Текст книги "Трансатлантический роман. Письма к Нельсону Олгрену. 1947-1964"
Автор книги: Симона де Бовуар
сообщить о нарушении
Текущая страница: 16 (всего у книги 49 страниц)
Писать Вам письма уже не такое большое удовольствие, как прежде. Все время говорю себе: лучше я ему на словах скажу. И не надо никакой бумаги, ни чернил, ни «удобного самолета» между Вами и мной. Я счастлива. Каждое утро небо сияет синевой, и сердце тотчас начинает биться от счастья и любви. Скоро, открыв глаза, я увижу Вас, мой дорогой, увижу обращенное ко мне любимое крокодильское лицо с хитрым взглядом. Однажды Вы сказали, что я весьма странная жена, потому что подолгу не бываю дома и очень мало уделяю Вам от своей особы. Я-то считаю, что странность моя как супруги состоит как раз в том, что я всю себя отдаю и живу в нерасторжимом единстве с Вами, так близко, что Вы этого даже не замечаете. Иногда ведь Вы чувствуете меня внутри Вашего собственного существа. Точно так, как я чувствую Вас внутри себя. А на сей раз я решила явиться извне, чтобы Вы могли видеть меня, осязать, обнимать. О более верной, более любящей и более близкой жене и мечтать нельзя.
Я Вас люблю, муж мой.
Ваша Симона
82. Раматюель, понедельник. 19 апреля 1948 г.
Мой милый муж. Даже не ожидала, что Ваше письмо придет сегодня после обеда – почта работает лучше день ото дня. У нас здесь солнце, спокойная и приятная жизнь, и сам край, где я Вас жду и сближаюсь с Вами, просто чудесный. Никогда, с того самого момента, как я покинула нашу квартиру, я не чувствовала себя более счастливой. Я счастлива, когда просыпаюсь, счастлива, когда сплю, счастлива, когда продираюсь сквозь колючий кустарник, счастлива, когда читаю американские слова, счастлива, когда пишу свою книгу, когда греюсь на солнышке. Я Вас люблю.
Прежде чем лягу спать, хочу рассказать о последних маленьких событиях, которые сводятся к одному: мы ездили ужинать и провели ночь у владелицы театра, где играют теперь пьесу Сартра. (Мне сообщили, что в «Нью-Йорк тайме», число точно не знаю, была статья о ней.) Это весьма интересная и занятная женщина. В молодости она спала с кем попало, как настоящая шлюха, за деньги. Красоты была необыкновенной и сумела несколько раз удачно выйти замуж. В 25 лет, благодаря мужьям и любовникам, она считалась одной из самых богатых женщин Парижа. Во время войны она потеряла 200 миллионов (примерно миллион долларов!) в золоте и драгоценностях, которые она зарыла и потом не смогла найти, но почти не заметила этой потери. Сегодня, владея театром и богатым мужем, она в свои пятьдесят лет производит достаточно сильное впечатление. Никогда в жизни я не слыхала, чтобы женщина публично выражалась более резко и грубо. Сартр, которого никак не назовешь застенчивым девственником, становится пунцовым от ее речей. Поскольку ее «прекрасный» чудовищный дом находится неподалеку отсюда, в 30 милях, по очень красивой дороге, за нами прислали ее машину, которая стоит, по меньшей мере, тысячу долларов. В ее жилище, на редкость безвкусном, огромных размеров и невероятной роскоши (девять ванных комнат, двадцать спален), во время войны размещалось две сотни немецких солдат. Сама она упорно одевается в самые дорогие и самые нелепые туалеты, которые только можно найти в Париже. Она должна платить баснословные цены за эти гнусные шляпы и платья, как, впрочем, и за мебель, ковры и все остальное, не уступающее ее гардеробу в уродстве. Живет она вместе с сорокалетним мужем и старым любовником семидесяти пяти лет. Вечер был достаточно скучным: слишком много вина, слишком много деловых разговоров. Зато утром завтрак подали на солнечной террасе, нависающей над морем, и это было приятно. Муж и старик-любовник спали, и она на своем потрясающем помоечном языке, столь же естественном, сколь и отталкивающем, говорила нам с Сартром о любви и любовных связях, о мужчинах и деньгах. Мне она задавала такие вопросы, что я бы до ушей покраснела, если бы они для меня имели хоть малейший смысл. На самом деле, довольно печально наблюдать эту женщину, которая спала с таким количеством мужчин и при этом никогда никого из них не любила. Она даже понять не может, что есть разница между любовью и постелью. Я хочу сказать, что для нее плотская любовь никак не связана ни с сердцем, ни с душой, ни с разумом, да и вообще с любовью – настоящей, полноценной. По ее мнению, постель так редко доставляет удовольствие женщине, что мужчины и женщины со всей искренностью ненавидят друг друга, когда занимаются любовью. И я понимаю, что она хочет сказать. Женщине должно быть отвратительно ложиться в постель с человеком, к которому она не испытывает ни капли дружеских чувств, и делать это лишь ради денег или «забавы». Хотелось бы мне объяснить ей, что можно и любить мужчину, с которым спишь, любить всем сердцем, потому что физически ты наверху блаженства, и любить физически с тем большей силой, что тело твое в тот момент неотделимо от сердца. Когда я с Вами, то никогда не чувствую этой разницы между удовольствием и любовью, точно так же, как не чувствую разницы между телом и духом. Я просто женщина, которая желает Вас как единое целое. Отныне я представляю собой не что иное, как горячее, гордое, нетерпеливое и счастливое желание.
Ваша Симона
83. Раматюель, четверг, 22 апреля 1948 г.
Муж мой, мне нечего сказать, кроме того, что с нетерпением жду нашей встречи, и ожидание даже д ля меня становится непереносимым. Что-то наподобие болезни. Два дня льет как из ведра, но, наверно, этот дождь ничто по сравнению с теми, что на Юкатане. Не выхожу из дома, только читаю и пишу. Начинаю обдумывать роман, который хотелось бы написать, и еще пьесу, но это не сейчас. Не умею сразу делать несколько вещей, должна сначала окончить книгу о женщинах. Вероятно, пробуду здесь до самого конца, в Париж вернусь накануне отлета; здесь так пустынно, так спокойно. Приезжал муж моей русской подруги, который, я Вам писала, очень мне симпатичен. Ему тоже ужасно тут нравится после шумного делового Парижа. Мы его два дня везли из Сен-Тропеза по прекрасным диким местам. Пока ждала его в этом городишке, купила прелестное деревенское платье, синее с белым и красным, и еще модную блузку, сшитую из старинных платков, вот увидите. Купила все это для Гватемалы, где хочу выглядеть со вкусом одетой добропорядочной матроной. То платье я в первый раз надела, когда мы были в гостях у непристойной дамочки, которая решила, что оно куплено в очень дорогом парижском ателье. Я горда собой. Нельсон, я счастлива, но почти ничего не могу написать, слова кажутся такими ненужными и глупыми. Через две недели я буду лежать в Ваших объятиях. Я смогу говорить с Вами, действительно говорить, а что еще имеет значение?
Целую Вас крепко, бесценный и милый муж мой.
Ваша Симона
84. Раматюель, суббота. 24 апреля 1948 г.
Нельсон, муж мой любимый. Это мое последнее письмо, и думать об этом приятно. Когда Вы его получите, между Вами и мной останется лишь неделя. 4 мая пошлю Вам из Парижа телеграмму, чтобы подтвердить, что все хорошо, что самолет действительно вылетает вечером, и т. д. Из Нью-Йорка позвоню, чтобы уточнить, в котором часу буду в Чикаго. Пожалуйста, ждите меня дома, как в прошлый раз, если только Вам не вздумается явиться в аэропорт, как год назад. Сдается мне, что наша встреча в сентябре на Вабансии имела гораздо лучший результат, чем если бы мы последовали Вашему предложению отправиться в зоопарк. Разве я не права? Когда я буду звонить из Нью-Йорка, скажите мне, что Вы решили. Лично я мечтаю сама взобраться по Вашей лестнице и упасть в Ваши объятия, чтобы никого вокруг при этом не было и чтобы это происходило в нашем доме.
Я везу Вам замечательный подарок. Непристойная сартровская директриса в сопровождении нового мужа и старого любовника явилась в своем чудовищно длинном автомобиле пообедать вместе с нами. Недовольная нашим дешевым отелем, она и еду сочла отвратительной, и, соответственно, все остальное. Однако мы решили не тратить время на то, чтобы снова ехать в ее безобразный, пошлый, роскошный дом. А поскольку именно она хотела видеть Сартра «по делам» (что означает: она хотела его надуть и облапошить, и ей, безусловно, это удастся, потому что уважает она деньги, а не его, и в этом деле кое-что понимает), она же вынуждена была и уступить. Было довольно смешно. Право же, она – феномен. Каков язык! Без всяких экивоков она описала, что и как именно делала сегодня утром в постели с мужем, и как это было несколько лет назад с другими любовниками. И все в таком же роде.
Но речь не об этом, она принесла мне потрясающий халат, и я тотчас же решила, что Вы в нем будете отлично выглядеть! Это мужской халат, арабский кафтан из бархата в зеленую и белую полоску. Вам будете нем хорошо, уверена. Только надо обязательно позаботиться о поясе, потому что халат распахивается на обе стороны и открывает ноги, бедра, и выше. На пароходе было бы неприличным демонстрировать такое обилие плоти. Надеюсь, что он Вам понравится. Вскорости я также подарю Вам обувь для Северного полюса и одежду для тропиков.
Спокойной ночи, милый. У меня превосходное настроение. Чтобы отпраздновать, я выпила порядочно коньяку (отпраздновать мой приезд через две недели). Дождь кончился, и, взяв напрокат машину, мы совершили прекрасную прогулку по дивным деревушкам, холмам и всем тем местам, по которым я ходила своими уставшими ногами десять лет назад: Вы знаете, что я способна была пройти пешком 30 миль за день. Теперь же я радовалась возможности комфортабельно объехать все эти красивые дороги, вспомнить прежние времена и осознать, что сейчас мне лучше, чем даже тогда. Я стала моложе от Вашей любви. Какой край! Мы обязательно побываем здесь вместе. Допишу завтра, иду спать.
Воскресенье
Солнце сияет, день – лучезарный. Работала над своей книгой в саду, вдыхая аромат цветущего апельсинового дерева, любуясь морем, а после обеда гуляла по холмам. Мы здесь почти на острове, так как море окружает нас с трех сторон. Как я люблю сухие дикорастущие цветы кустарников, а также лес, общую панораму, маленькие деревни, короче, все, что здесь! Останусь еще на два-три дня, потом мы совершим небольшое путешествие вдоль побережья – до итальянской границы, затем – Париж, и… «удобный самолет» заберет меня к Вам. Будем надеяться, что он не разобьется. Если же он это сделает, я слегка рассержусь, но умру с мыслью, что все же стоило рискнуть, ради того чтобы мы встретились. Милый, через две недели на Вабансии, а через три, в тот же час – на борту нашего парохода, и поплывем по Миссисипи. Какое странное чувство, все так далеко и так рядом. Отныне и на долгое время я в последний раз целую Вас на бумаге, мой дорогой.
Люблю Вас больше, чем когда бы то ни было, и навеки.
Ваша Симона
Симона де Бовуар в Соединенных Штатах.
Симона де Бовуар должна была отправиться с Олгреном в трехмесячное путешествие, однако незадолго до ее отъезда, поскольку планы Сартра изменились, она вынуждена пересмотреть и свои, поэтому решает ограничиться двумя месяцами, но выжидает, чтобы сообщить об этом Олгрену лично. На этот раз полет (через Исландию и Лабрадор) проходит без приключений. В Цинциннати Симона де Бовуар и Олгрен садятся на колесный пароход и спускаются по Миссисипи до Нового Орлеана; отсюда они переезжают на Юкатан, потом в Гватемалу и возвращаются в Мехико.
«Я еще не поднимала вопрос о моем возвращении; у меня душа не лежала сделать это сразу по прибытии, а в последующие недели – не хватило духу. И с каждым днем это становилось все необходимей и все труднее сделать. Во время долгого автобусного переезда между Мехико и Морельей я объявила Олгрену с принужденной развязностью, что должна вернуться в Париж 14 июля. „Ну что ж“, – сказал он». Несколькими днями позже Олгрен заявляет, что Мексика и путешествия ему надоели, демонстрирует дурное настроение, дуется. Они все же посещают еще несколько городов, прежде чем вернуться в Нью-Йорк, где они останавливаются в «Brittany». Олгрен ведет себя враждебно, он мрачен и неприятен. «Однажды вечером мы пошли ужинать в таверну на открытом воздухе в самом сердце Центрального парка, потом спустились послушать джаз в кафе „Сосайети“, и он вел себя особенно неприветливо. „Я могу уехать хоть завтра“, – сказала я; мы обменялись несколькими фразами, и он сказал мне порывисто: „Я готов жениться на Вас немедленно“. Я поняла, что больше никогда не смогу таить зла против него: во всем была виновата я одна. Я оставила его 14 июля, неуверенная, что когда-нибудь увижу вновь»{166}.
85. Четверг, ночь, 15 июля 1948 г.
Итак, Нельсон, снова мое такси отъехало, в последний раз я увидела Ваше лицо, а чуть позже в последний раз услышала Ваш голос, сердце мое погружено в печаль, в ушах – отзвуки Вашей любви. О, мой милый, любимый, так тяжко об этом писать, я все еще не могу поверить, ни осознать, что снова увижу Вас не раньше, чем через год, по меньшей мере, через год, – сказали вы, а когда пишешь, как раз и начинаешь понимать.
Стефа ждала меня на Мэдисон, мы мирно побеседовали. Потом я Вам звонила из аэропорта. Последовали два долгих часа, скоротать которые мне помогла одна очень милая журналистка. Однако она не смогла уберечь меня от мерзких фашиствующих репортеров. С последними я вела себя до такой степени грубо, что они сочли – я точно коммунистка. Мы с ней поговорили, выпили апельсинового сока, и в конце концов самолет взлетел. Скверная погода вынудила нас лететь кружным путем, через Азорские острова, но, в общем, полет был недолгим: десять часов до Азорских, час на посадку, потом еще шесть часов до Парижа. Я выпила немного виски и прочитала все взятые с собой книжки. Относительно рекомендованного Стефой Ивлина Во Вы оказались совершенно правы, это жуткая чушь. Зато два забавных детектива мне понравились. Могу собой гордиться, ибо в продолжение всего пути я не пролила ни слезинки: во-первых, все было выплакано заранее, а во-вторых, Вы ведь подтвердили, что я остаюсь Вашей женой и каждое прощание сулит новую встречу, а Вам я верю. Всю долгую и почти не прекращавшуюся ночь полета я вспоминала. Вспоминала обо всем: о голубых страничках, о розовых, серых, даже пурпурных. Прекрасно было все, даже ночные слезы, потому что и долгое, глубокое счастье, и легкие облачка печали и уныния – это любовь.
В Париже – ужасно. Поскольку бастует радио, мы думали вначале, что нам не удастся приземлиться. Потом все же сели. Но бастовала также и таможня, что, с одной стороны, как будто облегчало ситуацию. При этом пустынный аэропорт без единого самолета на земле, кроме нашего, без единого человека, кроме нас, источал запах смерти. В праздничный день 14 июля Париж выглядел бедным, мрачным, покинутым, тягостным. В отеле моем мне дали другую комнату, уже не розовую, а круглую. Как же он мне осточертел своей грязью и затхлостью! Надо было снова привыкать к Франции, к Сартру, друзьям, к «Тан модерн», газетам, журналам, ко всему. Нельсон, когда-нибудь я сумею Вам лучше объяснить положение вещей, но поверьте, что не ради удовольствия, не ради очарования этого города или чего-либо в том же духе должна я здесь оставаться. Просто по-другому невозможно – верьте, прошу Вас. Я все Вам объясню сегодня же вечером, а пока примите на слово. Если бы счастье мне улыбнулось и я смогла бы остаться с Вами, видит Бог, я бы это сделала. В определенном смысле Париж сейчас мне ненавистен, я чувствую себя в нем зябко и неуютно. Первые два дня прошли в разговорах, в сборе информации о событиях прошедших месяцев, в беготне по парикмахерским, портным и прочее. Я с Вами простилась, в самом деле? Не может быть. Расставание было столь стремительным, а потом восемнадцать часов полета, и казалось, что Вы так близко, все так близко, что я не верю, не могу поверить. Будут скверные дни, ноя не стану противиться, потому что счастье, которое Вы мне подарили, может быть оплачено болью и тоской, и все же оно стоит того.
«На бризоли слишком много соли»{167} печатается и выйдет скоро в «Тан модерн». Все, кто читал – машинистка, секретарь и Сартр, – в восхищении. Сартр просит прощения за то, что почти украл одну из Ваших фраз для романа, который сейчас пишет, и благодарит Вас за трубку. Завтра у меня встреча с издателем по поводу Вашей книги{168}. Хочу опубликовать ее во Франции, множество людей разделяет мой восторг по ее поводу. Задерживаться в Париже не хочу, собираюсь на Юг или в Северную Африку, чтобы спокойно поработать пару месяцев. Должна помочь Сартру в экранизации «Грязных рук» и продолжить свою книгу о женщинах. Адрес сообщу по телеграфу, а пока продолжайте писать сюда.
Нельсон, мне слишком много нужно Вам сказать: я так счастлива, любовь переполняет сердце. Я не смею говорить об этом слишком громко, чтобы Вы не чувствовали себя «связанным по рукам и ногам», я этого не хочу, да и как я смогла бы это сделать? Если Вы перестанете меня любить, так, значит, так тому и быть. Все равно я не смогу этому помешать. Если решите больше со мной не видеться, я и это приму. Нет, Нельсон, никогда я не стану требовать от Вас ничего серьезного без Вашего на то согласия. Одна надежда, что какое-то время Вы еще будете меня любить, ибо я люблю Вас больше, чем когда бы то ни было, никогда так не любила. О, Нельсон, да. Я Вас люблю!
Ваша Симона
Олгрен отвечает с нежностью, он как будто больше не сердится за их досрочное расставание. Два дня он бегает по Нью-Йорку: встречается с бывшими друзьями-коммунистами, со своим агентом, с издателями, играет в покер. В четверг 15 июля возвращается к себе домой в Чикаго, где садится за работу: нужно внести сокращения в роман «Утро не настанет».
86. Суббота, 12 июля 1948 г.
Любовь моя, Нельсон. Трудно подниматься по утрам, самый скверный момент суток. Но вот я уже и встала, надо идти обедать с Райтом и Сартром. Дик согласен с нами, что Мексика – сумрачная страна. Три месяца он прожил в Куернаваке (помните этот городок, где наша комната нависала над площадью, так что можно было прямо из окна делать покупки). В США все обещали ему, что Мексика ему понравится, так как там нет расовой дискриминации. Однако он не смог вынести тамошней нищеты. Теперь купается в радости, оттого что раздобыл себе квартиру рядом с «Де Маго».
Когда я надеваю мексиканские блузы или провансальскую юбку в голубых цветах, квартал приходит в состояние шока. Меня тут считают помешанной, особенно принимая во внимание холод и дожди. Моя русская подруга в восторге от белой курточки с пестрым узором, а подруга скульптора – от ткани. Ее, правда, через десять минут украли прямо в почтовом отделении, отчего она, бедняжка, у которой почти нечего надеть, целый день проплакала. Тогда я подарила ей одно мое собственное платье, а также мое серое пальто, и тут она снова заулыбалась. Париж в этот холод и сырость выглядит печально, ужасно печально. Конечно, едят здесь замечательно. Такое удовольствие снова обрести французскую кухню, но это ведь не главное, правда? Предполагаю, что сегодня Вы уже вернулись на Вабансию, дорогой. Приятно, должно быть, обнаружить дома подарки, которые Вы отправили почтой – книги, скатерть, одеяло, занавески, – и кое-какие сувениры от Вашей жены? Сознайтесь, Вас распирает от удовольствия снова оказаться дома. Работайте хорошенько, любовь моя.
Молодой и дружески настроенный издатель, которому так понравились Ваши писания, ходатайствовал перед «Пре о Клерк» (издатель Мэлаке); им как будто бы принадлежат права. Вы не помните, подписывали ли контракте «Пре о Клерк»? Не мог бы Ваш агент заняться этим делом? Я сама пойду туда в понедельник, дабы прояснить эту ситуацию с контрактом. Они не должны оставлять за собой книгу, если не собираются ее публиковать.
Дик Райт просветил меня относительно разнообразия реакций на мою «Америку изо дня вдень». Они преимущественно положительные, хотя есть и страшно возмущенные. Например, Дороти Н. пишет: «Вы читали, что написала про нас С. де Б.! Думаю, надо ей простить!» А здесь скорее успех, и я довольна. Один молодой чернокожий писатель просит разрешения перевести ее на английский. Я подумаю.
В Париже никаких особенных новостей нет. В старинных погребках открываются новые «экзистенциалистские» кабаре. В одном из них дают симпатичное представление: четверо молодых певцов{169}, одетых по моде 1900 года, в длинных кальсонах и шляпах с высокими тульями, исполняют старые дурацкие куплеты Их пение, мимика, юмор, сам репертуар – первоклассны Жене по-прежнему боится оказаться в тюрьме. Джакометти как каторжный трудится над своими прекрасными и странными статуэтками. Русская подруга потихоньку поправляется и в середине октября надеется снова начать играть в «Мухах». Сестрица моя продолжает писать скверные картины и радоваться им. Я же пока никак не могу приняться за работу, слишком много мелких дел навалилось: с людьми надо повидаться, номера «Тан модерн» наверстать, ответить на накопившиеся письма. И потом, очень трудно войти в колею. Я еще слишком выбита из нее и не способна остаться наедине с чистым листом бумаги, не в состоянии сосредоточиться. Дух мой витает в Гватемале, на Вабансии или в Нью-Йорке, я слишком скучаю без Вас. Как бы то ни было, в пятницу мы с Сартром уезжаем, поселимся где-нибудь в Северной Африке и два месяца вдали от всего будем работать не покладая рук.
Письмо получилось беспредметное, все представляется мне ирреальным. Реальность же существует где-то позади, далеко, это наша любовь, наша жизнь. Чувствую горячую Вашу грудь возле своей, и даже представить не могу, что снова должна Вам писать.
Понедельник
Нельсон, любимый, Ваше письмо, которого я не ожидала так скоро, возвратило миру его реальность, я снова начинаю Вас ждать. Держу пари, что отныне ко мне вернется способность подниматься утром и работать. Многое мне понравилось в Вашем письме, можно даже сказать почти все, но какая жалость с этой посылкой из Гватемалы! Может быть, она пропала не окончательно? Ведь от Стефы до меня пакет шел целую вечность, и все же пришел. Мне так хочется, чтобы у Вас было одеяло и занавески. Здесь постоянно дождь, холод, пасмурно. Вчера в «Тан модерн» было собрание. Мы готовим специальный номер, посвященный испанским беженцам, а следующий – немецкий – обещает быть весьма интересным. «Провозвестник гнева» опубликован (в отрывках), теперь следует ждать возмущенного послания автора. Безумная новелла под названием «На бризоли слишком много соли» выйдет в сентябре. Впрочем, Сартр, который от нее без ума, считает название не слишком удачным. Есть ли у Вас что другое на уме?
Чтобы вернуться к моей работе, я прочла половину уже написанного про женщин. Неужели это я написала? Это как будто совершенно чужой текст; часть уже опубликована в «T. М.», и напечатанное как бы уже никакого отношения ко мне не имеет. Такое же, как у Вас, чувство ирреальности властвует надо мной. Прежнее мое «я» от меня ускользает. Знаю, что как-то выпутаюсь из этой ситуации, чтобы продолжить книгу, но доведу ли я ее до конца? Зачем Вам было так меня расстраивать, злой Вы человек?
До свидания, дорогой. Только что в «Де Маго» вошел Жене, мы с Сартром собираемся вместе с ним обедать. Остальное отложим до завтра. Пожалуйста, пишите следующее письмо в Алжир до востребования. До свидания, любовь моя, люблю Вас.
Ваша Симона
87. Понедельник, ночь, 19 июля 1948 г.
Нельсон, драгоценная моя любовь. Получила нежное, спокойное и любящее письмо. Многие мне говорили: «Какое у Вас сегодня счастливое лицо!» Да. Уже полночь, а я ни в одном глазу. Выпила каплю джина с грейпфрутовым соком (виски здесь нет) и перед сном хочу Вас поцеловать. Дорогой мой, от африканца, подарившего мне сумку из крокодиловой кожи, я получила в подарок также два больших одеяла, одно отдаю Вам, поскольку гватемальское пропало. Конечно, с тем не сравнить, но и это неплохое. Отошлю, как только смогу, хотя терпеть не могу паковать посылки.
Жене похвалил мой наряд, облик, последнюю книжку, а кончил тем, что занял у меня денег. У него – новый молодой любовник, новая пьеса в работе, сам же он абсолютно не меняется, как и большинство людей. Попрощалась с моей русской подругой, она поехала в деревню – отдыхать. У нее теперь новая беда: через два месяца она возобновляет свою роль в «Мухах» и уже сейчас не находит себе места. Бьюсь об заклад, что после первых же репетиций она сляжет и не сможет играть. Напрасно я пыталась ее убедить, что перед возвращением на сцену ей необходим, по крайней мере, год покоя. Она рвется в бой, ей не терпится узнать как можно раньше, ждет ли ее провал. Глупость, но никто не в силах на нее повлиять.
Ужинала вчера с ее мужем Бостом, молодым автором «Последнего из ремесел». На Монмартре раскинулась большая праздничная ярмарка, и в серый, унылый вечер от всех этих фокусников, лотерей, волшебных караванов и американских горок исходила такая грусть, что и я затосковала. С этим молодым человеком, Бос-том, у меня до нашего с Вами знакомства был многолетний роман, который в прошлом году по возвращении из Нью-Йорка я прекратила по причине, Вам известной. Вся эта история потеряла былую значимость, так же как и ее прекращение, поэтому ни слова Вам об этом не сказала. Мы с ним остались близкими друзьями, а вот в любовных делах человеком счастливым в настоящий момент его никак не назовешь: такая жена, как у него, это серьезное испытание для любовного чувства. Поэтому вечер наш был окрашен в меланхолические цвета. Когда я прекратила с ним отношения, он не рассердился. Знал, что я уже не люблю его, как прежде, и все же это было ему неприятно, и некоторая неловкость между нами оставалась. Я Вам об этом рассказываю, затем что Вы просили ставить Вас в известность обо всем, что происходит в шальной моей голове. А я кроме того хочу, чтобы Вы узнали меня как можно лучше.
Ради Вас я могла бы отказаться не только от очаровательного молодого человека – почти от всего на свете. Вы это знаете. Но я перестала бы быть той Симоной, что Вам нравится, если бы смогла отказаться от жизни с Сартром. В этом случае я оказалась бы последней дрянью, предательницей, эгоисткой. Хочу, чтобы Вы непременно это знали, вне зависимости от того, как решите Вы наше будущее: я не могу остаться жить с Вами вовсе не потому, что недостаточно Вас люблю. Больше того, я убеждена, что для меня расставание с Вами куда мучительней, чем для Вас, и Вы нужны мне неизмеримо больше, чем я Вам. Невозможно любить Вас, желать Вас больше, чем люблю и желаю я. И тосковать без Вас больше, чем я, тоже невозможно. Думаю, что Вы это знаете. Да будет Вам известно также и другое: пусть это отдает претенциозностью, но Сартр действительно не может без меня обойтись. Внутри у него – все смута и смятение, а я – единственный его настоящий друг, единственный, кто его понимает, ему помогает, с ним работает и несет ему покой и душевное равновесие. А он вот уже почти двадцать лет все делает для меня, помогает мне жить, обрести самое себя, многим жертвуя ради этого. Лишь последние четыре-пять лет у меня появилась реальная возможность отплатить ему добром за все сделанное, в свою очередь, помочь ему, как он помог мне. Никогда я не смогла бы бросить его. Оставлять на какое-то более или менее длительное время – да, но не навсегда, чтобы связать свою жизнь с кем-то другим. Мне неприятно возвращаться к этой теме. Знаю, что рискую, рискую потерять Вас, и прекрасно знаю, что значило бы д ля меня – потерять Вас. Вы должны понять, Нельсон. А я должна быть уверена, что Вы действительно понимаете истинное положение вещей: великим счастьем для меня было бы денно и нощно, до самой смерти оставаться с Вами – хоть в Чикаго, хоть в Париже, хоть в Чичикастенанго. Испытывать больше любви – плотской, сердечной, душевной, – чем я испытываю к Вам, невозможно. При этом я готова скорее умереть, чем причинить боль, непоправимое зло тому, кто столько сделал для моего счастья. Поверьте, мысль о смерти мне нестерпима; так вот, потерять Вас, даже подумать об этом так же невыносимо, как думать о смерти. Возможно, Вы подумаете: не слишком ли мудрено закручено. Но ведь я говорю о самом важном для меня – моей жизни и нашей любви, а просто об этом не скажешь. И раз уж Вы просили меня, что я думаю и что чувствую, то полное доверие, которое испытываю я к Вам, заставляет меня раскрыть Вам душу. Теперь пора спать, а прежде – нежный, нежный поцелуй.
Пятница
Мой дорогой, надеюсь, Вас не рассердила моя телеграмма. Сейчас все объясню. Если я вернулась в Париж в середине июля, то лишь оттого, что Сартру нужна была моя помощь: речь идет о киносценарии по его последней пьесе. Как я Вам уже говорила, я всегда помогаю ему, когда он об этом просит. И, кроме всего прочего, для меня побочные доходы, вроде диалогов и прочее – одна из реальных возможностей заработка, которого книги никак не дают. Однако во вторник продюсеры внезапно переменили свои намерения и после долгих споров и обсуждений решили, что сценарий – дело не срочное. Сартр в любом случае вынужден оставаться здесь из-за разных дел до начала работы над сценарием, если она вообще когда-нибудь начнется. Мучаясь угрызениями совести по поводу того, что заставил меня попусту вернуться, он в итоге предложил мне полететь в Чикаго, если я хочу: он дарит мне это путешествие. Вот так. Но я знала, что Вы собирались поработать, Вы мне говорили об этом в Нью-Йорке, – намерение, которое я в состоянии понять и одобрить. Поэтому я предполагала, что Вашим ответом будет нет. Но могла ли я сама отказаться от целого месяца жизни с Вами, предварительно Вас не спросив? И потом я подумала: зачем нам хитрить в наших отношениях? Он вовсе не обязан быть вежливым, – сказала я себе, – а я слишком уж застенчивой. Я была не права? Когда мне принесли Вашу телеграмму, я спросонья прочитала: «Работы не слишком много». И на одно мгновенье мне показалось, что это означает: «Приезжайте». Однако сразу же вслед за тем я разглядела: «Нет, слишком много работы», то есть тот самый ответ, которого и ждала. Работайте, мой дорогой. Я люблю то, что Вы делаете, и страстно желаю, чтобы Вы побыстрее закончили Вашу книгу: одной хорошей книгой станет больше Об одном лишь мечтаю: поработать когда-нибудь рядом с Вами, если представится такой случай. Не хочется, чтобы от нашей любви у Вас оставалось, как это случилось недавно в Нью-Йорке, ощущение рабочего простоя. Как было бы славно заполнять дни работой, а ночи – любовью. Я вполне на это способна. А может статься, и Вы откроете в себе тот же дар{170}.
И еще одна вещь, касающаяся нас. В прошлом году любовь каша развивалась в жанре безоблачного фильма и виделась в розовом свете – отлично! Ныне она превратилась в историю, столь же человечную, сколь и земную, что гораздо ценнее. Притом что мы сами не слишком сильно об этом заботились. Вы согласны со мной?
