента, когда увижу и обниму его!
Джокер! О Господи... Заслоны прорваны, их снесло и разметало, самообладание кончилось, я громко зарыдал противными, густыми и кровавыми слезами. И насрать, НАСРАТЬ, что развеял иллюзию парня с железными яйцами, живущего каждый день как в последний. Меня уже тошнит следить за собой, притворяться, ежесекундно заботиться о мимике и строить из себя заманчивую бесчувственную шлюху. Всё! Я признался до конца, я не сказал это прямо, но интонации красноречивее слов, хрипло сорвавшийся в крик голос выдал тоску, огромную как луну и такую же щербатую, теперь Фрэнсис знает. И он, какая прелесть... потрясен.
- Малыш, сладкий... маленький... - он и растерян, и унижен, и проникается жалостью ко мне. Что может быть хуже? Тьфу. - Я был идиотом, я не догадался... прости! Я слишком часто стал просить прощения, но, пожалуйста... мне тяжело говорить, губы болят как обожженные чем-то...
- И ломота во всем теле, кости, кажется, еще немного и рассыплются в пыль, - я кивнул и взял его за подбородок, заставив смотреть вверх. - Пора идти, дорогой. Я пришел тебе помочь, и я сделал, что мог. Де-факто, ты готов предстать перед повстанцами Сандре Льюны.
- Но я не чувствую...
Очень быстро и очень больно укусил его за горящие губы, с удовольствием дождался наливающихся кровью глаз, услышал рычание, рассмеялся и свесил голову, обнажая свою шею.
- Пей давай. Новорожденный вампир, военачальник смертных... Что стоишь, пробуй! Свой первый, сладкий первый раз, как школьник-девственник... Возбуждающее сравнение, не правда ли?
Он вздрагивает от моих веселых слов, робко касается затылка, неловкими пальцами убирает мешающие волосы, поглаживает шею, колеблясь и не зная, куда нужно вонзать зубы, где это волшебное место.
- Не слышишь никакого странного шума? Не чувствуешь шального манящего запаха в моих сосудах? Я дал намек. Это действо интимно чуть более чем полностью, подозрительно похоже на секс, или секс похож на него. А в сексе ты спец.
- Ты хочешь мальчика, Фрэнсис, - доверительно шепчет ему Моди, очутившись рядом, и берет меня за руку. Помощь нелишняя, но эти бесшумные телепортации порядком пугают. - В этот раз условия немного изменены, ты хочешь его не полностью, а только кровь. Ты хочешь его кровь. А он хочет тебя, чтобы ты взял ее. Он напряжен, его сердце оживает, а вены под растущим давлением туго натягиваются... вздуваются под кожей. И кровь, волнуясь, бежит по ним всё быстрее. Ксавьер стоит перед тобой своеобразным последним испытанием. Ты оправдаешь его доверие? В отличие от секса, который часто бывает фальшивым проявлением чувств, тут – полная отдача, обмануть не получится. И если ты сам не остановишься, он подарит тебе себя до последней капли и умрет. Закрой глаза. Никуда не надо присматриваться, ничего не требуется искать. Многолетний самоконтроль и выдержку отложи в сторону, освободись, забудь, кем был... Выпусти на волю Нежить.
Я горько вздыхаю, понимая, что до генерала вряд ли что-нибудь дошло, он, наверное, слишком стар, отжил свое, ему не ощутить буйство гормона кровавой страсти, его расшевелит разве что чей-то голый зад.
- А-а-ах... - стон мой, и, признаю, я ошибся. Фрэнк легонько облизал мне кожу, желая смягчить болезненные ощущения от глубокого пореза, но смягчать их не надо, сам дьявол велел нам делать это со страстной жестокостью. И одно из воплощений дьявола здесь, он сделал свое гнусное, но на редкость приятное дело и отпустил меня. И я не спросил, почему... я не пойму его мотивов. Предает ли он сына, потакая моим изменам, полному единению с Конрадом? И зачем ему это? Ангел никогда бы не одобрил его содействие! Но поздно, визит, как обычно, короток, если смогу, добьюсь ответов от Дезерэтта, потом, не сейчас... если не забуду. Если в этом еще останется необходимость, и если... мне надоело бороться с совестью! Пусть завтра не наступит вовсе.
