Текст книги "Трансатлантический роман. Письма к Нельсону Олгрену. 1947-1964"
Автор книги: Симона де Бовуар
сообщить о нарушении
Текущая страница: 9 (всего у книги 49 страниц)
Любимый мой, покой и услада моего сердца, Нельсон, приятно было вот так поговорить с Вами – мирно, доверчиво, как можно говорить только с теми, с кем я чувствую полное единение. Люблю рассказывать Вам все – плохое и хорошее, – и чтобы Вы гладили меня по волосам и по плечу, глядя своими понимающими и любящими глазами. Я ощущаю Вашу любовь, такую бесценную. Целую Ваши нежные, любящие и горячо любимые губы.
Ваша Симона
49. Вторник, 25 ноября 1947 г.
Мой Нельсон, наконец-то я вознаграждена за тяжкий труд и горести: уединение в загородном доме, белые розы на столе, масса прекрасных книг вокруг и перспектива – целый месяц не делать ничего другого, кроме как писать и читать. Как хорошо! Ни тебе русской подруги, ни еврейской, ни Безобразной дамы, ни матери, ни сестры, ни деверя, ни авторов дурных рукописей. Как чудесно! Приняв горячую ванну, я продегустировала несколько стаканчиков крепкого яблочного алкоголя. Настоящая королева!
Последний мой парижский денек, полуясный-полудождливый, полутеплый-полухолодный, был довольно приятным. Я вся была в предчувствии отъезда. Таксист довез меня прямо до информационного агентства, где я поискала хорошие американские снимки. Свою книгу об Америке я хотела бы иллюстрировать двадцатью – тридцатью фотографиями. Он высадил меня перед огромным зданием, где размещается множество газет и журналов и где я испытала поэтическое волнение, ибо именно здесь накануне бегства немцев тайно печатались первые свободные газеты. Помню, Камю и его молодые друзья работали, держа оружие под рукой, за железными засовами, в напряжении, ибо каждую минуту могли нагрянуть немцы, и было бы дело! Мы с Сартром бегали по городу, чтобы наблюдать за развитием событий, и писали об этом репортажи, которые передавали Камю, с волнующим чувством опасности в сердце, так как кое-где на улицах постреливали. Когда американцы вошли в Париж, какой праздник царил в редакциях! Газеты вышли свободно, все пили, обезумев от радости. В каком-то смысле это был лучший момент моей жизни. Если говорить о моих политических страстях. Мы совершенно не заботились о будущем времени: было так необыкновенно – чувствовать себя освобожденными от времени, только что прошедшего! Я заметила, что мы все ностальгически вспоминаем об этих последних моментах оккупации, об ошеломляющем опьянении первыми днями Освобождения. Я вспомнила обо всем этом вчера, ясным утром, оказавшись на этом месте. Провела два приятных часа, отбирая фотографии. Но даже в этой богатой коллекции не нашла в точности то, что хотела. Потом я отправилась к тому издателю с жабьим лицом, который сопровождал нас в Лондоне. Он покупает сборник моих старых статей, платит прилично, с чем я себя и поздравляю. Мы подписали контракт, широко улыбаясь. Не проглотив и крошки хлеба, я помчалась на радио. Мы пригласили одного очень важного профсоюзного деятеля, представителя меньшинства во Всеобщей конфедерации труда. Он так испугался микрофона, что с трудом находил слова, и мы вынуждены были много раз начинать все сначала, хотя пытались помогать ему изо всех сил. А он красный, как сваренный в кипятке омар, но гораздо более несчастный. Между тем, обычно он изъясняется достаточно легко, сидя же там, нервно суетился, сучил ногами, кашлял и даже грубо бранился… и надо было все начинать сначала. Тяжкий труд! Мы сами вышли оттуда красными, как омары. И в такой степени элегантности в 18 часов Сартр и я пили мартини в сверхэлегантном баре гостиницы «Риц» и тоже выглядели элегантно. У нас там была назначена встреча со сверхэлегантной дамой из Буэнос-Айреса Викторией Окампо, писательницей, поэтессой и директором большого аргентинского журнала «Сюр». Ей пятьдесят лет, должно быть, она была очень хороша, и кое-что от былой красоты сохранила, хотя слишком обильно сверкала брильянтами и жемчугами. Принимая во внимание ее богатство и положение в стране, мы могли бы рассчитывать на ее приглашение – прочитать за хорошие деньги несколько лекций в Аргентине – и пытались договориться с ней на этот предмет. И дело как будто слаживается. Когда я уеду из США (то есть покину Вас и начну ждать Вашего приезда во Францию), я бы хотела провести лето (там в это время – мягкая зима) в Южной Америке. Пока что это только мечта, но, возможно, она осуществится, и самая надежда стоила того, чтобы мы отправились пить мартини в бар гостиницы «Риц». Я уже все приготовила к отъезду, и поспать удалось лишь несколько часов: что называется «хорошо заполненный день», так? Я заслуживаю вознаграждения. И поскольку здесь нет Вас, чтобы получить то, что бы мне хотелось, лучшее, что я могу иметь, это дни в сей тихой гавани.
Итак, я уехала из Парижа, с лихвой исполнив все свои задания. Мы уже не надеялись, что при этих забастовках найдется хоть один поезд. Один все же нашелся.
Среда
На моем счастье – лишь одно черное пятно: бастуют работники почты, уже два дня никакой корреспонденции. Долго это не продлится, но вызовет значительные задержки в доставке. Я не скоро получу свое письмо за понедельник; боюсь, как бы и с Вами не случилось то же самое.
Какое наслаждение, когда тебя никто не дергает, когда ты радуешься движениям своего сердца, воспоминаниям, надеждам, ясному и теплому знанию. Я Вас люблю.
Деревня моя – некрасивая, хотя очень французская, а самая уродливая из французских деревень прекрасна в сравнении с Вашими деревнями. Мне нравятся у Вас большие города, а деревни оставляют желать… Эта, с ее забавными крышами серого шифера, старенькими домиками, деревьями, зеленью, занятными лавчонками, мне нравится, несмотря на недостаток красоты. Льет как из ведра. С момента моего приезда я носу на улицу не высунула, живу в старом пеньюаре и тапочках. Моя маленькая комната – на втором этаже, у Сартра – комната большая, там мы вместе работаем, а у Старой дамы – очень большая, где мы собираемся все вместе – есть и пить чай. На первый этаж даже не спускаемся! Длинный коридор отделяет нас от больного мужа Старой дамы. Как я Вам говорила, он страдает от невроза вот уже двадцать лет и семь лет не покидает постели, живет заточенный в сумерки, при закрытых ставнях, спущенных шторах, с занавесями вокруг кровати, при свете единственной лампочки. Я его не видела ни разу в жизни, Сартр видел последний раз пятнадцать лет назад. Время от времени мы слышим слабый звук звонка, это он зовет жену. Старая кухарка и служанка средних лет обитают в глубине дома и прислуживают за столом.
Таким образом мы втроем организовали свое существование на пустынном острове. Приятно то, что каждый занят чем вздумается, можно даже не общаться с другими, если не хочется. Старая дама – просто сокровище; ей нездоровится, и она почти весь день проводит в постели за чтением или слушает радио. Ее мучают ужасные мигрени, но она никогда не жалуется; как она говорит, в голове у нее – постоянный шум как бы от водопада, куда сотни коров с колокольчиками на шее приходят на водопой; шум, признаться, весьма поэтичный, от которого она якобы даже получает удовольствие. Я спала девять часов, потом еще два часа днем. Написала предисловие к сборнику своих статей, перечитала весь материал об Америке и приступила к последней части: сегодня примерно семь часов работы. Недурно? Несколько утомилась, пойду лягу.
Спите спокойно, милый, и ждите меня. Я Вас люблю.
Ваша Симона
50. Четверг, 27 ноября 1947 г.
Нельсон, муж мой. Письма нет, но это меня не удивляет. Комфортабельная жизнь продолжается. Знаете, у меня никогда не было дома. Я и не хотела его иметь, слишком хлопотно. Когда я была ребенком, мои родители бедствовали, их третировали мелкие буржуа – безобразно, омерзительно. Я ненавидела нашу печальную и какую-то засаленную квартиру{101}. Я делила с сестрой убогую комнату, маленькую, плохо обставленную, где с трудом умещались две кровати. Как только мы вставали, места не хватало, и мы вынуждены были проводить дни в кабинете отца, где собирались и все остальные, – в единственном отапливаемом зимой помещении. Я ненавидела присутствие других. Ненавидела читать или заниматься в этой унылой комнате. Мне нравилось там лишь во второй половине дня, когда дом пустел. Тогда я забиралась в глубокое кожаное кресло и поглощала запрещенную литературу – Мюссе, Виктора Гюго – и чувствовала себя королевой. Но как же ужасно было возвращаться сюда вечером, подниматься по грязной лестнице, каждую ночь спать в холодном, мрачном помещении вместе с родителями, которые постоянно ссорились, не иметь ни своего угла, ни покоя. Может быть, именно поэтому я стала такой плохой хозяйкой, и все, что касается домашнего очага, образа жизни добродетельной супруги, вроде моей матери, вызывает во мне смертельный ужас. В результате, закончив обучение, став преподавателем, я выбрала жизнь в гостинице и поныне придерживаюсь этой привычки. Сегодня плохие отели мне несколько поднадоели, однако я и пальцем не пошевельну, чтобы с ними порвать: слишком много проблем возникает. Так и не заведя, стало быть, собственного дома, я иногда способна вполне оценить чужой. Ваш дом, да будет Вам известно, понравился мне даже до того, как я Вас полюбила. Но я не собираюсь сейчас вспоминать о Вабансии – слишком сильная эмоциональная нагрузка. Я только хотела объяснить Вам, почему мне так приятно находиться здесь в пеньюаре и тапочках. Люблю запах сгорающего дерева и старинные времена, люблю здешнюю еду, замечательную деревенскую кухню. Каждый день за ужином наслаждаюсь супами и блинчиками, восхитительными блинчиками с начинкой из печеных яблок, блюдо, которое мне никогда не надоедает. Дни проходят быстро за писанием (восемь часов сегодня), чтением, разговорами, немножко слушаем радио, пьем злую яблочную водку и спим, как сурки.
Прочитала «Итана Фрома»{102}. Согласна с предисловием, что развязка выглядит неправдоподобно. Но совсем не согласна с ним же относительно основной, центральной части. Любовь Итана и Марджори сильно прочувствована и выражена, испытываешь подлинное волнение. Особенно мне понравилась сцена ужина в тихом доме в отсутствие мужа. Эдит Уортон удалось вдохнуть многообразный и поэтический смысл в этот единственный вечер свободы. Это просто, буднично, звучит искренне, и любовь их, невысказанная, светлая и пугливая, тоже выглядит искренней. Самая мысль, что любовь до гробовой доски, столь глубокая, столь значительная, существует в подсознании, в будничном мире, выражается при помощи деталей, самых незначительных, самая эта мысль греет меня, особенно по контрасту с ужасными страданиями, невозможностью расстаться и тем тихим утешением, которое каждый находит в присутствии другого. Потрясающе! За это я могу простить автору достаточно банальную, неубедительную развязку и недостаточное проникновение в глубину. Временами она напоминала мне Томаса Харди{103}, но Харди, по моему мнению, обладает более мощным даром симпатии к детям человеческим.
Пятница. Вечер
Письма нет. И мысль о том, что Вы тоже долго не будете получать писем, главным образом ввергает меня в отчаяние. Что же Вы подумаете? Надеюсь, что Вы так же самонадеянны и доверчивы, как и я, и если ничего не получите, то поймете, что я не виновата, поймете: это вовсе не означает, что хоть день я любила Вас меньше, чем прежде. Очень на это рассчитываю, однако против всякого ожидания Вы ведь можете оказаться недостаточно самонадеянным. Так что я неспокойна.
Ничего достойного упоминания. Прочла повести Карсон Маккаллерс. Мне нравятся, хотя очень уж по-женски написано, слишком поэтично и перегружено тайными значениями. Говорила я Вам, что она лежит в американском госпитале в Париже, наполовину парализованная по причине пьянства? Я узнала об этом как раз накануне отъезда и огорчилась. Она мне очень понравилась в тот единственный раз, что мы с ней повстречались, со своим странным, некрасивым и чутким лицом, стройной и элегантной фигурой в серых фланелевых брюках, хриплым голосом южанки. Без сомнения, она могла бы писать превосходные книги, но случай ее безнадежен. Муж ее, хотя и выглядит спокойным и благопристойным, пьет так же, как и она. Печально.
После блинчиков с начинкой из яблок на ужин вкушаю яблочную водку. Валяюсь на кровати – лучшая позиция для чтения, как на Вабансии. В Париже нет времени читать, я постоянно в суете, и это невыносимо. Безмятежно возлежать вот так на протяжении двух часов перед сном, какое блаженство. До свидания, любовь моя, жду Ваших обожаемых писем и Вас – беспрестанно.
Ваша Симона
51. Понедельник 1 декабря 1947 г.
Муж мой. Целая вечность без Ваших писем: две недели. Они кажутся столетием. Никто не получает ничего. Опасаясь, что и Вы ничего от меня не получаете, я отправила Вам телеграмму, хотя знаю, что Вы их не любите. Мне противна самая мысль, что Вы можете нервничать, беспокоиться из-за меня, не зная причин моего молчания. Противна самая мысль, что какая-либо неприятность может исходить от меня, в то время как я хочу быть для Вас источником лишь счастья и любви. Нет никакого сомнения, что Вы стали бы счастливейшим из смертных, если бы мне удалось преобразить мою любовь в Ваше счастье.
Вы бы вдоволь посмеялись над нашим образом жизни: какие-то больные. Все в халатах и тапочках, все основную часть дня проводят в постели и никогда не спустятся на первый этаж! На меня посмотрели, как на сумасшедшую, когда после недели полной изоляции я потребовала получасовую прогулку, поскольку разболелась голова. Старая дама пыталась заставить меня принять таблетки. Я же убедила Сартра, у которого тоже болит голова, и мы немного побродили по уединенным дорожкам. Нельсон, это было так же прекрасно, как дальнее путешествие! Пухлое белое небо, в точности похожее на вату, инеем покрытые деревья и трава, что гораздо красивее, чем под снегом, слишком тяжелым для веток, в то время как иней лишь плотно облегает их, делает твердыми, как камень или лед. Настоящий лунный пейзаж, где просматривается и человек: двое крестьян на белом пустынном лугу, непонятно что приводящих в движение с помощью истинно античных жестов, – как ветряная мельница с огромными черными трагическими руками. Время от времени с белого дерева срывается ворон. То там, то здесь обнаруживается крохотное цветное пятно: красное – от ягод, золотистое – от листьев, зеленое – от травы на выгоревшей земле, – все под белым ледяным флером. Местности этой не хватает красоты, зато какое блаженство чувствовать в легких и на щеках морозный воздух вместо табачного дыма. Я совершенно окрепла!
Все американские и французские книжки, привезенные из Парижа, я расставила на полке над камином. Радуюсь их виду. Кроме того, от погреба до чердака дом этот битком набит всевозможными книгами, преимущественно старыми, и для меня огромное удовольствие – отправиться с корзинкой, как за грибами, на сбор урожая. Я прочла несколько скверных, убийственно скучных романов – «Что знала Мейзи» Генри Джеймса (смертельная скука), «Бравый солдат» Форд Мэдокса Форда (тоже смертная скука, ни малейшего интереса). Зато меня захватил обширный труд о неграх «Американская дилемма»{104}, в который я с удовольствием погрузилась. Автор умен, он много знает, и не только о расовых проблемах. Он затрагивает и другие американские проблемы. Я читаю его с энтузиазмом. Хотите, я привезу Вам эту книгу весной? Если у Вас будет на нее время, Вам будет так же интересно, как мне, но это большой текст. Я просто ликую, когда дотрагиваюсь до этого толстого монстра, зная, что, по крайней мере, еще две недели буду возвращаться к нему каждый вечер. Так долго держать книгу в руках, строить с нею интимные отношения – этого с кем попало делать не станешь.
Дорогой мой, пришлете ли Вы нам еще «Письмо из Чикаго»? О чем хотите. Молодой переводчик был серьезно обескуражен Вашей подписью «Крокодил». Я должна была ему сделать транскрипцию. Почты нет. Мы и в самом деле живем на необитаемом острове или, скорее, в лечебнице. Лишь время от времени покидаем его с помощью радио или телефонных звонков в Париж. Поскольку все стачки кончились неудачей, рабочие в ярости. Хорошо бы им организовать настоящую рабочую партию; люди пытаются это сделать, но, само собой, получается нелегко.
Вторник
Добрый вечер, дорогой. Комнатушка моя – точно такая же тихая, как та, где в детстве, сидя за письменным столом, я сочиняла истории для своих кукол. Нам повезло, что мы здесь. В Париже метро не работает. Электричество дают редко, по телефону нам сказали, что город выглядит зловеще. Здесь нет ни электричества, ни воды по утрам, порой вечерами мы сидим в темноте, но в общем здесь – удобно. Однако нет писем, нет письма от Нельсона, которого я люблю. По-прежнему вгрызаясь в толстую «Американскую дилемму» и заканчивая свою собственную маленькую «Америку», начинаю потихоньку размышлять над уже начатым эссе о положении женщин. Мне бы хотелось сочинить что-нибудь такое же значительное, как у Мирдаля. Он, кстати, приводит множество продуктивных аналогий между положением негров и положением женщин, что, собственно, я уже предугадала. Могли бы Вы справиться, не слишком надрываясь, можно ли достать в США другую книжку Мирдаля «Государство и семья»? Боюсь, что она существует только по-шведски. Спасибо за Ваши труды. Я часто прошу Вас об услугах. А Вам ни о чем не хочется меня попросить? С нетерпением жду Ваших писем. Хоть бы они не потерялись и пришли вскорости. У меня потребность в желтой бумаге, в напечатанных на машинке словах, в собственноручной подписи мужа, которого люблю; потребность быть уверенной, что Вы – не призрачная мечта; Вы не улетучились, нет. Иногда мне с трудом удается себя убедить, что Вы действительно из плоти и крови, а не просто сказка, которую я рассказываю себе самой на ночь глядя. Далекий, молчаливый муж моей мечты, я обязана верить в Вас, как верила в Бога, когда была девочкой; разница лишь в том, что разочарования не случится, однажды Ваши руки сомкнутся вокруг меня, и наши губы встретятся.
Давайте поцелуемся долгим поцелуем.
Ваша Симона
52. Суббота. 6 декабря 1947 г.
Дорогой мой. Очень скверно с Вашей стороны не превратиться в почтового голубя. Ленивец Вы эдакий, теперь вплоть до понедельника я ничего не получу. Полных три недели без строчки. Могу предположить, что любовь еще жива, но как прожить, не зная, какая погода на Вабансия-авеню? Я чувствую себя в отдалении и в печали. Время от времени наведываюсь в сумку со старыми письмами; уже давно выучила их все наизусть, и мне недостаточно знать, что с Вами было, предполагая, что так оно и продолжается. Что же происходит вокруг Вас и в Вашем смятенном сознании, что творится в добром и горячем Вашем сердце? Если и на следующей неделе ничего от Вас не получу, пошлю телеграмму. Я начинаю нервничать по Вашему поводу. В моей жизни мало событий, она еще спокойней Вашей, если не считать событием короткие замыкания. Разумеется, свечи бросают на стены красивые тени, хотя писать при них не слишком-то удобно. Отдала «Итана Фрома» Старой даме, и она им зачитывается. Продолжаю свое познание Америки и ее литературы. Это мой первейший долг, ибо молодой супруг мой – уроженец тех мест. А он, хоть и женат на французской лягушке, вовсе не озабочен тем, чтобы познать Францию, за что я его поругиваю. Читаю новеллы О.Генри, сборник «Пять миллионов». Некоторые, с их порой тяжеловатым, назойливым, но забавным юмором, мне нравятся, он чувствует людей, улицы и кажется мне чрезвычайно американским. Перечитала «Уолден» Торо. Это человек не очень дальновидный и с узким кругозором. Он совсем мне не по душе. Какой вздор – его отказ от женщин и от всякой пищи, кроме овощей, и какая была бы катастрофа, если бы Вы придерживались его воззрений! Несносно. И все же, поскольку я – фанатичный приверженец деревьев, парков, лесов, снегов, а он умеет их описывать, удовольствие от него я получаю.
Пожалуйста, нет ли кого, кто бы мог перевести мне название первой главы «Провозвестника гнева»: «How are you on the goose?»? Расспрошенные американцы отвечали, что goose означает либо жирную птицу, которую я обожаю в жареном виде (гусь), либо непристойность. Ни то, ни другое значение не подходит. Мы с моей русской подругой до сих пор ломаем над этим голову. С неослабевающим интересом дошла до середины «Американской дилеммы». Собственная моя книжка тоже существенно продвигается вперед. Завтра начинаю писать о Чикаго, сделаю в лучшем виде. Халат, тапочки, блинчики с яблоками, яблочная водка – ничего нового, кроме плохих новостей в газетах. Знаете, они сослужили мне отличную службу, те газеты, что я проглядела, удобно устроившись в кровати на Вабансии, пока Вы все больше спали.
Самое неприятное, что, когда я получу сразу несколько писем, старые и новые окажутся вперемешку. Забастовщики в Париже крушили почтовые ящики, а письма бросали в канавы. Надеюсь, что Ваши письма все же не потерялись. Иначе я разрыдалась бы от гнева.
Новое правительство Шумана отстранило нас от радио. Боженька-Рамадье нам его дал, Боженька-Шуман у нас его взял, как говорит старик Иов. Ну так что! Это было интересно, но не так уж сильно. И вообще я предпочитаю писать для себя – время от времени и в своей спокойной комнатке.
Вторник
Нельсон, мой ненаглядный, сегодня утром случилось счастье: наконец-то, милый, наконец старая служанка вместе с завтраком принесла мне письмо от Вас. Я вскочила, чтобы открыть ставни, и снова вернулась в постель – читать желтые странички, сначала быстро, с жадностью, потом медленно, с любовью. Это было письмо от 29-го, теперь не хватает одного. Думаю, что оно уже в Париже. Завтра сын Старой дамы привезет почту. Стало быть, зубы у Вас болят, но не сердце. Через час позвонила моя мать, она только что получила Ваш подарок – чудесную посылку со съестными припасами, вне себя от счастья, просто как ребенок. Спасибо, и еще раз спасибо, любовь моя. Прекрасно представляю, как Вы тщательно выбираете каждую покупку, заворачиваете, отправляете, каких хлопот, должно быть, Вам все это стоило, и сколько любви Вы в это вложили.
Мне так много нужно Вам сказать, что даже не знаю, с чего начать, буду отвечать беспорядочно, как бог на душу положит. Я действительно слегка была настроена против Эдит Уортон. Давным-давно я прочла одну ее достаточно скучную вещь, в которой сын отправляется на войну, а мать стенает. Но, как я Вам уже говорила, я высоко оценила «Итана Фрома». Какое милое внимание проявили Вы, мой дорогой, прислав мне эту книгу на Рождество. Изображение прекрасной сосны на корешке делает ее совсем рождественской. Неправда, обожаемый муженек, хотя Вам так нравится это повторять, что во мне уживаются две женщины: довольно будет и одной, чтобы любить Вас как подобает. На самом деле причина столь значительного различия между моими письмами и статьями кроется в том, что письма я пишу по-английски, а статьи – по-французски. Если бы мой французский был таким же скверным, как английский, я была бы дрянным писателем. Но пусть сия незначительная разница не вводит Вас в заблуждение: я все та же самая женщина. Пишу я романы или эссе, я стараюсь быть столь же искренней, как признаваясь Вам в любви; когда же я признаюсь Вам в любви, то в глубине своего сердца обдумываю достоверность этой любви так же серьезно, как если бы сочиняла о ней большое эссе. Я вовсе не шучу. У меня с нашей любовью связаны долгие и серьезные размышления. Упорно думаю, что даете мне Вы с Вашей основательностью и чего не даю Вам я. При всем при том, милый мой, если Вы упорствуете в своем суждении относительно моей двойственности, будьте уверены: Вас любят обе женщины, и, возможно, та, что милей, не самая умная.
Нельсон, сердце мое, Ваш рассказ о молодой еврейке и о женщине постарше глубоко меня взволновал; все утро я размышляла над этим так же заинтересованно, как могла размышлять, например, о смерти Бразийяка{105}, ибо любая малость приобретает важность в моих глазах, если она связана с Вами. В общем я признаю, что Вы должны чувствовать себя свободным в той мере, в какой не предаете нашей любви, предательство же может случиться в единственном случае – если у Вас возникнет обдуманное намерение предать. Угрызения совести мучат меня при мысли, что я могла бы лишить Вас минутного удовольствия. Я прекрасно знаю, что Вы можете переспать с женщиной, даже очень хорошенькой, и даже в гнездышке на Вабансии, и при этом ничего не испортите в наших отношениях; если в моих письмах я высказала иное суждение по этому поводу, каюсь. Поскольку я живу так далеко, нет никакой причины не переспать с другой женщиной, если Вам этого хочется. Я слишком доверяю Вашей любви, чтобы от этого что-то изменилось. Да, я слишком сильно люблю Вас, и любовью также и плотской, чувственной, чтобы не ощущать ревности. Я стала бы холоднокровной рыбой, если бы не почувствовала удара в самое сердце, представив, как Вы целуете другую или ложитесь с ней в постель. Но на самом деле это чисто животный инстинкт, который мало что значит. Читая письмо, я тотчас же подумала, что Вы собираетесь признаться, что провели ночь с этой женщиной, и первым моим чувством было удовлетворение, оттого что Вы так честны и искренни; вторым – ожидание удара в сердце, правда, с уверенностью, что смогу его пережить. Ну, так вот, честно говоря, я испытала огромное облегчение, обнаружив, как бережно обошлись Вы с нашей любовью, сердце мое переполняла благодарность. А вслед за тем явились угрызения совести. Возможно, я невнятно изъясняюсь. Представьте себе, что Вы умираете от голода и Вам предлагают потрясающую ромовую бабу; Вы же, вместо того чтобы съесть, посылаете ее мне. Вот как я все это себе представляю. Как подарок, понимаете? Прекрасный, щедрый и желанный дар любви. Но Вы вовсе не обязаны его делать, ибо у Вас все права съесть Вашу ромовую бабу. А я даже буду испытывать угрызения совести, чувство вины, если Вы всякий раз будете отдавать мне все кушанья. Возлюбленный мой, когда в следующий раз женщина будет Вас искушать, поддайтесь искушению, приведите ее на Вабансию, если Вам это доставит удовольствие. Ей-богу, не бойтесь меня огорчить. Мне только хотелось бы, чтобы ее не было, когда приеду я, и чтобы она не слишком глубоко проникла в Ваше сердце. В этом смысле Вам важнее скорее уберечь другую женщину от страданий по поводу того, что Вы ее бросили. Позаботьтесь только об этом. Я уже говорила: все сойдет, если только не повредит нашей любви.
Вот Вам рассуждение, почти столь же длинное, как «Око за око»{106}! Подвожу итог: в следующий раз можете спать с женщиной, если Вам того хочется. И если на сей раз Вы подвергли себя воздержанию, я воспринимаю это как нежный дар любви. Подарок и продовольственное содержание – это ведь разное, не так ли? Никто не испытал бы благодарности, получив продовольственную посылку, которую ему должны. Вы же не должны мне ничего, что и делает подарок бесценным; но не следует вводить это в систему. И еще одно слово в связи с этим сюжетом, хотя, знаю, что едва ли в нем есть нужда: всегда говорите мне правду. Последнее мое слово: я Вас люблю.
Хорошо, что Вас заинтересовал номер «Политике». Попробуйте раздобыть всю книгу Руссе. А статью Мерло-Понти прочли? Это старый друг, мой самый старый друг. Я знаю его уже двадцать лет. Он славно поработал с нами и в «Т.М.», и на радио – везде. Как личность я не слишком его люблю, весной объясню почему{107}. Однако статья его хороша, он определяет нашу позицию по отношению к коммунизму. Вы ошиблись, а может, не Вы, а переводчик, относительно статьи Сартра: нет, он не был пьян, он только сказал, что не следует путать Гольбаха{108} с диалектическим материализмом. Наверное, это Вы были нетрезвы, дорогой мой? Кстати, Вы так никогда мне и не рассказали о судьбе того странного ликера, который мы купили из-за красивой бутылки. Кто-нибудь ее выпил? Может, Вы сами?
53. Четверг, 11 декабря 1947 г.
Нельсон, любовь моя.
Вы думаете, этот день Вы провели в Чикаго, вовсе нет, Вы его провели в этом доме. Вчера «добрый голубь из Ля Пуэз» принес Ваше последнее письмо, нечто вроде облачка отделилось от него, начало расти, расти и обрело Ваш облик, это были Вы, и я Вас уже не выпустила из рук. Мы снова испытали все, что было вместе прожито: пили кьянти в итальянском квартале, посещали тюрьму графства, восхищались андоррской колдуньей, слушали пластинки, ели ромовую бабу, пили виски, бродили по забытым улочкам. «Я не мог бы не встретить Вас», – сказали Вы однажды, и еще: «Никто Вас у меня не отнимет», «Вы дали мне счастье». Если достаточно было двух писем, чтобы воскресить Вас во плоти, что же произойдет, когда я коснусь Вас? Чтобы ничего не попортить, я не слишком часто открываю свой сейф, где хранятся слова, взгляды, улыбки, поцелуи – все, что тронуло меня до глубины души. Но сегодня я его открыла, прижала к себе все мои сокровища. И было так сладостно чувствовать Вас подле себя весь день, любовь моя.
Веселого Рождества желаю также и Вам, дорогой мой. Я так счастлива, что наша любовь помогла Вам лучше себя почувствовать. Пусть она принесет Вам, так же, как и мне, бесценное счастье. Вы говорите, что пора заняться путешествием. Ну так у меня здесь большая карта Америки. И уже два дня я ее с жадностью разглядываю. Да, я предпочла бы Мексику, но невозможно строить планы так загодя. Почти наверняка я приеду в марте, почти наверняка смогу остаться на пять месяцев. А как быть с деньгами? Чтобы их заработать, мне нужно пробыть в Нью-Йорке не меньше двух недель, и на месяц я еду в Лос-Анджелес. Остальное принадлежит Вам. Согласно нашим ресурсам и Вашим возможностям, недурно было бы вместе отправиться в прекрасное путешествие; меня вполне бы устроило проспать все это время, прижавшись к Вам, на Вабансии. Мне нечего больше добавить, кроме того, что я страстно жажду совместной жизни с Вами этой весной. Нельсон, нам есть чем заняться вместе, по-настоящему наш шанс мы еще не реализовали. Нам необходимо долго побыть мужем и женой. При одной этой мысли я расцветаю от радости. Я буду паинькой, дорогой мой, вот увидите, настоящей паинькой. Так что ничего не опасайтесь, одинокий Вы волчище.
За Бромфилда хвалю, а как обстоит дело с четырьмя другими лекциями? И к чему так суетиться по этому поводу, если Вам за это даже не платят? Вроде меня, стало быть, – из чистого удовольствия сотрясать воздух? Но мне-то только с Вами интересно болтать, а не со старыми идиотками – вот чего я понять не могу.
Просто поразительно, что вам, американцам, «За закрытыми дверями»{109} кажется скучной пьесой. В Париже она прошла с огромным успехом. Может, ваши актеры не на высоте? У нас актеры в самом деле потрясающие, а чтобы придать пьесе силу, актеры – самое главное.
