Текст книги "Пыль Снов (ЛП)"

Автор книги: Стивен Эриксон

Глава 19

 
Бежал стремглав
я от незримого врага
отставших крики жуткие
звенели за спиной
мы вздохи собирали
чтобы сделать песню
последние шаги пусть превратятся в танец!
Перед полетом копий
перед проблеском мечей
мы с факелами побежим
расписывая ночь
пустыми оправданиями
хохот на краю
резня в загоне
бедные, хромые
сложите руки, поднимая к небесам!
Никто не видит жуть
страданий и потерь
никто не прикоснется
кончиками пальцев
к спокойным лицам под ногами
не погладит грустных щек
дай нам бежать, безумно веселясь
незримый враг
уж близко
сзади он и впереди
но нет готовых покориться
вестнику разлуки
пока мы можем резво нарезать
за кругом круг
врага смущая судьбы
эй, хитрые убийцы, вот он я!
 

«Незримый враг», Эфлит Тарн

Килмандарос осторожно, двигаясь словно дубиной ударенная, вставала с земли. Склонилась на сторону, сплюнув алую мокроту, и подняла голову. Эрастрас лежал, скорчившись, в мертвой траве; он был неподвижен, как мертворожденный теленок. Рядом стоял Сечул Лат, крепко сжимая грудь руками. Лицо его стало совсем белым.

Богиня снова сплюнула. – Он.

– Призыв, превзошедший всякое ожидание, – сказал Сечул. – Странно, Эрастрас не кажется довольным своей внезапной мощью.

Килмандарос выпрямила спину и пошатнулась. – Может быть нежным, когда захочет, – бросила она раздраженно. – Но решил дать нам знать.

– Не только нам, – возразил Сечул. – Он был не столько груб, сколько неосторожен.

– Как думаешь, это гнев?

Сечул потер лицо руками. – Когда в последний раз в Драконусе проснулся гнев, Мама, ничего не осталось прежним. Ничего. – Он в сомнении покачал головой. – Не гнев, пока нет. Просто хотел, чтобы все узнали. Хотел заставить нас кувыркаться.

Килмандарос хмыкнула: – Грубый ублюдок.

Они стояли в конце длинного ряда вкопанных камней, выходящего в просторный круг. Десятки камней меньшего размера вились спиралью, приводя к низкому черному алтарю в середине площади. Разумеется, в реальном мире от всего этого мало что осталось. Несколько поваленных менгиров, кочки и корни, примятые бродячими бхедринами. Эрастрас притащил их еще ближе к месту, в котором растворяется, путается само время. Здесь оно осаждено хаосом, сражается с угрозами забвения; даже почва под ногами кажется пористой, готовой провалиться под их весом.

Строители святилища давно пропали. Но резонанс остался, кожу щипало. От этого зуда не избавишься, почесавшись. Ощущение заставило ее злиться еще сильнее. Сверкнув глазами на Эрастраса, он сказала: – Оправится? Или придется его тащить за ногу?

– Приятная перспектива, – согласился Сечул. – Но он уже приходит в себя. После шока разум работает быстрее всего. – Он подошел к лежащему Страннику. – Хватит, Эрастрас. Вставай. Перед нами незавершенная задача, и действовать нужно немедленно.

– Она взяла глаз, – прохрипела лежащая в траве фигура. – С глазом я смог бы видеть…

– Лишь то, чего желаешь видеть, – закончил Сечул. – Но словами ничего не исправишь. Пути назад нет. Мы не узнаем, чего желает Драконус, пока он сам не покажет – или, Бездна избавь, не найдет нас. – Сечул пожал плечами. – Он бросил перчатку…

Эрастрас фыркнул: – Перчатку? Это, Сетч, был кулак…

– Ударь в ответ, – бросил Сечул.

Килмандарос засмеялась: – Ну разве я его плохо учила?

Странник расправил ноги, сел. Уныло поглядел на алтарный камень. – Нельзя просто игнорировать его и всё, что повлечет его приход. Он свободен. Меч Драгнипур сломан – другого пути наружу не было. Если меч сломан, значит…

– Рейк мертв, – сказала Килмандарос.

Наступило молчание. Богиня видела на лицах мужчин каскад сменяющих друг друга эмоций – они осмысляли нежданный факт смерти Аномандера Рейка. Неверие, отрицание, удивление, удовольствие, радость. А потом – страх. – Да, – сказала она. – Великие перемены, ужасные перемены.

– Но, – поднял голову Эрастрас, – как такое возможно? Кто мог совершить подобное? Вернулся Оссерк… нет, я бы почувствовал. – Он встал на ноги. – Что-то пошло не так. Чую.

Сечул повернулся к нему: – Владыка Оплотов, покажи нам свое мастерство. Ты должен посмотреть на свои руки, на их силу.

– Слушай моего сына, – сказала Килмандарос. – Узри истину Оплотов, Эрастрас. Мы должны знать положение вещей. Кто сразил его? Почему? И как сломали меч?

– Какая ирония, – сказал, кисло улыбаясь, Сечул Лат. – Устранение Аномандера Рейка словно повалило ворота – перед нами вдруг простерлась прямая и чистая дорога. Но Драконус тут же шагнул в брешь. Такой же опасный, как Аномандер, но гораздо более жестокий, близкий к хаосу. Думаю, его приход предвещает грядущее безумие. Прищурь же единственный глаз, Эрастрас, и скажи, что разглядел впереди что-то, кроме разрушения.

Но Странник качал головой: – Я могу сказать, кто сломал Драгнипур. Это мог сделать лишь Полководец.

Килмандарос задохнулась: – Бруд? Да, вижу. Его оружие, ничто иное. Но это еще более всё запутывает. Рейк не стал бы добровольно отдавать меч даже Каладану Бруду. – Она оглядела остальных. – Все согласны, что Сын Тьмы мертв? Но убийца не забрал Драгнипур. Может ли быть, что его убил Полководец?

Сечул Лат фыркнул: – Столетия спекуляций – кто из них опаснее? Мы нашли ответ? Какая нелепость – можем ли мы вообразить причину, разделившую этих двоих? Разрушившую долгую историю их связей?

– Может, причиной был сам Драгнипур…

Килмандарос буркнула: – Думай разумно, Эрастрас. Бруд не мог не знать, что разрушение меча освободит Драконуса и тысячу прочих властителей, – тут ее руки сжались в кулаки, – и Элайнтов. Он не стал бы этого делать, даже получи возможность. Ничто не могло настолько ослабить старинный союз, ведь это был не просто союз. Это была дружба. – Она тяжело вздохнула, опустив глаза. – Мы дрались, да, но даже я… нет, я не стала бы убивать Аномандера Рейка. Не смогла бы. Его существование… имело цель. На него можно было положиться, если вы нуждались в лезвии справедливого суда. – Она закрыла лицо руками. – Думаю, мир потерял один из самых ярких оттенков.

– Вряд ли, – сказал Сечул. – Драконус вернулся. Но послушайте нас. Мы кружим и кружим у страшной ямы истины. Эрастрас, ты будешь стоять как испуганный заяц? Тебе не пришло в голову, что у Владыки Колоды Драконов сейчас кровь идет из ушей? Бей быстро, друг – он не сможет тебе помешать. Да, заставь его устрашиться, внуши, что мы всё запланировали, мы помогли Консорту бежать из Драгнипура.

Килмандарос широко раскрыла глаз, смотря на сына.

Эрастрас медленно кивнул: – Да, некий обман. К счастью, скромный. Подождите…

– Я остаюсь здесь, – заявила Килмандарос. Увидела удивление на лице Странника и подняла кулаки: – Существует угроза, что рядом с Элайнтом я потеряю контроль над собой. Вы ведь не ждете, что я присоединюсь к вашему переходу через последние врата? Нет, оставьте меня здесь. Вернетесь, всё сделав.

Эрастрас оглянулся на торчащие к небу камни святилища. – Не думаю, что это место тебе нравится.

– Ткань тонка. Мое присутствие сильнее рвет ее – это забавно.

– Откуда такая ненависть к людям, Килмандарос?

Брови ее взлетели: – Эрастрас, что ты? Кто среди всех рас охотнее предъявляет право на суд? На осуждение всего и вся? Кто верит, будто такое право принадлежит им, им одним? Дровосек углубляется в лес, там его ловит и съедает полосатый кот – и что говорят его приятели? «Кот злобен и должен быть наказан. Кот ответит за преступление, он и его сородичи должны ответить перед нашей ненавистью». Вскоре в лесу не остается котов. И люди видят в этом справедливость. Правосудие. Будь возможность, Эрастрас, я собрала бы людей со всего мира и подарила им правосудие. Оно у меня в кулаках, ты же знаешь.

Эрастрас коснулся пустой глазницы, слабо улыбнулся: – Хороший ответ, Килмандарос. – Затем он посмотрел на Сечула. – Вооружись, друг. Оплоты стали дикими.

– Какой ты отыщешь первым?

– Тот, что под джагутским камнем, разумеется.

Она наблюдала, как темнота проглатывает их. После ухода Странника эфемерная хрупкость древнего храма постепенно растворилась, обнажив убогие руины. Бугры поваленных, разбитых камней, трещины и зазубрины – все изображения стерты. Она подошла к алтарному камню. Его раскололи надвое зубилами. Тяжелое дыхание, вздувшиеся мышцы, пот, упорная решимость осквернить это место.

Она знает все насчет осквернения. Это же ее хобби, навязчивое стремление, снова и снова манящее с бездумной силой магнита.

Несколько тысяч лет назад люди собрались, чтобы построить святилище. Кто-то достиг статуса тирана, научился угрожать жизни и душе, сумел подчинить сотни людей своей воле. Вырубать громадные глыбы, перетаскивать, ставить вертикально, словно треклятые члены. И кто из слуг по-настоящему верил в заявления тирана? Глас богов небесных, стонущие в земле чудища, влекущие перемены времен года крылатые кони, мифология идентичности – все эти обманы, все эти иллюзии. Люди древности были не большими дураками, чем нынешние. Невежество никогда не считалось приятным состоянием.

Итак, они построили храм – рабочие бригады, ясноглазые циники, посвятившие труд богам. Но не боги стяжали славу, а мерзкий тиран, желавший показать силу, соорудить символ вечной власти. Килмандарос понимала общую ярость, разрушившую это место. Каждый тиран достигает одного и того же обрыва, то ли старея и теряя хватку, то ли видя суету наследников, не умеющих прятать голодный блеск в глазах. Обрыв – смерть, и с ней падает во прах вся слава. Даже камень не выстоит под гневом смертных, особенно когда они чувствуют безнаказанность.

Природа равнодушна к храмам, к святым местам. Они не выдерживают грызущих ветров, всё растворяющих дождей. Природа разрушает святилища так же бессердечно, как дворцы и стены городов, убогие хижины и величественные акведуки. Но вырежи лицо на камне, и кто-то раздробит его гораздо быстрее размеренной естественной эрозии.

Она понимала такое побуждение, жгучую жажду отвергать монументальные достижения, выбиты они в камне или облачены в поэтические одеяния. Сила имеет тысячи ликов, но вам придется долго и трудно искать среди них хоть один прекрасный лик. Нет, все они уродливы, и если силе удается создать что-то чудесное… что же, тем сильнее страдания обманутых творцов.

– На одну душу, сметающую пыль, – сказал голос за ее спиной, – находится тысяча, рассеивающих пыль полными горстями.

Килмандарос не повернула голову, но все же оскалила зубы: – Мне уже не терпится.

– Тут давно не было дождей. Я выследил тебя по утренним туманам, по сырому дыханию зверей. – Маэл подошел, вставая перед ней, и устремил взор на оскверненный камень. – Вижу, не твоих рук дело. Чувствуешь себя обманутой?

– Презираю обманы.

– И потому все творения смертных будут сокрушены твоим кулаком. Да, такова участь всех дураков.

– Ты не знаешь, куда они ушли, Маэл?

Бог вздохнул: – Оплоты уже не прежние. Как ты думаешь, они могут не вернуться?

– Эрастрас их владыка…

– Был владыкой. Оплоты не видели владыки десятки тысяч лет, Килмандарос. А знаешь, это ты вынудила Странника уйти из Оплотов. Он страшился, что ты придешь, чтобы уничтожить его и его драгоценные создания.

– Он был прав. Я приходила.

– Видишь, как всё оборачивается. Его призыв не имел власти ни над кем из нас – ты сама должна была понять.

– Не имеет значения…

– Потому что обмануть его – часть твоих планов. А теперь Костяшки идет с ним рядом. Или, точнее, на шаг позади. Скоро ли сверкнет нож?

– Мой сын понимает в искусстве утонченности.

– Это не искусство, Килмандарос, это всего лишь одна из тактик достижения желаемого. Лучшая утонченность – когда никто даже не замечает твоих действий. Способен ли на это Сечул Лат?

– А ты? – бросила она.

Маэл улыбнулся: – Мне знакомы очень немногие, способные на такое. Один – смертный, лучший мой друг. Второй не был смертным, но сейчас он мертв. Ну и, разумеется, есть Драконус.

Она уставилась на него сверкающими глазами: – Он? Ты с ума сошел?!

Маэл пожал плечами: – Попробуй подумать. Драконусу нужно было кое-что сделать. Кажется, он сумел. Не пошевелив рукой. Так, что никто не заметил его воздействия. Лишь один муж сумел его победить. Лишь один муж смог владеть Драгнипуром и не склониться перед ним. Лишь один мог обеспечить уничтожение своего оружия, не постояв за ценой. Лишь один мог заставить Мать Тьму выйти из заточения. Лишь один мог встать лицом к лицу с хаосом и не дрогнуть.

Ее вздох походил на рычание. – И теперь этот муж мертв.

– А Драконус шагает свободно. Драконус сломал проклятие Каллора. Он держит Тьму в клинке истребления. Уже не скованный, уже не беглец, уже не жертва ужасной ошибки суждения, которой был Драгнипур.

– Всё его рук дело? Не верю, Маэл.

– Я именно об этом, Килмандарос. Об утонченности. Узнаем ли мы когда-нибудь, что всё свершено руками Консорта? Вряд ли.

– Только если он сам признается.

– Но кто бы не похвастался?

– Ненавижу твои слова, Маэл. Они грызут не хуже любимых твои волн.

– Все мы уязвимы, Килмандарос. Не думаю, что Драконус намерен построить маленькую ферму в горной долине и провести остаток дней, мастеря свистки, пока птицы вьют гнезда в его волосах. Он знает: мы здесь. Он знает: мы что-то задумали. Он или уже все разгадал – а значит, будет нас искать – или как раз сейчас начинает выведывать сущность наших дерзких планов.

– Кто убил Аномандера Рейка?

– Дессембрэ, носитель меча, выкованного руками Рейка.

Она была потрясена. Мысли бешено закружились. – Мщение?

– Именно.

– Это оружие всегда меня пугало, – призналась она. – Не могу понять, почему он отказался от него.

– Неужели? Держащая меч рука должна быть чиста в желаниях. Килмандарос, Рейк отдал его брату, потому что сердце его уже было надорвано, тогда как Андарист … ну, все мы знаем эту историю.

Смысл сказанного Маэлом не сразу дошел до Килмандарос. Она заметила, что дрожит. – Андарист, – шепнула она. – Он… он… – Но она не нашла слов, чтобы описать свои чувства. Руки снова поднялись, закрывая лицо. – Он ушел, – сказала она с рыданием. – Аномандер Рейк ушел!

Маэл сказал вдруг ставшим суровым тоном: – Оставь Дессембрэ. Он такая же жертва, как и все прочие. Хуже того, его обманули, использовали, и страдания его неизмеримы.

Она качала головой. Мышцы лица напряглись. – Я не думаю о Дессембрэ.

– Килмандарос, слушай внимательно. Мои мысли о Драконусе… эти рассуждения о его возможной виновности – лишь догадки. Спекуляции и только. Если будешь искать схватки с Драконусом, искать мести – погибнешь. Вполне возможно, без толку, ведь Драконус может оказаться невиновным.

– Ты сам не веришь.

– Я лишь напоминаю об угрозе всем нам. Долго ли он был заперт в Драгнипуре? Как это на него повлияло? На его разум? Здоров ли он? Вот еще мысль, обдумай и ее. Стал бы Рейк добровольно освобождать безумного Драконуса? Показывал ли он склонность к безрассудным поступкам? Хоть раз?

Глаза ее сузились. – У него была цель.

Улыбка Маэла была сухой. – Даже зная об его смерти, мы все еще верим в него. Необычайно, правда?

– Мать Тьма…

– Уже не отворачивается. А где тьма, там и…

– Свет! Боги подлые, Маэл. Что он готовит нам?

– Думаю, это последний расчет. Конец всех глупых игр. Он как бы запер нас в комнате, и никто не выйдет, не уладив всех проблем. Навсегда.

– Ублюдок!

– Твое горе оказалось каким-то слишком кратким, Килмандарос.

– Потому что твои слова звучат истиной. Да! Рейк мог замышлять именно это, не так ли?

– Иначе он не позволил бы себя убить, удалить со сцены. Он не только покончил с упрямой несговорчивостью Матери Тьмы – он двигает нашими руками. Все мы зашевелились, Старшие и дети, смертные и бессмертные.

– И ради чего? – вопросила она. – Больше крови? Целый клятый океан крови?

– Нет, если можно обойтись. Ради чего, спрашиваешь ты. Я думаю так: он хочет, чтобы мы заключили сделку с Увечным Богом.

– Этой жалкой тварью? Ты шутишь, Маэл.

– Рана гниет все сильнее, зараза растекается. Сила чуждого бога – проклятие. Нужно решить с ним, прежде чем браться за другие дела. Иначе мы потеряем дар К’рула навеки.

– У Эрастраса другие идеи.

– Как и у тебя, и у Сетча. Олар Этили. Ардаты.

– Думаю, и у Драконуса.

– Мы не можем знать, разговаривали ли Рейк и Драконус, заключили ли соглашение внутри Драгнипура. «Я освобожу тебя, Драконус, если…»

– Они не могли разговаривать, – прервала его Килмандарос. – Ведь Рейк убит Мщением, ты сам сказал.

Маэл подошел к одному из блоков алтаря, уселся. – Ах, да. Тут есть о чем рассказать. Кроме всего прочего. Скажи, Килмандарос, какой Оплот избрал Эрастрас?

Она моргнула. – Ну, самый очевидный. Смерть.

– Тогда начну с одной любопытной детали – я желаю, чтобы ты обдумала вытекающие из нее… осложнения. – Он поднял голову. Что-то блеснуло в глазах. – До встречи с Дессембре Рейк встретил Худа. Встретил и убил. Драгнипуром.

Она выпучила глаза.

Маэл продолжал: – Насколько я знаю, за ними следили еще два бога.

– Кто? – прохрипела она.

– Темный Трон и Котиллион.

Ох, как ей захотелось, чтобы рядом был высокий, солидный камень – под рукой – горделивый монумент обмана – вот здесь, у конца кулака, вылетающего в путь яростного разрушения!

– Эти!

Маэл отступил, наблюдая за взмахами ее рук; смотрел, как она нападает на один менгир за другим, разбивая в порошок. Он почесывал щетину на подбородке. «О, ты поистине умна, Килмандарос. Удары идут куда следует, не так ли?

Куда следует».

Он ждал, пока она обдумает последствия. Не всегда требуется утонченность…

* * *

Страдания можно перетерпеть. Когда кровь чиста, избавлена от неправедности. Брайдерал не похожа на остальных, не такая как Рутт, подозрительная Баделле и привязанный к ней Седдик. Одна она обладает наследием Инквизиторов, сияющим прямо под почти прозрачной кожей. Лишь Баделле догадывается об истине. «Я дитя Казниторов. Я здесь, чтобы завершить их работу».

Она наконец заметила родичей на следе и гадала, почему они попросту не выйдут к Чел Манагел, забирая последний ничтожные жизни.

«Хочу домой. Назад в Эстобансе. Прошу, придите и заберите меня, пока не поздно».

Страдания можно перетерпеть. Но даже ее нелюдская плоть не выдерживает. Каждое утро она смотрит на переживших ночь и дрожит от неверия. Видит, как они тащат трупы, обгладывают косточки и расщепляют их в поисках сочного мозга.

«Дети быстро привыкают к необходимости. Они делают нормальным любой мир. Осторожнее, дочь, с этими людишками. Ради выживания они сделают что угодно».

Она смотрит на мир Рутта и понимает истину слов отца. Уложив Хельд на сгиб локтя, он созывает сильнейших, осматривает вялые мешки из человеческой кожи, на которые они теперь ловят Осколки, когда стайка опускается рядом с ребристой Змеей. Эти подобия тел без костей и мяса, подброшенные в воздух на пути саранчи, притягивают тварей словно огонь мотыльков; когда кишащий насекомыми мешок падает на землю, дети сбегаются, горстями кидая саранчу во рты. Рутт нашел способ повернуть ход войны, поохотиться на охотников стеклянной пустоши.

Его последователи стали суровыми. Одни углы, пустые глаза. Стихи Баделле звучат зло и дико. Заброшенность отточила кромки углов; солнце, жара и хрустальные горизонты выковали ужасное оружие. Брайдерал хотелось закричать своим родичам, идущим там, в туманном мареве позади. Предупредить их. Она хотела сказать: «Поспешите! Видите, кто выживает? Скорее! Будет слишком поздно!»

Но она не решалась ускользнуть – даже темные ночи озаряются нефритовыми копьями. Они найдут. Баделле постаралась, чтобы за ней следили. Баделле знает.

«Она должна умереть. Я должна ее убить. Будет легко. Я гораздо сильнее их. Смогу сломать ей шею. Высвободить Святой Голос, в первый раз, и призвать родичей на помощь, если Рутт и Седдик и остальные нападут. Я смогу покончить со всем».

Но Инквизиторы держат дистанцию. У них должны быть на то причины. Любой безрассудный поступок Брайдерал может разрушить всё. Итак, нужно терпение.

Ссутулившись под рваным тряпьем (она постоянно старалась подражать позам людей, пленников физического несовершенства) Брайдерал следила, как Рутт выходит, вставая во главе змеи. Пляшущий язычок, могла бы сказать Баделле, а потом открыть рот и всосать мух, скушав с видимым удовольствием.

Поджидающий их город казался нереальным. Каждая мерцающая линия, каждый угол словно щипали глаза Брайдерал – она едва осмеливалась смотреть в том направлении, таким сильным было чувство неправильности. Это развалины? Издали так не кажется. Там нет жизни? Так должно быть. Нет ни ферм, ни деревьев, ни рек. Небо над головами чистое, без дыма и копоти. Откуда же рождаются страх и ужас?

Люди чувствуют не так, как она. Они смотрят на далекие башни, на открытые лица домов, словно идут к новой муке – алмазы и рубины, камни и осколки – она замечает в глазах оценивающий блеск. Они словно молча спрашивают: он на нас нападет? Его можно съесть? Он важнее нас? Есть ли что-то важнее нашей жажды?

Брайдерал подташнивало. Она следила, как Рутт все ближе подходит к невысокой насыпи – дороге, окружающей город без стен.

«Он решился. Мы входим. И я ничего не смогу сделать».

* * *

– Причастна, – шепнула Баделле. – Я всегда причастна к знанию. Видишь ее, Седдик? Она ненавидит. Боится. Мы не так слабы, как она надеялась. Седдик, слушай: в нашей змее завелась пленница. Она прикована к нам, хотя и верит, будто свободна, скрывая суть под одеждой. Видишь, как она держится? Контроль слабеет. Пробуждается Казнитор.

«Убьем ее», умоляли глаза Седдика.

Но Баделле покачала головой: – Она возьмет с собой слишком многих. И ей помогут другие. Помнишь, как приказывали Казниторы? Голос, заставляющий людей вставать на колени? Нет, оставим ее пустыне – и городу, о да, городу. «Но верны ли мои слова? Я могла бы… могла бы…» Она убежала от Казниторов, загнала их в прошлое, а прошлое мертво навеки. Оно не имеет на нее права, не имеет над ней власти. Но это оказалось неправдой. Прошлое идет по следу. Прошлое всё ближе.

Обрывочные куски воспоминаний пронеслись через разум, отверзая пропасти страха. Высокие тощие фигуры, убийственные слова, вопли, резня. Казниторы.

Она схватила муху, раздавила. – Тайна в его руках. Хельд. Хельд – тайна. Однажды все поймут. Думаешь, это важно, Седдик? Родится что-то, жизнь обретет огонь.

Баделле видела: он не понимает, пока не понимает. Но он же такой, как все. Время близится. «Город зовет нас. Лишь избранные могут его найти. Некогда по миру ходили гиганты. В их глазах томились лучи солнца. Они нашли город и сделали его храмом. Не местом для жительства. Он сделан ради себя самого».

Она столь многое узнала, когда имела крылья и странствовала по миру. Крала мысли, забирала идеи. Безумие было даром. А вот память – проклятием. Ей нужно найти силу. Но всё, что есть внутри – нестройное войско слов. Поэмы не похожи на мечи. Не похожи?

– Помнишь храмы? – спросила она мальчишку. – Отцы в рясах, чаши, полные золота. Никто не может есть золото. На стенах драгоценные камни мерцают, словно капли крови. Те храмы были похожи на кулаки гигантов, созданные, чтобы раздавить нас, отнять дух и приковать к мирским страхам. Ожидалось, что мы сорвем кожу с душ и примем боль и кару как должное. Всё, чего от нас требовалось: делиться и молиться. Монеты спасения, мозоли на коленях. Но помнишь, какие у них были роскошные рясы! Вот за что мы платили.

И пришли Казниторы, явившись с севера. Они шли словно калеки, они говорили, и души лопались быстрее яичных скорлупок. Они пришли с белыми руками, ушли с красными руками.

В словах есть сила.

Она подняла руку, указав на город: – Но этот храм – иной. Он построен не ради восхищения. Он построен, чтобы предупредить нас. Помнишь города, Седдик? Они существуют, чтобы держать страдающих поближе к мечу убийцы. К мечам, ибо их больше, чем можно сосчитать. В руках жрецов и Казниторов и купцов и благородных воинов и работорговцев и ростовщиков и владельцев еды и воды… так много… Города – это рты, Седдик, полные острых зубов. – Она выхватила из воздуха очередную муху. Пожевала. Проглотила. – Веди же их, – сказала она мальчику, что всегда рядом. – Следуй за Руттом. Следи за Брайдерал. Грядет опасность. Настает время Казниторов. Иди, веди их за Руттом. Началось!

Седдик тревожно поглядел на нее, но она махнула рукой, отсылая его прочь, и пошла в потрепанный хвост змеи.

Казниторы идут.

Чтобы начать последнюю резню.

* * *

Инквизитор Суровая стояла, смотря на тело Брата Упорного, словно в первый раз видя, в какую нелепую развалину превратился молодой мужчина. Когда-то она так любила его… Слева был Брат Ловкий, он дышал тяжело и часто, он сгорбился и дрожал от усталости. Позвоночник и плечи согнулись, словно у старика – результат ужасных лишений пути. Нос его прогнил, открытая блестящая рана кишела мухами.

Справа стояла Сестра Опора, ее худое лицо казалось подобием лезвия секиры, тусклые глаза покраснели. Слишком мало осталось волос – роскошная грива давно пропала, а вместе с ней последние остатки былой красоты.

Сестра Надменная взяла посох Упорного и оперлась на него, словно стала калекой. Суставы локтей, подлоктей и запястий вздулись, воспалились, но Суровая знала: силы в сестре остались. Надменная была их последней Вершительницей.

В поход ради доставления мира и покоя последним жителям юга, этим детям, выходили двенадцать Форкрул Ассейлов. Сейчас в живых остались лишь три из пяти женщин, а также единственный мужчина из семи. Инквизитор Суровая приняла на себя вину за трагическую ошибку. Разумеется, кто бы смог вообразить, что тысячи беспомощных детишек пройдут лиги и лиги по истерзанной земле, без убежища, с пустыми руками? Они ушли от диких собак, от набегов каннибалов, последних выживших взрослых, спаслись от зловредных паразитов неба и земли… нет, ни один Инквизитор и предположить не мог такой ужасающей воли к жизни.

Сдаться – такой легкий выбор, самое простое решение. Они должны были сдаться уже давно.

«Мы уже должны быть дома. Мой муж должен бы стоять перед дочерью, испытывая великую гордость за ее смелость и чистоту – она ведь решилась идти с детьми людей, решилась помочь родичам в несении мира.

А я не должна стоять над телом мертвого сына».

Было ясно – всегда было ясно – что люди не равны Форкрул Ассейлам. Доказательства приходили сотни раз на дню – а потом и тысячи раз, ведь умиротворение южных королевств подошло к благословенному концу. Ни разу судимы не отвергали их власть; ни один из жалких людишек не посмел разогнуть спину, бунтуя. Иерархия была нерушимой.

Но эти детишки не приняли праведной истины. Они нашли силу в невежестве. Они нашли дерзость в глупости.

– Город, – неживым голосом сказала Надменная. – Мы не можем позволить.

Суровая кивнула: – Абсолютная защита, верно. Никакой надежды на штурм.

Ловкий прохрипел: – Особая красота. Да. Бросить вызов – самоубийство.

Женщины обернулись, и он сделал шаг назад: – Отвергаете меня? Ясность моего видения?

Суровая вздохнула, вновь бросив взгляд на мертвого сына. – Не посмеем. Абсолютная зашита. Город сияет.

– А мальчишка с девчонкой ведет их внутрь, – сказала Сестра Опора. – Неприемлемо.

– Согласна, – ответила Суровая. – Мы можем не вернуться, но мы не можем провалить задание. Вершительница, ты приведешь нас к миру?

– Я готова, – ответила Надменная, выпрямляясь и поднимая посох. – Носи его, Инквизитор. Я уже не нуждаюсь.

Как ей хотелось отвернуться, отринуть предложение Надменной. «Оружие сына. Созданное моими руками, переданное ему. Не следует его касаться…»

– Чти его, – сказала Надменная.

– Да. – Она взяла окованный железом посох и поглядела на остальных: – Соберите последние силы. По моей оценке, их не менее четырех тысяч – нас ждет долгий день убийств.

– Они безоружны, – бросила Опора. – Слабы.

– Да. Принося мир, мы напомним им об этой истине.

Надменная двинулась вперед. Суровая и другие пошли следом за Вершительницей. Оказавшись ближе, они разойдутся веером, позволяя друг другу выплескивать насилие.

Ни один судим не дойдет до города. Мальчишка с девчонкой умрут последними. «От руки дочери моего мужа. Ведь она жива, еще жива».

* * *

Какая-то паника охватила детей. Брайдерал понесло на гребне волны. Выругавшись, она попыталась вырваться из толпы, но руки протягивались, крепко хватая, затягивая внутрь. Она должна легко избавиться… но нет, они переоценила оставшиеся резервы сил! Она пострадала больше, чем думала!

Брайдерал увидела Седдика во главе напирающей толпы. Он бежал за Руттом, а тот почти вошел в город. А Баделле не было видно нигде. Это ее испугало. «В ней есть что-то… она переменилась, но я не знаю как. Она … ускорилась».

Ее сородичи наконец-то осознали угрозу. Они больше не выжидают.

Ее тянули и толкали. Получая синяки, Брайдерал ждала, когда сзади раздадутся первые крики.

* * *

«Слова. У меня нет ничего кроме слов. Я отбросила многие слова, но другие нашли меня. На что они способны? Здесь, в суровом, реальном месте? Сомнения – тоже лишь слова, тревожная песня в голове. Когда я говорю, змея слушает. Глаза широко раскрываются. Но что случается со сказанным, когда слова проникают в них? Алхимия. Смесь волнуется и булькает. Иногда кипит. А иногда никакого шевеления, раствор мертв, холоден и сер как грязь. Кто способен узнать? Предсказать?

Я говорю мягко, когда в словах звучит вой. Я бью кулаками по костям, а они слышат лишь шелест. Дикие слова не проникают в мертвую плоть. Но найдя медленно капающую кровь… ах, они довольны, словно коты у миски».

Баделле спешила, и толпа словно разделилась надвое. Она видел лица скелетов, сияющие глаза, руки и ноги в сухой коже. Видела длинные кости в руках – подняты словно оружие, но какой в них прок против Казниторов?

«У меня есть лишь слова. А в словах нет веры. Они не могут рушить стены. Не могут сокрушать горы во прах». Лица детей смотрели ей вслед. Она знала всех, и все стали пятнами, и у всех внутри были слезы.

«Но что еще есть? Что я могу использовать? Они Казниторы. Они хвалятся силой голоса». Острова ее разума начали тонуть.

«Я тоже ищу силу в словах.

Я училась у них? Кажется, так. Так ли?»

Жертвы. Истощенные, больные. Она миновала всех и встала одна на стеклянной равнине. Солнце сделало мир белым, горьким от чистоты. «Вот совершенство, столь любимое Казниторами. Но не Казниторы погубили наш мир. Они лишь пришли ответом на гибель наших богов – нашей веры – когда прекратились дожди, когда почернела и умерла последняя трава. Они пришли ответом на наши молитвы. Спасите нас! Спасите нас от себя самих!»

Из мерцающего марева вышли четверо. Быстро приближаются. Словно изломанные ветром куклы, каждый член тела вывернут, свободно болтается. Вихрями окружила их смерть. Монстры, выкарабкавшиеся из памяти. Завитки силы – она увидела открытые рты…

– СДАЙТЕСЬ!

Приказ пронизал Баделле, вбил в почву детей за ее спиной. Раздались голоса, полные ужаса и беспомощности. Она ощутила, как злоба слов сражается с волей. Колени ослабли. А потом треск – словно лопнула тетива – и она свободно взлетела. Увидела ребристую змею, извилистую линию, она вытянулась в стремлении – и часть за частью ее охватывает боль.