Текст книги "Трансатлантический роман. Письма к Нельсону Олгрену. 1947-1964"
Автор книги: Симона де Бовуар
сообщить о нарушении
Текущая страница: 31 (всего у книги 49 страниц)
Я так сильно люблю Вас, любовь моя.
Ваша Симона
190. Четверг, 22 июня 1950 г.
Дорогой мой. Так жарко и так душно, что я того и гляди расплавлюсь. Судя по Вашему последнему письму, Вам не терпится отдохнуть… Так знайте же, что очень скоро Вашим челюстям и ушам предстоит серьезно поработать. Все мои бумаги готовы; я не стану звонить, потому что терпеть не могу этот далекий голос, он слишком меня тревожит, а подобные потрясения возможно перенести лишь в Ваших объятьях. В воскресенье или в понедельник утром отправлю телеграмму, и во вторник 11-го буду на Вабансии, если сумею сделать все свои дела за один день. Вы очень поможете мне, милый, если попросите агентов приготовить деньги, так как для того, чтобы их собрать, боюсь, потребуется время. Деньги у Сартра я заняла только потому, что хочу купить себе наряды, а хорошие в США стоят дешевле, чем в Париже. Вовсе не потому, что боюсь, что мне не хватит виски и ромовых баб.
Сартр съездил во Франкфурт и встречался там с издателем, который ему сказал следующее: «Знаю, что Вы перевели замечательный роман Олгрена…» – на что Сартр скромно возразил: «Нет, я только выбрал хорошего переводчика». Этот тип сообщил ему, что печатает Ваш рассказ (о поляках и польских улицах) в иллюстрированном журнале, выходящем в Гамбурге. Вы в курсе? А известен Вам африканский роман Пола Боулза «Под кровом неба»? Этого Боулза я держала за убогого писателя, но, как говорят, эта книга – превосходная.
Так, значит, Вы с нами почти сравнялись: 58 утонувших в озере Мичиган студентов – недурно! Боюсь, как бы мне не наткнуться на труп, оказавшись в водах сего озера.
Надеюсь, что война не выйдет за пределы Кореи, что мой самолет не разобьется, что Ваше сердце будет таким же глупым и верным, как мое. Надеюсь вновь найти дорогу в Ваши руки. Напишу Вам еще только один раз, потом пошлю телеграмму, а потом появлюсь. Чувствую себя несколько безрассудной, и целую Вас безрассудно.
Ваша Симона
191. Суббота, 24 июня 1950 г.
Нельсон. Это последнее письмо, и мысль об этом сводит меня с ума. Работать больше не могу. Надеюсь, что, увидев Вас, я пойму, что вовсе не стоило так отравлять себе жизнь, и снова обрету работоспособность.
Вчера с кучей бумаг отправилась в американское посольство, где Вы так доблестно и достойно сражались. Когда консул спросил меня о мотивах моего отъезда, я ответила, что чувствую себя слишком молодой, чтобы вернуться к девственности, а единственный мужчина, с которым я готова лечь в постель, живет в Чикаго, на Уэст Вабансии. Он согласился, что в подобном случае мне действительно нужен американец, и добавил при этом, что их много и в посольстве. Я окинула этих американцев взглядом и сказала «Нет». Тогда он дал мне прочесть декларацию о моих обязанностях и подтверждении лояльности в отношении США, велел поднять правую руку и поклясться. Я выполнила. И наконец он решился: «Ладно, поезжайте». Вот как я выиграла мое собственное сражение в американском посольстве.
Только что провела час в обществе одного американского педераста, в которого влюблена Сорокина. Молодой, умный, немного педант, преподает в университете. По-своему он ее любит, хотя считает ужасной, слишком требовательной. Он меня позабавил, потому что у него с ней те же проблемы, которые стояли и передо мной десять лет назад: как исторгнуть ее из себя, когда все в ней уже осточертело, и пр. Возможно, его вышибут из университета, поскольку он отказался подписать «клятву в лояльности». Не кажется ли Вам, что Ваша страна становится невыносимой?
Как-то грустно, что Вы так мало пишете, на сердце у меня тоска. Неужели я встречусь действительно с Вами? С тем же Нельсоном, моим Нельсоном? Верю, что да, но не ощущаю, и чем ближе становлюсь, тем больше кажется мне невозможным повторение этого немыслимого счастья. Я вся в смятении и останусь в этом состоянии вплоть до того момента, когда Вы вернете мне уверенность в себе. Волнуют меня и события в Корее: а вдруг закроют границу?
Ладно, через десять дней никаких проблем уже не будет. Знаю и верю в это. Главное, что буду с Вами. Иду к Вам с любовью, огромной, как никогда.
Ваша Симона
Симона де Бовуар в Соединенных Штатах.
С июля по конец сентября Симона де Бовуар оставалась с Нельсоном Олгреном. И это была катастрофа. В июне вспыхивает война в Корее. Симона де Бовуар уезжает в беспокойстве, опасаясь, как бы не оказаться отрезанной от Франции, если конфликт примет более широкий размах. Хотя изменение тональности писем Олгрена в последние месяцы, их немногочисленность и краткость в какой-то степени подготовили ее к встрече, тем не менее она была глубоко потрясена оказанным ей приемом: очень грубо он объявляет, что не любит ее. Она провела тягостное лето в снятом Олгреном доме на озере Мичиган. Не умея как следует плавать, она однажды чуть не утонула. Угроза войны наполняет ее тревогой. Наталья Сорокина приезжает ее навестить, но ее присутствие страшно раздражает Олгрена – еще одна причина напряженности. Встретившись в Голливуде со своей бывшей женой, Олгрен хочет снова жениться на ней. Когда Симона де Бовуар покидает Чикаго, она думает, что никогда больше не увидит Олгрена.
192. Отель «Линкольн», Нью-Йорк, 30 сентября 1950 г.
Нельсон, мой дорогой и нежный друг Не успели Вы уйти, как подошел улыбающийся человек и передал мне этот прекрасный безумный цветок, двух птичек и любовь Нельсона. Все это едва не пустило насмарку мое достойное поведение, я поняла это как приказ «больше не плакать». На самом деле я пребываю скорее в состоянии сухой грусти, нежели холодной ярости, до последнего момента глаза мои оставались сухими, как копченая рыба, но вместо сердца появилось отвратительное сладковатое желе. В аэропорту я сидела полтора часа, так как туман мешал самолету из Лос-Анджелеса приземлиться. Вы хорошо сделали, что уехали: последнее ожидание показалось бы вечностью, и Вы также хорошо сделали, что меня проводили. Спасибо за цветок, данный мне в спутники, не говоря уже об остальном. Итак, прижав к себе пурпурный цветок, я ждала, притворяясь, что читаю детектив Макдональда. Потом мы взлетели. Полет прошел гладко, без тряски. Я не спала, продолжая делать вид, что читаю и продолжая лелеять Вас в глубине моего дурацкого сердца.
Нью-Йорк был очарователен: тепло, солнечно и пасмурно в одно и то же время. Какой роскошный город! Нечего было и думать о возвращении в «Британи», где я разорвала бы себе сердце. Я выбрала «Линкольн», где жила три года назад, не зная ни живой души на этом континенте и совершенно не подозревая, что в Чикаго окажусь в столь невероятной западне. Меня поселили точно в такой же комнате, чуть ближе к небу, но точно такой. Какое странное чувство – оказаться в далеком прошлом! Как и три года назад, я спустилась в парикмахерский салон, и опять ничто мне не помешало, – отель был как будто пуст. Я купила для Ольги авторучку (14 долларов). Вы были правы, когда дали мне столько денег: мне как раз хватило заплатить. И я ходила, бродила по городу, по Третьей авеню, которую мы с Вами исходили из конца в конец в последнюю ночь два года назад, ходила также вокруг «Британи» и всюду встречала Вас, все возвращалось в памяти моей. Погуляла в Вашингтон-парк, где находится теперь что-то вроде блошиного рынка и продают по дешевке картины. Из автобуса на Пятой авеню наблюдала, как на Нью-Йорк опускается ночь.
Сейчас 21 час, я съела лишь маленький бутерброд, спала последний раз на Вабансии и совершенно без сил. Пишу Вам из моего номера, попивая Ваш виски, но так рано лечь не могу. Вокруг меня – Нью-Йорк, позади меня – наше лето. Спущусь и еще похожу, вспоминая о нем, до полного изнеможения.
Мне не грустно. Скорее ужасно скучно, мысли витают где-то далеко, и я не могу поверить, что отныне Вы будете так далеко, так далеко, Вы, кто был рядом только что. Прежде чем уехать, хочу сказать Вам только две вещи, чтобы больше никогда к этому не возвращаться, даю слово. Первое – это моя надежда когда-нибудь увидеть Вас снова. Я этого хочу, мне это необходимо. А между тем, вспомните, прошу Вас, что никогда я не просила о встрече с вами, не из гордости, когда дело касается Вас, ее у меня нет, как Вы знаете, а потому что наша встреча имеет смысл лишь в том случае, если Вы ее желаете. Следовательно, я буду ждать. Когда Вы этого захотите, скажите. Я не собираюсь делать из этого заключения, что Вы снова меня полюбили, ни даже что Вы захотели со мной спать, нас это совершенно не обяжет оставаться вместе на долгое время – только столько и только тогда, когда у Вас будет желание. Про себя скажу, что я всегда буду хотеть, чтобы Вы меня об этом попросили. Нет, я не могу поверить, что мы больше не увидимся. Я потеряла Вашу любовь, пусть так, и это больно, но Вас, Вас-то я не могу потерять. В любом случае, Вы щедро одарили меня, Нельсон, и все, что Вы дали мне, так усвоено, что Вы не можете забрать этого назад. Ваша нежность, Ваша дружба были для меня такой ценностью, что при одном воспоминании о Вас я чувствую себя согретой, счастливой и бесконечно благодарной. Надеюсь, что эта нежность и эта дружба никогда меня не покинут, никогда. Что до меня, то я так Вас люблю (обескураживающее признание, которого я стыжусь, но абсолютно искреннее), как любила в тот момент, когда приземлилась в Ваших обманувших руках, то есть всем моим существом, всем идиотским своим сердцем. И я не могу любить Вас меньше. Пусть это Вас никак не стесняет, милый, не превращайте нашу переписку в повинность, пишите только тогда, когда сердце Вам подсказывает, но сознавая, что каждое Ваше письмо составит мое счастье.
Ладно, все слова кажутся ничтожными. Вы для меня так близки, так близки, позвольте же и мне приблизиться к Вам. Позвольте мне, как когда-то, позвольте мне быть, в моем собственном сердце, и навсегда
Вашей Симоны
193. Среда. 4 октября 1950 г.
Мой дорогой Нельсон. С каким волнением представляю себе, что это письмо, доставленное безумным почтальоном, будет ждать в ящике, который я имела привычку открывать сама, чтобы забрать свою почту. Все остается бесконечно близким, хотя мне известно, насколько все далеко. Пассажиров до Франции нет вовсе так что в большом аэропортовском автобусе я была одна, а в самолете – не больше десяти человек. Американский мальчик в соседнем ряду мучился морской болезнью в продолжение всех шестнадцати часов полета. Нам подали прекрасный обед с шампанским. Посадка была на Ньюфаундленде, очень неудачная, а потом прямо до Парижа, при прекрасной погоде и полном отсутствии ночи. Париж кажется несколько мрачным и серым после победоносного Нью-Йорка, однако он мил. Прилетела я в обеденное время, которое здесь почему-то считается временем ужина: 18 часов (у Вас 11), странно. Хотя я не сомкнула глаз ни на минуту, устала не слишком сильно. Сартр пригласил меня в хороший ресторан, и мы проговорили далеко за полночь. Он в восторге от сигар и красных лезвий и посылает Вам свой дружеский привет. Меня ждал приятный сюрприз: гаитянские маски и барабаны наконец-то прибыли{256}, не прошло и полутора лет. Наш маленький притон сразу стал походить на магазин редкостей, но красивый. Только и смогла я насладиться одной несчастной и короткой ночью, потому что, начиная с 8 часов утра, моя сестра стала звонить, требуя от меня встречи и огромной суммы денег. Зато они уезжают в Милан, как и надеялись. Для них это замечательно, и, поскольку они покидают Париж уже завтра, мне не придется часто видеть их в течение года. Что касается денег, то мне пришлось позвонить секретарю, это его компетенция. Он был страшно недоволен, так как оказалось, что мы с Сартром в данный момент одновременно оказались на мели. Сартр даже решил некоторым людям денег не давать, а другим давать меньше, чем обычно. Невероятная новость! Я в результате, спустя короткое время, обедаю вместе с сестрой и ее мужем и вручаю им требуемое состояние. Ко очень доволен виски и Вас благодарит, так же как и Бост, и оба выражают свои самые искренние чувства по отношению к жесткому парню из Мичигана. У всех все нормально. Бост и Сципион летом написали водевиль в четырех действиях, такой смешной, как они считают, что они не в состоянии вслух его читать, потому что начинают хохотать как сумасшедшие; Ольга же, в свою очередь, слыша их, начинала смеяться и падать со стула. Они очень надеются разбогатеть. Сатира секретаря издана и имеет успех. Вы знаете, что в ней он поднимает на смех литературу в форме некоего абстрактного произведения, составленного из «чистых знаков» подобного свойства: |||, и с радостью получает поздравительные письма, «составленные» так же на трех страницах:
Дорогой мистер Ко,
Ваш 
«Чужая кровь» прошла в Германии на радио. Это долгая двухчасовая передача, тщательно подготовленная одной симпатичной женщиной. Я очень рада, что она состоялась; в передаче используются пластинки и документы времени, думаю, что это должно дать отличный результат. «Лишние рты» тоже выходят на радио. Само собой разумеется, что я завалена письмами.
В детстве моем это было бы начало школьного года, время опавших листьев и восхитительных ароматов. В обретении себя на своей почве, в неповторимости своего «я» нет ничего удивительного, когда возвращаешься с огромного Вашего континента. В Чикаго, в Нью-Йорке я чувствовала себя потерянной, не идентичной себе самой. Здесь я снова я, как есть я, что на самом деле не так уж и важно в масштабах мира, но создает все же ощущение некоторого комфорта. Здесь все Вас хвалят и как будто бы полюбили, и, следовательно, постоянство моих чувств к Вам может быть простительно, и, может быть, Вы, в сущности, не так уж отвратительны. Забудьте мои слезы, простите их мне, мой родной. Я вполне отдаю себе отчет в том, как они могут Вас раздражать и Вам докучать, зато мне они определенно принесли пользу, их поток смыл горечь, печаль, и теперь в сердце моем осталась только светлая нежность. Дивный цветок медленно увял над океаном, но двух птичек я в своей сумке сберегла Не забудьте, что я по-прежнему остаюсь вашим Инспектором и Помощником, и Вы должны регулярно присылать мне отчеты о птицах, белках, озере, доме и растительности. У меня чуть удар не случился, когда я открыла дверь на кухню: ни холодильника, ни колонки, ни раковины. Куда они могли подеваться? Я не могла поверить собственным глазам, глядя на оставшуюся жалкую кухонную утварь.
Это было прекрасное лето, Нельсон. Как мне хотелось бы сейчас прижаться щекой к плечу, которое служило мне Шамбалой! Будьте счастливы, милый и бесконечно дорогой.
Ваша Симона
194. Суббота, 7 октября 1950 г.
Мой дорогой и не такой уж противный. Было очень мило с Вашей стороны ответить так быстро, да еще и так наивно позвонить матери Вулфа. Но страдать от подобной тоски глупо, почти так же глупо, как женщине плакать. Я не желаю, чтобы из-за меня Вы испытывали хоть малейшую неприятность, дорогой мой, для меня это было бы страшным ударом. Пусть Вам будет хорошо, когда Вы думаете обо мне. Хотя, если честно признаться, мне приятно, что Вы растревожились из-за моего отъезда, и – чтобы покончить с этими глубоко правдивыми признаниями – Вашему милому письму почти удалось то, что не удалось цветку: я чуть лишний раз не разрыдалась.
Но я не дала себе воли, не дала воли своему сердцу, которое просто разрывалось. Я стараюсь держать глаза сухими. Послушайте маленький рассказ: в июне, когда Тэми Гулд плакала у меня на плече, я была потрясена (думаю, как бы в предвидении моих собственных будущих слез), потрясена до такой степени, что и сама всплакнула по этому поводу. И когда Сартр узнал, что я собираюсь провести с ней два часа в «Пон-Руаяль», он предположил, что я выйду оттуда в ажитации. Он даже объяснял одной приятельнице, что мне свойственно глубоко проникаться неприятностями другого человека, был так в этом уверен, что испытал вечером страшное разочарование, увидев меня улыбающейся. «Значит, все хорошо?» – спросил он. Я ответила, что хуже быть не может, но что отныне, при сухом сердце, из меня так же трудно исторгнуть слезинку, как каплю воды из песков Сахары. Возможно, для мужчин вообще характерна подобная реакция, кстати сказать, весьма удобная. Что странно, так это недоумение Сартра на грани упрека; он, разумеется, не заплакал, но все время обсуждал сию печальную историю. А история и в самом деле печальная. Вернувшись после долгого годичного отсутствия, Гулд ни взглядом, ни поцелуем не обласкал жену и детей, изо дня в день силясь лишь ускользнуть от них. Вне себя, Тэми вынуждена была сказать ему, что все знает. «Так тем лучше», – говорит он; раз так, он либо вернется на Гаити еще на год, чтобы сделать еще один фильм, а потом окончательно водворится в Париже с этой женщиной, либо женщина приедет в Париж уже зимой, и он будет жить с ней. В любом случае он разводится с Тэми и женится на другой, у которой двое детей от прежних браков. Она американка, блондинка, красавица и ведет богемную жизнь. Ему придется содержать две семьи, а новенькая уже проявляет повышенные финансовые требования. Тэми пыталась его урезонить, просила подождать год до окончательного решения. Он и слышать не хочет. «Твоя жизнь противоречит моей, – говорит он, – я выбираю свою жизнь, и, если ты меня любишь, то должна одобрить мой выбор». И еще: «Если тебя это так ранит, то, стало быть, ты не любишь своих детей». Как он утверждает, «ты недостаточно страдала в жизни, надо учиться страдать, людям это полезно». И тем не менее он, конечно, чувствует себя виноватым, потому что на пять дней вынужден был лечь в американский госпиталь – лечить «депрессию». Он считает – какая глупость – будто жена и дети мешали его работе и он сможет снова начать писать только в том случае, если начнет новую жизнь. Она же принимает почти все: что он ее больше не любит, что к нему приедет другая женщина, что Боб с ней спит, и просит его только о том, чтобы он на год остался дома. Он же и слышать об этом не хочет. Похудев на 25 фунтов, разбитая, прозрачная, трясущаяся, она лелеет безумные мысли о самоубийстве, а он ничем не желает ей помочь. Внезапно охватившая его страсть представляется мне прежде всего бегством от стоящих перед ним глубинных проблем творчества. За его эгоизмом, за мнимой жесткостью кроется страшный надрыв. Нет никакого сомнения, что он себя обманывает. По крайней мере, он должен был бы помочь Тэми пережить эту ситуацию, вместо того чтобы высокомерно ее игнорировать.
Провела вечер с Ольгой, она в восторге от смешной шкатулочки и от ручки, и совершенно счастлива, оттого что Вы выставили Натали. Учитывая, что между ними всегда существовала ревнивая ненависть, она просто ликует по поводу того, что Вы добежали до автобуса, чтобы убедиться, что Натали убралась восвояси. От истории с педерастами и деньгами ее тошнило. О! Как же она хохотала, когда я ей рассказала, как Вы хотели поставить кровати одну на другую! Простофиля! Когда Вы один, Вам не нужны две кровати, так уберите одну, вот и все. Не совестно Вам играть в безумные игры? Ольга выглядит хорошо, здоровье ее как будто окончательно поправилось. Лето она провела в том маленьком доме, где мы несколько дней ночевали{257}. На две недели появился Сципион, чтобы поработать с Бостом над водевилем. Он очень мил. Когда же на два дня приехала его дама, начался кромешный ад. Вела она себя с ним враждебно, раздраженно, страшно неприятно. Ольга говорит, что она даже хотела его прибить, как Вы меня за избыточную любезность по отношению к Натали.
Сама я этого не ощущаю, но все вокруг говорят, что я потрясающе выгляжу, и я прихожу к выводу, что в конце концов, может, Вы и не так плохо со мной обращались. А в сердце моем Вы вообще мило улыбаетесь. Хотелось бы мне улыбаться в Вашем сердце, всякое беспокойство я официально запрещаю, мой дорогой. Если какое бы то ни было тягостное чувство Вас коснется, я закричу.
Что нового у Роуландов, Аманды, с Вашей речью, вообще, какие новости? В следующий раз будут Вам еще всякие истории. Пропасть мерзких поцелуйчиков из глубины моего мерзкого сердца. Вы – моя отрава, единственная моя отрава, а я не буду отравой больше ни д ля кого на свете.
Ваша Симона.
Эллен Райт утверждает, что мой английский стал превосходным. Отчего же Вы не говорили мне этого, свинья Вы этакая?
Процесс над «Вторым полом» продолжается. Адвокат старой гетеры в прошлый вторник выступал в суде, а мой адвокат будет меня защищать в будущую среду. Все газеты издеваются над ее высказываниями по поводу собственной непорочной добродетели. Я надеюсь выиграть.
195. Вторник, 10 октября 1950 г.
Дорогая моя свинка. Я подхватила мерзкий насморк в этом сером мерзком городе и пишу Вам из собственной кровати. Расстроена, ибо испытываю горячее желание и жгучую потребность снова приняться за свою книгу. До сего момента это было невозможно, так как Сартр доверил мне свою рукопись о Жене{258} – пугающий манускрипт в 850 страниц, на внимательное чтение которого мне потребуется неделя. Это книга-монстр, где Сартр касается всего: морали, искусства, общества и т. д. под предлогом толкования Жене. В ней странным образом смешивается философия и непристойность, когда, например, он предлагает экзистенциалистскую теорию однополого траханья или типологических различий говна в произведениях Жене и в произведениях Золя. Отрывки уже напечатаны в «Тан модерн», и множество газет яростно втаптывают Сартра в грязь, клеймя его аморальность, непристойность и пр. На самом деле его эссе – захватывающее и очень занятное чтение. Однако тон критических статей против бедняги Сартра на этот раз хуже, чем когда бы то ни было. Два дня назад в одном вонючем журнале, очень популярном у парижан, появился его якобы психоанализ, где сообщалось, что маленьким мальчиком он застал папу-маму в момент совокупления, что он мечтал спать со своей матерью, что он сам педераст и все в таком же роде. Совершенно омерзительная и непроходимая глупость.
Забыла Вам выразить свой восторг по поводу обилия марок, которыми Вы украсили Ваш толстый конверт. Это нечто! Сначала я не могла поверить, что письмо от Вас. Стихи интересные, надеюсь найти переводчика для «Смерти в Корее» и, может быть, мадридской элегии, хотя у нас сейчас слишком мало материалов, чтобы сделать специальный номер, посвященный Соединенным Штатам Я просила секретаря «Т.М.» послать Вам «Изнасилование Стеффи»{259}, и если она не пошлет, то я сделаю это сама. Бедный Вы мой, невезучий! В очередной раз переводчик, предусмотренный для «Золотой руки», впал в коллапс! Она сочла, что «перевести невозможно». Эллен Райт, которая начала говорить по-французски, заметила: «Да и есть ли вообще кто-нибудь, кто способен это перевести?» Вчера Сартр заверил меня, что охотно вместе со мной взялся бы сделать литературный перевод, если будет подстрочник, но за те деньги, которые предлагает Галлимар, даже подстрочника в первом приближении трудно добиться. Однако мы сделаем все, что в наших силах. Моя нью-йоркская издательница вроде бы проездом была в Париже и безумно рассвирепела, оттого что ждала меня в субботу во второй половине дня, а я не пришла. Сартр говорит, что это антикоммунистка до степени истерики, а мой адвокат (она еврейка) рассказала мне, как отвратительно та вела себя с ней, беженкой, оказавшейся во время войны в Нью-Йорке. Тогда я решила наплевать на эту мерзкую дамочку. Пусть ее самолет разобьется над океаном!
В прошлую среду я, стало быть, обедала с сестрой и ее мужем, и так как они еще не уезжали, снова обедала с ними в субботу. Сейчас они все еще в Париже, и я снова буду обедать с ними завтра… Вы бы возмутились, узнав, зачем понадобилась им эта тысяча долларов, которую так трудно было собрать и которую они вовсе не собираются отдавать. Оказывается, чтобы купить себе отличную новую машину! У меня машины нет, нет ее и у Сартра. Почему они должны покупать машину, если у них на это нет средств? Они с гордостью продемонстрировали мне свою покупку, ввергнув меня в неистовую злобу. Потом этот тип, круглый дурак, передал мне для «Тан модерн» какую-то дрянную статейку; она и яйца выеденного не стоила, о чем я ему сообщила, жутко этим его обозлив. Тогда он пошел к Сартру, и тот сделал то же заключение о выеденном яйце и тоже вызвал ярость. И все же он вынужден был признать, что его писулька ничего не стоит. Со своей стороны, несчастная моя сестра получила серьезную взбучку. Сразу по приезде она сунулась в три-четыре галереи со своими картинами: никто не заинтересовался. В пятой одна сердобольная женщина ей сказала: «Бедняжка, Ваши картины не стоят выеденного яйца! Не упорствуйте, художника из Вас никогда не получится. Взгляните на другие картины, замечаете разницу?» И она показала ей произведения, выставленные в ее галерее, сравнивая их с картинами бедняги сестры: «Видите? Вот это – живопись, а это – дерьмо». Сестра разрыдалась, она умирала от стыда. А женщина любезно продолжала: «Плакать не надо, просто не пытайтесь больше писать». В конце концов одна галерея согласилась взять полотна, хозяин уверил сестру, что талант у нее есть, – какое облегчение. К несчастью, эта галерея как будто вот-вот разорится и может закрыться до конца года. И тут не повезло. С нетерпением жду их отъезда в Милан.
Кстати, как это может быть, чтобы жена Вашего зятя не была бы в то же время Вашей сестрой? Я не поняла.
Хотите новости о Мулуджи? Все лето он пел на Лазурном берегу, в клубе у Бориса Виана. По общему мнению, поет он хорошо, вот только поссорился с Борисом и хлопнул дверью. Его заменила певица, которая публике не понравилась, и клуб закрылся. Теперь Мулуджи поет в одном погребке на Сен-Жермен, и, как мне сказали, поет лучше, чем когда бы то ни было. Пойду послушать его, как только смогу подняться с моего мерзкого ложа. Что касается Тулузы, то у нее лето было тяжелое. Да, она излечилась от алкоголизма, но ей от этого не легче. Если прежде ее можно было считать скорее фригидной, то теперь, с возрастом, ее, по-видимому, охватила сексуальная горячка. Во время визита Сартра она отослала свою верную рабыню, осталась в полном одиночестве, расхаживала по комнате почти голая и держала примерно такую речь: «Через несколько лет я снова стану красивой, и тогда тебе придется меня полюбить». Через месяц она появилась с чудовищным подбитым глазом. Сначала никак не хотела ничего объяснять, а потом все выложила. В одном жалком баре она подцепила мужчину, грубого и примитивного, какого-то тупого рабочего, затем, вспомнив свой двадцатилетней давности опыт с мужчинами, она испугалась и отказалась ему подчиниться. Тип впал в дикую ярость и бросился ее избивать, сбил с ног, таскал за волосы до тех пор, пока фараоны не отволокли их обоих в участок. Там они, отпустив типа домой, вдоволь поизмывались над Тулузой. Это приключение ввергло ее в глубокую депрессию, и в течение лета она посылала Сартру потрясающие письма о себе – по двадцать страниц, письма очаровательные, поскольку в них она со всей искренностью изливала душу, потерянно, отчаянно, коряво. К сожалению, вслед за тем она прислала в «Т.М.» эссе об Орсоне Уэллсе, совершенно пустое, неумное, никакое. Странно, но очень многие интересные люди, способные писать замечательные письма, пугаются текстов, предназначенных публикации, и теряют все свои достоинства. Сартр вынужден был ответить ей, что не сможет напечатать эссе, следствием чего явилось прекращение переписки. С тех пор о Тулузе ничего не известно… Просто дрожь берет, стоит представить ее, полубезумную и такую одинокую, на улице, где она пристает к мужикам и получает фингал на второй глаз. Вот и все о друзьях, с которыми Вы знакомы лично или по рассказам. О Старой даме, о Джакометти сказать нечего. Джакометти работает безостановочно, как каторжник: в Нью-Йорке этой зимой у него снова будет выставка.
Уже неделя прошла, с тех пор как я вернулась. Исполнены все маленькие домашние повинности – чистка, стирка, почта и пр. – и пора приниматься за настоящую работу. Будем надеяться, что сегодняшняя ночь будет последней ночью моего насморка и завтра я буду дееспособна. Белочка по-прежнему у камина, а Вы по-прежнему грезите в маленькой пещере. Каждое утро мне тоскливо без Вас, и знаю, что буду тосковать и дальше в бесконечной череде дней.
До свидания, дорогой мой, бесконечно дорогой. Никогда не смогу Вас любить ни больше, ни меньше, чем люблю.
Ваша Симона
196. Воскресенье, 15 октября 1950 г.
Милый мой и дорогой. В моем притончике серьезные перемены. Узнав, что «Второй пол» принес мне кое-какой доход, я решила подарить себе проигрыватель; нашла замечательный, величиной почти со шкаф. Радио у меня нет, я его терпеть не могу, потому что передачи отвратительные и, кроме того, боюсь, что гости будут его слушать и наводить на меня скуку. Зато я куплю кучу пластинок, прежде всего классическую музыку, и перспектива иметь хорошую музыку дома меня радует. Пока что машина стоит у камина, ко мне придет специальный человек, чтобы объяснить, как с ней обращаться, после чего я куплю пластинки.
Была на премьере «Генриха IV» Пиранделло, не лучшая его пьеса, но неплохая. А Вы любите Пиранделло? Держу пари, что да. Самое интересное, что пришлось увидеть на этой неделе, – выставка живописи душевнобольных, организованная в психиатрическом госпитале одним бывшим сумасшедшим, которого трижды выпускали из лечебницы и трижды возвращали назад. Сидя в баре, он объяснял друзьям, что запирали его всякий раз, когда разум его просветлялся, а выпускали, когда он чувствовал, что начинает становиться странным. Картины меня очаровали по разным причинам; например, в них явно был выражен национальный характер художника: французы выглядели наивными, мелкими, немодными, бразильцы в высшей степени лиричными и колоритными, американцы – абстрактными, открыто воспринявшими влияние кубизма и сюрреализма. Во Франции и в Англии душевнобольные рисуют лишь тогда, когда хотят. В Америке, как в Северной, так и в Южной, занятия живописью – часть лечения, там их специально этому учат. Многим превосходно удается передать ужас своего внутреннего пейзажа. Было выставлено также письмо в 400 футов длиной, некогда написанное одним пациентом своему врачу, чтобы «изложить» свой случай. Хотелось бы мне пойти на выставку еще раз: за два часа все хорошенько рассмотреть оказалось невозможно. К несчастью, она закрывается сегодня.
