Текст книги "Трансатлантический роман. Письма к Нельсону Олгрену. 1947-1964"
Автор книги: Симона де Бовуар
сообщить о нарушении
Текущая страница: 29 (всего у книги 49 страниц)
Ваша Симона
175. Гардая, суббота, 18 марта 1950 г.
Дорогой мой и достославный. Писать не тороплюсь, поскольку для Вабансии еще слишком рано, а для Лос-Анджелеса – уже слишком поздно. Однако мне многое нужно Вам рассказать! Прежде всего должна констатировать действенность моих внушений, которые намерена практиковать и в дальнейшем: милое письмо в Гардае, милое письмо в Алжире, оба пришли вовремя, и Вы сумели это организовать как нельзя лучше. Вы даже и представить себе не можете, голубчик, какой покой и радость приносит мне кусочек желтой бумаги, какой праздник в сердце вселяет как перед сном, так и при пробуждении. И Вы сами представляетесь излучающим свет, заставляя меня улыбаться от счастья. Будет просто замечательно, если Фрэнки Мэкин обретет новую жизнь на экране. Джон Гарфилд вроде бы подходит. Также с чувством удовлетворения отмечаю, что Вас не покинуло искусство мыть тарелки и полы, искусство, которое может оказаться полезным на берегу озера Мичиган, если вдруг мне надоест все делать самой.
Милый мой, я видела здесь такое неимоверное количество верблюдов, что решила не думать больше всякий раз о Вас, встречая
их. Я даже ела верблюда, по крайней мере, в гостинице мена пытались накормить сырой печенкой с подозрительным запахом. Затем, под видом телятины подали черное, жесткое и воняющее верблюдом мясо. Бедный Сартр не осмелился отказаться от блюда и меланхолически отведал печень; зато вчера мы оба наотрез отказались от якобы телятины. Описываемые события имеют место а Гардае. Ладно, попытаюсь упорядочить мой рассказ. Поскольку автобус отправлялся из Алжира в 5 утра, я тотчас же уснула. Долгая, но красивая дорога через горы привела нас в городок под названием Джельфа, где нам подали небезопасный обед. Несколько часов провела в маленьком грязном кафе за чтением и писанием писем Воздух был голубой и свежий, горячий и веселый, и я сразу же почувствовала себя прекрасно. Пересели в другой автобус, набитый арабами, следующий в Лагуат, оазис в самом сердце Сахары среди пальмовых рощ. Там целый день работала на большой террасе гостиницы, потом отправилась в Гардаю по дороге из песка и щебня – 200 миль по пустыне. В этом безводном и голом пространстве нередко встречаешь таких черных, иссушенных и сожженных солнцем арабов, которые Вам так нравились в Марракеше. Не имея постоянного жилища, они вместе с женами и детьми спят прямо на земле, а их верблюды и бараны в это время кормятся колючками, потом едут дальше, все вперед, нигде не задерживаясь подолгу. Вся жизнь в странствиях. Они гордятся тем, что не работают, хотя, в сущности, кочевье само по себе – нелегкая работа.
Жизнь в Гардае напоминает жизнь в Джербе – та же религия, те же крестьяне на своем клочке земли, кочевников нет. Сушь и бедность многих побуждают к отъезду в Алжир, где они становятся бакалейщиками, а дом их вместе с женами и место будущего погребения остаются здесь. Пять городов с населением примерно в 40 000 человек занимают обширную низину, окруженную невысокими горами, города красивые, похожи на Фес, с темными таинственными улочками. На горе минарет странного, варварского вида. Вокруг него – чахлые пальмовые рощи, огороды, колодцы, где, как на Искье, можно увидеть ослика, только здесь он не бегает по кругу, а ходит, без поводьев, по тропинке туда и обратно, постоянно издавая странные скрежещущие звуки. Если не считать верблюжатины на обед, гостиница с ее просторной традиционной террасой нам нравится. Климат несколько смущает: жаркое солнце с самою утра и вместе с тем холод в тени, и сильный свежий ветер, проникающий даже в самые солнечные места. Если я пытаюсь остаться на солнце, холодный ветер меня оттуда гонит, и эту каждодневную битву каждый вечер проигрываешь.
Напишите мне, пожалуйста, в Гао, А.О.Ф., до востребования. Пробуду там несколько дней, начиная с 5 апреля, позднее почту мне перешлют. Читаю сейчас во французском переводе последнюю книжку Генри Миллера «Сексус» – омерзительное занудство. Согласна, что находиться в постели с человеком, которого любишь, всякий раз ново, всякий раз прекрасно, описание же малейших подробностей того, как занимаются любовью другие люди, отнюдь не способствует интересу к этому делу. Ощущаешь лишь монотонность этой старой игры, как бы ни старался Генри Миллер ее разнообразить. И потом он так многословен, так болтлив, столько у него всякой чепухи, что надоедает безмерно.
Не лучше обстоит дело и с Хемингуэем в его книге об охоте «Зеленые холмы Африки» или что-то в этом роде. Охота у него становится таким же занудством, как у Миллера секс. Когда их читаешь, хочется только одного: никогда не охотиться, никогда не ложиться в постель. К тому же Хемингуэй уж чересчур собою упивается. Это, безусловно, худшая из его книг.
Нельсон, любовь моя, Вы не покидаете меня ни днем, ни ночью. Здесь у меня уйма времени для снов наяву, для приятных воспоминаний, и я постоянно возвращаюсь к нашим счастливым дням. Как чудесно думать, что через несколько месяцев все это вернется вновь! Передайте гнездышку на Вабансии, что я его люблю, буду целовать Вас и в кухне, и в спальне. Жду всем своим жадным сердцем.
Четверг
Дорогой мой мужчина в крахмальном воротничке. Очень удивилась, получив письмо из Нью-Йорка. Что же это за человек, с которым я связалась? Перестаньте играть в провинциальное простодушие, напишите, как подобает порядочному буржуазному мужу средних лет писать своей любящей буржуазной женушке, то есть расскажите, вместо того, чтобы бесконечно шутить и намекать{253}. С чего бы это вдруг явились Вы в смокинге в «Уолдорф Астория»? Пришлите фотографию «молодого провинциала в смокинге». Вы что, купили смокинг? И какие изменения в Вашем сердце произвел крахмальный воротничок? Теперь и сердце накрахмалено? Вы очень мило все написали. Благодарю и поздравляю. Если регулярность поступления моих писем нарушена, вспомните, что я нахожусь в глубинах пустыни, и не обвиняйте меня ни в лени, ни в забывчивости. Посетила все пять городов Гардаи, коричневые, белые и голубой, восхитительный при здешнем освещении. А что бы Вам совсем не понравилось, так это мухи, мириады мух. Не успевает ледяной ветер уничтожить одну мушиную армаду, как на следующий же день появляется новая, такая же большая. В настоящий момент они жрут меня, в то время как я еще пытаюсь здраво рассуждать. Имеются также и блохи. Сверх того, бедняга Сартр в первый же день подцепил особый вид насекомых, интимного свойства, он просто умирал от стыда, признаваясь в этом аптекарю, на что тот только улыбнулся: «Они здесь у всех» – и дал Сартру большую коробку порошка ДДТ, а его жена заявила, что сама она пользуется этим порошком утром и вечером, особенно, когда ездит в автобусе. Сартр засыпал ДДТ все – себя самого, комнату, пытался даже мух посыпать, но безуспешно. Свою комнату и себя я от этого запаха ограждаю, и буду продолжать. Гостиница упорствует в своем стремлении накормить меня верблюжатиной, я мешаю осуществлению их намерений, так как никакого мяса не ем вовсе.
Пятница
Сегодня с утра – большой базарный день, с верблюдами и всем остальным, как в Джербе. Я вспомнила Ваш дурацкий вид в арабском наряде и с симпатией смотрела на жесткие черные лица, которыми Вы так восхищались. Розовые и толстые крестьяне из долины ничего не говорили моему сердцу, а прекрасные сыновья пустыни – многое.
Прочла некоторые из тех маленьких книжек, что Вы мне прислали. Храните меня в Вашем сердце, ненаглядное мое сердечко.
Ваша Симона
176. Таманрассет, четверг, 30 марта 1950 г.
Дорогой мой. Нахожусь в таинственном сердце таинственного Ахаггара, стране черных гор и людей в голубых покрывалах, которые тщательно скрывают их черные рты. Страна и в самом деле чудесная, так же как и нелегкая дорога, которая сюда ведет. Из Гардаи, где уже себя чувствуешь вдали от всего, я уехала в прошлую субботу на рассвете. Огромное красное солнце вставало над горами, похожее на то, что мы видели выпрыгивающим из моря рядом с Габесом. В огромном грузовике с шофером-арабом, который перед выездом бесконечно долго молился Богу, мы в дискомфорте путешествуем впятером: одетая в белое монахиня, арабы и мы, все, тесно прижавшись друг к другу, на одном узком сидении. Переезд через Сахару занял целый день, два раза чуть не погибли, второй раз починка машины заняла не менее двух с половиной часов, и мы ждали под палящим солнцем, а арабы развели костер и готовили чай. На протяжении четырнадцати часов пути нам встретился лишь один бордж, то есть жалкое место, где можно найти воду и где можно присесть, чтобы перекусить взятой с собой провизией. Скучно не было ни минуты, пейзаж потрясающий – горы, скалы, песок – и непрестанно изменяющийся. Постоянным развлечением в пути было нечто, что называется дорогой, а, в сущности, представляет собой еле различимую в песках тропу, вне которой вести машину слишком трудно, так что следует тщательно ее придерживаться. Между тем, над ней трудится целая армия французов, на расстоянии 1000 км только и слышишь об этой дороге, которой никто не пользуется. Каждые 150 км одинокий солдат и шесть чернокожих вяло производят какие-то действия над этим нечто. Тогда следует остановиться, солдат предложит Вам выпить кофе под навесом и будет нервно говорить, как человек, открывающий рот лишь один раз в день, о других солдатах, об офицерах. Останавливаются также и в том случае, если, подобно судам, приветствующим встречных в океане, встречают другой грузовик, то есть один или, в лучшем случае, два раза в день.
Вечером неожиданно мы прибыли в сады некоего сказочного отеля, настоящего дворца в арабском стиле, с изумительными коврами, медными подносами, пальмовыми рощами и каскадными водопадами: это был Эль-Голеа, прекрасный оазис. Жена одного капитана, поклонника творчества Сартра и моего собственного, пригласила нас на восхитительный обед. Каким отдохновением была эта прекрасная еда и свежая вода, ибо в этих местах кроме цыпленка единственным блюдом является верблюжатина. И если не любишь верблюжатину, можешь помереть с голода. В понедельник в четыре часа утра отъезд в полной темноте. С нами отправилась толстенная негритянка, в точности такая, как Ваша приятельница из Нового Орлеана, которая качалась на стульях, чтобы лучше переварился завтрак. Эта наша спутница со всеми шутила и без всяких проблем мочилась у дороги, даже не пытаясь как-то скрыть эти свои действия от других. Зато для белой монахини означенные действия составляли серьезную проблему; она делала вид, что молится в стороне от всех. А потом исчезала за ближайшим кустиком. Негритянка эта, родом из Гардаи, вышла замуж за белого содержателя захудалого борджа, который уговорил ее снять паранджу Бросок в Ин-Салах, наполовину засыпанный песками, которые неутомимо приносит сюда ветер, и кончится тем, что они погребут город под собой. Он – красного цвета, а жители – черного. Это туареги, о которых я говорила в начале письма, задрапированные в темно-синюю ткань, причем у мужчин лица скрыты, а у женщин открыты; дамы обвешаны украшениями и прекрасны классической красотой, свойственной негритянкам. В оазисе вся работа лежит на них: и обработка земли, и подрезка деревьев. Все это они делают, не снимая серег и серебряных ожерелий. Пески – это потрясающе: представляете, целые холмы необыкновенно чистой окраски. В сумерках, восседая на таком холме за городом, я думала о Вас, мой дорогой, и сердце было полно любовью. Еще два дня предстоит нам следовать через мрачный Ахаггар, черную гряду, черную, как Ваша душа, черную, как уголь; дикие места, порою – красивые, часто тревожные. Страшная жара, обжигающий ветер, песок стоит в воздухе, миражи. Мы с Сартром остались в грузовике вдвоем, это куда приятней. Я прочла почти все маленькие книжки, что Вы мне прислали – большей частью они хорошие, – и ночевала у мужа негритянки в его захудалом бордже, от которого 250 км до ближайшего жилья. Один или два раза нам повстречался караван примерно в тридцать мегари, груженных дровами и бесчисленным количеством провизии, погонщиками были юные туареги, почти дети, которые проходят километров по 500 через Сахару. Часто наталкиваешься на скелеты мертвых верблюдов, павших от истощения.
Ладно, слишком долго пришлось бы писать Вам обо всем увиденном, дополню свой рассказ, когда будем бездельничать на мичиганском пляже. Но знайте, что все это настолько же грандиозно, насколько и опасно. Я видела машину, сгоревшую внезапно просто из-за жары, и случается, что люди умирают от жажды на просторах пустыни, где так трудно выжить. Вчера вечером прибыли в крохотную деревню, авиация использует ее для посадок при длительных перелетах, так что здесь есть хорошая гостиница, и пишу я Вам ранним утром, чтобы успеть отослать письмо с первым же рейсом. Пробуду здесь шесть дней, чтобы отдохнуть и поработать, потом полечу в Гао, так что продолжайте мне писать. Оценили Вы таманрассетскую любовь? Вот Вам ее целые тонны, тонны огромной любви из Сахары. Вам бы очень были к лицу синие одежды и вуаль на лицо, скрывающая рот и позволяющая видеть ужасные глаза; в сем обличье люблю Вас еще больше.
Любовь, любовь, любовь, любовь.
Ваша Симона
177. Таманрассет, 3 апреля 1950 г.
Мой далекий и нежный. Говорят, что завтра утром полетит самолет во Францию, поэтому спешу отправить Вам немножко любви, Давно не получала писем, в сущности, сюда почти не приходит почта. Может быть, будет в Гао. Прекрасно провела время в этом заброшенном, забытом, от всего далеком месте. Климат здесь чудесный, ибо хоть мы и в сердце Сахары, но находимся на возвышенности; пейзаж изумительный: черные скалы и белый песок. И туземцы нас веселят. Сам факт, что они живут в Таманрассете, заставляет этих французских мещан – офицеров, учителей, ученых – просто раздуваться от гордости, от гордости и в то же время от гнева, а все вместе помутило их разум. Они ненавидят друг друга, все двадцать человек, живущих в этой искусственной деревне, построенной французской армией десять лет назад; в жизни не видала таких лгунов с тех пор, как, помните, мы сидели однажды в «кафешке» «Палмер Хаус». Когда каждый знает, что другой лжет, какая удача напасть на свежего человека! Стоило нам рассказать им анекдот, услышанный за тысячу километров отсюда, как оказывается, им известно, кто его сочинил, и они хохочут во все горло, а потом сами рассказывают анекдот. Вообразите себе некоего ученого: ему сорок лет, из которых двадцать прожил в пустыне; глух, проделал 35 000 миль на спине мегари (что подтверждают свидетели), открыл произведения искусства давности в десять тысяч лет – живопись, наскальные гравюры, – организовал себе собственный музей и абсолютно все знает об этом регионе. В этой стране, которую ужасно трудно освоить, где так трудно жить, любая невозможная история оказывается истинной. Но он все-таки и привирает: как он тысячу раз умирал от жажды и т. д. Он пригласил меня на чай вместе с туарегскими женщинами, проститутками (замужние женщины живут далеко от этих мест), потрясающе одетыми в синее и увешанными украшениями с головы до ног. Однако еще удивительнее мужчины, прячущие лица под покрывалами, так что видны только темные их глаза. Арабы считают, что таким образом они скрывают свое уродство. Одна учительница, хорошо их знающая, попыталась сдернуть покрывало с одного из них: он сопротивлялся так отчаянно, как сопротивляется женщина, когда ее пытаются изнасиловать, и устоял. Традиционно они живут грабежом, воруя баранов, плоды урожая, деньги у этих глупых арабов-тружеников, а поскольку французские власти запретили им это занятие, они вообще ничего не делают. Знать полагает, что работа – это унижение, что это обязанность черных рабов, которых они себе добывают на юге. А их дело – волочиться за женщинами и спать. Этим все и ограничивается. А ведь они весьма грациозные, воспитанные утонченные мужчины, от соприкосновения с синими одеждами кожа их и белье тоже приобретают голубой оттенок, и чем интенсивней синий цвет, тем выше степень элегантности. Вам бы понравилась такая жизнь: спать да строить куры женщинам…
Сегодня вечером капитан ведет нас нанести визит коралю и королеве туарегов. Король вполне настоящий, под его властью 10000 душ. Есть одна загвоздка в этом деле: ученый и любезный лейтенант должны были нас сопровождать, однако учительница, прознав об этом, взревновала к ученому, а капитан рассердился на лейтенанта настолько, что запретил нам идти с ним. Капитан этот, надо сказать, человек всемогущий, от него зависит, получить или не получить разрешение на пребывание в городе, он контролирует автомобильное движение и все прочее. Поскольку каждый спешил предложить нам свои услуги в качестве проводника, свидание с королем едва не сорвалось. В конце концов капитан решил сам отвезти нас на своей машине. О, какая смешная драма! Два дня драмы! Вся эта часть Африки, включая Сахару, остается под военным контролем, так как эпоха кровавых сражений с европейцами, когда их всех перебили, – еще на всеобщей памяти. Здесь белые обращаются с местным населением прилично, ибо страна слишком бедна, чтобы речь могла идти о каких-либо поборах. Во Французской Западной Африке, куда я еду, все обстоит гораздо хуже. При гражданских губернаторах кучка белых обогащается, нещадно эксплуатируя бедных чернокожих.
О других прелестях расскажу Вам в следующий раз, теперь же довольствуйтесь прелестью моей упорной к Вам любви.
Ваша Симона
178. Гао, понедельник, 10 апреля 1950 г.
Дорогой и любимый. Писание писем становится бесполезным занятием, если никто почту не отправляет. В результате целая неделя прошла без возможности отослать Вам новые тонны африканской любви. Очень горячей любви, милый мой. Если уже в Меденине можно было спечься заживо, представьте себе, каково в Гао.
Сартр и я нанесли визит королю туарегов. Сопровождали нас все важные особы Таманрассета: учитель и его жена, капитан и его жена, ученый (дважды разведенный и без жены). Мы не забыли принести с собой чай и сахар, так как король подарками не брезгает. При феерическом свете луны возникло затерянное в самом сердце пустыни стойбище, дороги – никакой, машина просто ехала прямо, никуда не сворачивая. Ужин имел место не в шатре, просторном, очень чистом, сделанном из прекрасной кожи и окруженном живой изгородью, а снаружи, у огня, где мы пили чай. Женщина играла на единственной струне гибрида скрипки и барабана невыразительную музыку. Ученый подскочил, осыпанный искрами от гигантского факела в руках двух импозантных туарегов, причем свет был столь сильный, что он принялся фотографировать.
После приятного, свежего и продуваемого Таманрассета началось совсем новое приключение. Началось с того, что накануне отъезда я напилась до безобразия в компании двух симпатичных водителей грузовиков, пожелавших просветиться в области экзистенциализма! Чтобы отделаться от их расспросов, я просто с ними пила, и мы хохотали почти всю ночь до упаду. Среди других рассказов, достаточно фривольных, мне запомнились байки про их знакомого педераста, хозяина маленькой гостиницы в Сахаре, который от всех проезжих шоферов требует сексуального удовлетворения. Я уже спала, когда дверь моя открылась: явился подогретый алкоголем и разговорами хозяин, дабы «приятно продолжить вечер». Вне себя от ярости, я послала его ко всем чертям. Утром он принес мне апельсины, чтобы я не донесла его жене. В 5 часов утра я улетела крохотным самолетом. Прекрасно выглядела пустыня из самолета: то здесь, то там незаметно возникали пастбища с пасущимся скотом. Приземление прямо на стада, на птиц, на негров, на розовый песок и плоские серые воды Нигера было восхитительным. Здравствуй, вода! Но стоило нам поселиться в гостинице, как сразу же обескураживающие новости: из-за жары запрещены все перемещения, можно только летать на самолете; зимой же, когда вода в Нигере поднимается, можно путешествовать пароходом. Есть рынок, где встречаются туареги, чернокожие разных народностей, голые или в роскошных одеяниях негритянки. Есть берега реки, кишащие лодками, хижинами, туземцами, которые переходят реку вброд, девчонками и мальчишками, которые в ней плещутся нагишом, тут же стирают белье и готовят пищу, и все это интересно и занимательно. Но не дольше, чем на три дня. Увы, уже на второй день бедный Сартр подхватил ужасную лихорадку и слег, пригвожденный к постели. Все здесь принимают хинин, мы тоже. Я купила колониальный шлем и темные очки. На следующий день Сартру было так скверно, что он даже из комнаты не мог выйти, и мы пропустили самолет, который летает всего один раз в неделю. Теперь следующего надо ждать до следующей пятницы. Вообразите, девять дней в пекле Меденина! Спим на террасе и счастливы, когда дует свежий ветер и раскачивает кровати, как лодочки. День начинается в пять утра, это лучшее время для прогулок и для работы. С девяти часов нужно уходить в тень и в относительную прохладу комнат, жара неуклонно набирает силу, и это время сиесты. Позднее пытаюсь вернуться к работе, но с трудом, так как до 9-10 часов вечера дышать совершенно нечем. Положительное явление – сухость климата, здесь не потеешь, как в Марракеше. Знойный ветер забивает песком комнаты, кровати, шкафы. Тяжелая страна. Белые ее ненавидят, так же ненавидят они и негров, которые отвечают им взаимностью. Гостиничный врач рассказал мне занятные веши. Богатые люди раскармливают своих женщин как только можно; он знает одну даму, вес которой 250 килограммов, двигаться она совсем не может, что не мешает ей хохотать с утра до вечера. Муж страстно в нее влюблен и довольно часто приходит к ней постель в сопровождении четверых рабов, которые держат этого монстра в надлежащей позе. Что Вы об этом скажете? Другая дама страдает слоновьей болезнью, каждая грудь ее весит 60 фунтов, он сделал ей операцию по удалению. Он также показал мне фотографию молодого человека, вынужденного везти перед собой в тележке свои безмерно увеличенные половые органы. Его ему тоже предстояло прооперировать. Теперь он выглядит вполне нормально, нарожал кучу детей. Поразительно. Не говоря уже о бесчисленных проявлениях проказы (в самом городе до пятидесяти случаев), да плюс сифилис! Славный край! Да, Гао – город тяжелый и сухой: саманные хижины, деревьев мало и они сохнут, почва песчаная; зато множество изумительно красивых колибри, веселых, подвижных, красных и зеленых, просто брильянтики, да еще и симпатичные воробьи и восхитительные желтые птички, которых прозвали жандармами. А как наш Жандарм? А Вабансия? А зеленая фасоль? Кристина уже сняла коттедж возле озера? Примите ли Вы меня там, даже при грудях в 50 фунтов весом и с проваленным от проказы носом? После Гардаи ни одного письма. Теперь можете писать в Касабланку, Марокко, до востребования. Я остановлюсь там у сестры, и так бы хотелось получить письмо! Милый, так тяжко думать о Вас с такой любовью и быть так далеко, так далеко! Знаю, что меньше чем через три месяца буду вознаграждена и получу возможность любить Вас близко, так близко. Сберегите для меня свою любовь, люблю Вас бесконечно.
Ваша Симона
179. Бамако, понедельник, 17 апреля 1950 г.
Дорогой мой. Вполне можно было бы подумать, что я нахожусь в Юкатане: преобладает пламенеющий алый цвет в одеждах, роскошный темно-зеленый – у деревьев, и чудовищная влажная жара бросает Вас в пот в продолжение всего дня. Инфернальная страна в полном смысле этого слова. Вот Вам мой краткий отчет о прошедшей неделе. В Гао, где, конечно, тоже жарко, но сухо, я нашла в себе силы работать, а ночью – удовольствие спать под остывшим небом. Потом нам дали машину, и мы немного проехались по окрестностям и по деревням, жители которых перемещаются вместе со своими лачугами, по мере того как прибывает вода. Страшно опасные насекомые – термиты возводят свои жилища из грязи, и эти настоящие дома величиной с хижину и в форме старинного торта тянутся бесконечной чередой вдоль берегов Нигера. Особенно запомнилась мне вечерняя прогулка в пироге, сделанной из коры деревьев, когда огромное красное жгучее солнце как раз погружалось в серое низкое небо, а негры рыбачили с берега.
В пятницу рейс на Бобо-Диуласо. Вот бы Вы развлеклись, увидев меня в совершенно разобранном виде, я еле вытерпела, пришлось пожертвовать выпитым кофе. Среди некоторых туземцев этого дикого края еще бытует людоедство, мальчиков здесь учат убивать с помощью ядовитых шипов, а у девочек с наступлением половой зрелости хирургическим путем удаляют плеву. Все крестьянки работают нагишом, с обритой головой, под кожей у самых старых можно заметить украшения из слоновой кости, вживленные прямо в плоть. Если бы дать им возможность, юноши легко бы могли научиться и ездить на велосипеде, и водить машину, и читать, писать, заниматься политикой. Можно считать их более неотесанными, чем индейцы, но в каком-то смысле они гораздо способней. Бобо-Диуласо представляет собой соединение нескольких бывших деревень – грязь, вонь, но зрелище фантастическое. Повсюду живописные группы негритянок, демонстрирующих украшения и сложные прически, пестрые наряды, обнажающие плечи, а порою и грудь. Вокруг города бродит столько львов, что избавляются от них с помощью отравы; у богатых белых принято держать в доме львенка.
Пишу Вам из Бамако, место куда более европеизированное, хотя здесь только человек 200 европейцев, зато негры живут по-европейски, и это не так интересно. Но случаются занятные встречи, как, например, вчера – с огромным старым негром, профессором, украшенным красной ленточкой Почетного легиона, знак отличия, предназначенный лишь для особо отличившихся персон. У него любопытные этнографические очерки, он лет сорок преподавал. Когда он был просто маленьким туземцем, английские солдаты сожгли его деревню в джунглях, женщины и дети разбежались, а другие солдаты, французы, увели детей в качестве заложников. Один сержант выучил его французскому языку, и убийцы его родителей воспитали сироту. Подозреваю, что к признательности его примешана значительная доля ненависти. Сам бы он предпочел остаться у себя в деревне, охотиться на диких зверей и ничего не знать.
Я заказала такси, чтобы совершить большую поездку, все было заранее организовано, вот только такси не пришло. Ярость. Должно быть, трудно жить в таких условиях, не впадая в ярость против чернокожих; но, с другой стороны, может ли вообще тут находиться приличный человек из белых? Все белые, с кем довелось встречаться, ужасны, у них сознание рабовладельцев, они опасаются здешней мощной компартии, а негры по горло сыты колонизацией. Политика здесь – игра, столь же увлекательная, сколь и опасная{254}.
Мне захотелось узнать побольше о проказе, это к нашему ночному разговору на веранде в Вабансии. Я посетила деревню прокаженных, в действительности, больницу, где некоторые больные живут в хижинах вместе с семьей. Самые тяжелые лежат на кроватях в обшей палате, большинство же просто принимает лекарства, продолжая нормальную жизнь. Врач утверждает, что сейчас проказа очень хорошо лечится. Он показал мне фотографии больных до и после лечения, и хотя гарантий полного излечения нет, фотографии впечатляют. Во Французской Западной Африке насчитывается 200000 прокаженных, тысячи живут непосредственно в Бамако, что не слишком-то радует. Я видела больных собственными глазами. Неприятное зрелище. Увидеть, как закалывают свинью, и то лучше.
Куда более радостное впечатление произвел рынок, он даже лучше, чем у индейцев, благодаря веселым, говорливым негритянкам, восхитительно одетым и украшенным золотыми драгоценностями и хвостиками из волос. Я купила там множество занятных безделушек для моего борделя на Бюшри: оправленные в кожу страусиные яйца, экстравагантные кожаные сумки и прочее. Другим, но зловещим зрелищем были необычайного вида заключенные, которые строят зоосад для львов и змей: обнаженные, свирепого вида, лица и тела – в насечках. Лишь немногие из них сидят за банальное воровство, грабеж или убийство. Большинство же – за убийства ритуальные, так как вопреки строгому наказанию они по-прежнему практикуются в многочисленных деревнях, где детей живыми бросают на съедение крокодилам, старикам дают яд и пожирают их и т. д. Белые в таких местах не появляются.
Воскресенье. Дакар
Ужасная дикая Африка. С удовольствием приземлилась наконец в настоящем городе, Дакаре, впрочем, довольно уродливом, наполовину белом, наполовину черном, напоминающем о Вашей американской сегрегации нестаром Юге, правда, менее выраженной. Какое облегчение после Бамако, этого потного ада, снова видеть Атлантический океан, наслаждаться свежим бризом, спать под одеялом! Через два дня самолетом в Касабланку, там я надеюсь найти то, чего больше всего хочу, – письмо от Вас. Ненавижу оставаться в неведении, ничего не зная о Вас, ненавижу плохие сны. Из Касабланки Сартр отправится в Париж, а я совершу небольшое паломничество в Фес, в одиночестве, чтобы вспоминать и ожидать. Я жду, милый, жду Мичиганского озера, постели на Вабансии, рук Нельсона.
Знаете ли Вы «Великое проклятье» Александра Секстона, который был членом КП в Чикаго примерно в то же время, что и вы? На мой взгляд, отличная книга. Хотелось бы мне знать, что Вы о ней думаете, как, впрочем, и множество других вещей, касающихся Вас, любимейший мой во всех странах. Потного или свежего, люблю, люблю, люблю Вас, мой Нельсон.
Ваша Симона
180. Касабланка, среда, 3 мая 1950 г.
Нельсон, любовь моя. Наконец-то Ваше письмо из Чикаго, от 26 апреля, после целого месяца молчания… Конечно же, часть Вашей остроумной прозы затерялась где-то в Сахаре и теперь служит развлечением для негров, когда они жрут друг друга. Итак, Вы живете, как всегда, глупой и страшно занятой жизнью, но сверх того сведения о Вас не слишком обширны. Скажите мне, получили Вы или нет апрельский номер «Т.М.» с отрывком из Нельсона Олгрена в переводе Боста, Сартра и Бовуар под именем Гийонне? Хорош ли французский язык, по Вашему мнению? А как обстоит дело с домиком? Что Вы делали в Нью-Йорке при смокинге?
Идея сентиментального паломничества в Фес оказалась неудачной. Если бы почта пришла до поездки, путешествие могло бы показаться приятным, но оттого, как все было, просто сердце разрывалось. Я шла по улочкам, которые так нравились нам обоим, где вместе мы были счастливы, я слишком сильно желала Вас, чтобы получать удовольствие от чего бы то ни было. Я просто умирала от желания зарыдать. После Вашего письма я ожила. Узнайте же, что в Марокко горшки вот-вот исчезнут из-за Ваших американских кастрюль из белого металла. Арабы отдают им предпочтение перед своей тонкой и красивой керамикой.
