Текст книги "Трансатлантический роман. Письма к Нельсону Олгрену. 1947-1964"
Автор книги: Симона де Бовуар
сообщить о нарушении
Текущая страница: 37 (всего у книги 49 страниц)
И вот я в отеле «Линкольн». Попытаюсь уснуть. Ночь меня страшит. Во всю мою жизнь не было у меня более страстного желания, чем то, которое испытываю сейчас, – снова Вас увидеть.
Среда, утро
Бесценная моя любовь. Немного вздремнула, а голова по-прежнему раскалывается. В 10 утра меня ждет Эр Франс, и сердце бьется тревожно. Никак не могу решить, звонить Вам или нет? Не думаю, что решусь на это, не думаю, что сумею это пережить, и не хочу «реветь на большую дистанцию», как Вы говорите.
Вчера вечером я недостаточно упорно повторяла Вам, какими же прекрасными были дни, проведенные с Вами. Вы были так гостеприимны, так веселы, уже два года я не испытывала подобного счастья. Жить с Вами было хорошо. До свидания, моя любовь.
Если мой самолет разобьется, последней мыслью моей будет благодарность за все, что я от Вас получила. Если же не разобьется, я буду продолжать любить Вас, пока снова не приземлюсь к Вам в руки. Целую Вас из самых глубин моего сердца, верного и воспаленного. Храните меня в Вашем. Люблю Вас.
Среде, 31 (Ньюфаундленд)
«Оккупанту» на Форрест-авеню 6228, Гэри, Индиана, США.
Дорогой оккупант. Нежный привет от всех рыб Ньюфаундленда озерным братьям. Четыре часа полета позади. Отличный обед (паштет из гусиной печенки, шампанское), но плачу беспрерывно и не могу остановиться. Это тем более достойно порицания, что самолет, в отличие от поезда из Гэри, битком набит людьми, которые якобы со мной знакомы. Надеюсь, что все же удастся остановиться. Все слезы, не выплаканные за год, непременно желают пролиться. Чувствую себя безобразной 80-летней старухой, при этом глупой, словно мне 40. В Вашем жилище 3 часа утра, там уютно, и Вы – дома.
Любовь моя летит вместе со мной.
Ваша Симона
230. Суббота, 3 ноября 1951 г.
Нельсон, любовь моя. Я оказалась отвратительной путешественницей, ибо от Лондона до Парижа меня рвало, а от Нью-Йорка до Парижа я всю дорогу плакала. После Гандера, совершенно обессилев и не имея больше ни капли воды в организме, я обрела некоторое спокойствие. Самолет летел очень высоко – 18 000 футов, – и искусственная атмосфера внутри него меня иссушила. В жарком и влажном Нью-Йорке я подхватила ужасный насморк; в «Линкольне», разгоряченная, вынуждена была открыть окно и спать без одеяла. Проснулась с кашлем и хлюпающим носом, и то и другое при мне до сих пор. Стюардесса из жалости без устали вливала в меня чай. Самолет, получивший название «Парижанин», оказался настоящим дворцом, самым просторным и самым роскошным из существующих французских самолетов: кресла трансформируются в кровати, вкусная еда, шампанское. Все болтали и смеялись, кроме меня. От Гандера до Парижа он летел всего восемь часов, и я не испытывала ни малейшего страха. Я заметила, что когда мы расстаемся, я никогда не боюсь: слишком сильное потрясение мешает мне думать о чем-либо другом. Боль разлуки так мучительна, что рядом с ней мысль о смерти кажется малозначительной. И все же полет показался очень долгим, поскольку я так и не смогла заснуть. В сумеречном и дождливом аэропорту мы слишком долго сидели в ледяном автобусе с открытыми настежь окнами. Таможенники, фараоны демонстрировали такие французские лица, что это казалось ирреальным. Вдоль тротуаров на несколько километров выстроились задумчивые цветы в горшках, хризантемы и люди в черном: был День всех святых – а в этом пригороде много кладбищ, – все скорбели. Париж выглядел повеселей, хотя холод страшный! Я падала от усталости. Но здесь не принято спать в неурочный час: лечь можно лишь тогда, когда у вас на телевизионном экране появляются Кукла и Олли{292}, встают же, когда у вас все программы кончаются – никак не могу приспособиться к этим нравам. В пятницу в 13 часов у меня была назначена встреча с Сартром и Бостом, мы хотели вместе пообедать. Я еще спала, когда в дверь громко застучали: консьержка сообщила, что мне звонили по телефону: пробило ровно 2 часа. Не сумев воспользоваться их ночами, я сплю, когда у них день, если добавить к этому мой страшный насморк, то я выгляжу просто развалиной.
Книги и подарки всем передала, все меня расспрашивали о Вас и все благодарили. Фотографии острова Патерсон вызвали чувство зависти, настолько он показался им красивым, почти тропическим, а Вы – лучшим из Тарзанов! У них слюни потекли от вожделения, когда я рассказывала о телевизорах и холодильниках, но они очень огорчились, узнав, что Вы в Париж не приедете, прежде чем не сделаете действительно хорошую работу – им слишком хорошо известно, что это значит.
Вот некоторые новости из нашего круга: Бост и секретарь думают описать в «Тан модерн» (в жанре научной фантастики) оккупацию Соединенных Штатов русскими: тогда Жозефина Бейкер получит право отведать бифштекс в «Сторк Клаб»{293} (Вам известно, что ее оттуда выперли?), казацкие пляски станут модными в Вашингтоне и т.д. Надеюсь, что они хорошо это сделают. Означенный секретарь шатался по Греции с некой набобшей, которую он трахает, и оставил с носом бедняжку Кассуле, одинокую, несчастную и достойную жалости, как никогда. Певица получает все большую известность, выступает в самых шикарных местах, а в иллюстрированных журналах можно увидеть рекламу такого рода: «Прекрасная X, экзистенциальная подружка Сартра, употребляет против пота О-до-ро-но». Жене приглашен послом Франции в Швецию в качестве национальной гордости, чтобы выступить там на радио. Он заявил: «Шведы? Глупы и уродливы. Эта страна притворяется демократической – ложь! Шведский пуританский морализм смердит» и прочее в том же роде. Посол чуть не умер от сердечного приступа, директор радиопрограммы задыхался от ярости, но Жене ничто не могло остановить. Ольга выглядит неплохо. Проведя все лето в Париже, у меня на Бюшри, она завела дружбу со всеми обитателями дома; консьержка поведала ей свою печальную историю сиротки, толстая еврейка из соседней квартиры рассказала о роскошной жизни, которую она вела в Берлине, в эпоху, когда ее муж спал с Марлен Дитрих, а Петер Лорре{294} каждый вечер приходил поцеловать перед сном ее маленькую дочку, чего она позднее уже не разрешала, после того как он сыграл роль Вампира, убийцы маленьких детей, в старой немецкой картине «М» («Убийца»{295}). Так что Ольга рыдала, переезжая из моей комнаты к себе в гостиницу, а когда мы с нею виделись, она держалась очень мило. О театре она больше не вспоминает, и ночи напролет с наслаждением танцует в клубах Сен-Жермен. С Бостом они живут порознь, тем не менее очень много времени проводят вместе. Сципион с одним оголтелым коммунистом по имени Шатенье ездил в Лапландию. Десять дней они посвятили охоте на китов и видели, как поймали четырех. Ему очень понравилось. Теперь он несколько мрачен, так как нет ни работы, ни денег. С дамой своей как будто не встречается. Жанин Кено опубликовала небольшой сборник стихотворений. Бост, как каторжник, прикован к работе над сценарием «Почтительной потаскушки», из которой надеется извлечь рациональное зерно. Два или три раза он обращался за советом по этому поводу к Райту и считает, что тот ему очень помог, хотя по жизни совершенно тронулся. «Сын Америки» успеха здесь тоже не имел, как не имел его и нигде, однако Бост, посмотрев его еще раз, настаивает, что это хорошо. Эллен Райт как будто начала работать, больше ничего о ней не знаю.
Ой, забыла! Все страшно веселятся, прочитав заметку о Вашей лекции в Еврейской ассоциации. По единодушному мнению, Вы непременно должны совершить турне по Франции с лекциями о плане Маршалла.
Сартр встречался с Карло Леви, который совершенно сбрендил на почве самообожания, говорит только на эту тему и всегда забывает заплатить хотя бы за один стакан виски, когда они вместе ужинают или выпивают. Врет, как дышит, по словам Сартра, но рассказы его забавны, например, о посещении мэром Нью-Йорка своей родной сицилийской деревни – буффонада в чисто итальянском стиле. Между тем, в Италии совсем не весело, чудовищную бедность никак не удается преодолеть, высокая и неконтролируемая рождаемость (каждый год рождается на 400 000 человек больше, чем умирает) приводит к росту населения при катастрофическом снижении жизненных ресурсов. Что касается детей, с ними связан шумный скандал в одном французском городке. Однажды двенадцатилетняя девочка, почувствовав недомогание, заявила матери: «Боюсь, что я беременна». Она призналась, что спала с мужчиной (не называя его имени) и что ее одноклассницы тоже этим занимаются. В самом деле, школьницы от 8 до 14 лет подтвердили, что были изнасилованы (опять-таки не называя никаких имен). После медицинского осмотра шесть девочек из девяти были уличены во лжи, они заговорили о насилии над собой исключительно из зависти к трем другим, которые целый год хвастались перед всей школой своими приключениями. Этих же троих – 9, 11 и 14 лет – употребляли самыми невероятными способами. Удивительно то, что рассказывали они об этом совершенно бесстыдно, прямым текстом, непристойно, тоном старых профессионалок. И тоже не выдали замешанных в деле мужчин.
Вот Вам толстое письмо, достаточно толстое, продолжение газеты последует на днях, если будете хорошо себя вести. О себе добавить почти нечего. Навела порядок в доме, купила на зиму одежду, виделась с друзьями, ответила на массу писем. С завтрашнего дня (сегодня у нас воскресенье) снова начну ходить в Национальную библиотеку, чтобы просветиться относительно французской политической жизни за последние тридцать лет, – работа, необходимая для моего будущего романа. Сокращенный вариант статьи о Саде опубликован, полный выйдет в следующем месяце{296}.
Я жду письма. Знаю, что потом будет долгое, долгое молчание, а я привыкла за столько дней к Вашей беспрестанной трескотне. После этого письма буду ждать следующего, и без отдыха буду ждать новой встречи с Вами, перспектива, от которой у меня слегка кружится голова. Какая тяжелая болезнь – недостаток Вашего присутствия. И вместе с тем любовь к Вам согревает мне сердце. Нельсон, как же я Вас люблю.
Ваша Симона
231. Пятница, 9 ноября 1951 г.
Дорогой провинциальный зверь с острова Патерсон. Большое событие! Поскольку женщина без страсти жить не может, а любовь мне запрещена, я решила отдать свое гадкое сердце чему-нибудь менее свинскому, чем мужчина: подарила себе маленькую черную машину, очень красивую. Давно о ней мечтала, я ведь Вам говорила. И вот теперь Жене помог мне ее раздобыть, Галлимар дал денег (разумеется, просто аванс), и все произошло очень быстро. Машина сияет новизной, красивая, быстрая и для французской машины довольно большая. Дурацкая подробность: водить я не умею. У Ко права есть, Бост сумел получить их моментально, даже Сартр обнаружил в глубинах своего прошлого розовую бумажку, разрешающую ему вождение машины (разумеется, делать этого он не будет никогда – что нет, то нет, – и вето наложено единодушно). Но мне-то что от всего этого! Я поставила автомобиль в гараж, чтобы никто его не украл, и буду брать уроки. Мне кажется, что я научусь быстро. Первый урок доставил мне огромное удовольствие, новая жизнь открывается передо мной, и надеюсь, что счастливая.
Посмотрела несколько хороших фильмов. Например, последнюю картину Де Сики «Чудо в Милане», которая очень мне понравилась, если не считать нескольких погрешностей. Посмотрите ее обязательно и напишите о своих впечатлениях. Должно быть, Вы очень занятой человек! А Ваши речи по-прежнему вызывают такой же энтузиазм, как та, на которой я присутствовала? Я Вам говорила, как убедительно расхваливала телевидение, – Сартр тотчас же купил телевизор для своей матери? Не подумав о том, что французские телевизоры не имеют ничего общего с американскими, и в результате это катастрофа. Бедный секретарь каждый день пытается его наладить, но ничего не получается, и в результате мать Сартра на него рассердилась. В любом случае, даже если телевизор заработает, мы ничего не выигрываем, абсолютно ничего, так как программа состоит всего из двух часов вещания – отвратительных новостей и варьете, больше ничего.
О, радость! Мне только что позвонила дорогая Дарина Силоне: она работает здесь, в ООН, и надеется, что мы будем видеться постоянно. Муж ее остался в Риме. Вчера в одном из своих интервью певица объяснила, что успехом своим обязана Сартру. Даже намекнула, что спала с ним, а он ее обожал; малышка Кассуле была страшно этим взбудоражена, потому что, со своей стороны, тоже очень хотела бы всех убедить, что спала с Сартром. Сартр же рассердился (он не спал ни с той, ни с другой), он ворчит, что это несправедливо, что, если хочешь чем-то похвастаться, надо, по крайней мере, сделать то, чем хвастаешься.
Раз уж Вы меня осчастливили таким толстым, упитанным и приятным письмом, расскажу Вам одну забавную историю. К тому же правдивую. Касается она одного нашего старого друга, некогда профессора во Франции, а ныне получившего назначение на Мадагаскар. Хотя ему уже 42 года и у него есть дочка, он решил четыре года тому назад жениться на очаровательной молодой особе. Когда он отправлялся на Мадагаскар, семя расизма в его душу было уже заронено, и когда я его снова увидела, он сразу же начал распространяться о великом страхе белого населения острова: они боятся, что их отравят опасные и повсюду снующие негры. Негритянки травят своих белых любовников, если те им изменяют, слуги травят хозяев, если те собираются их уволить. Что касается его самого, то однажды с ним случилось дорожное происшествие: за рулем была его жена, и они врезались в дерево. Поколебавшись, он сказал: «Она сделала это нарочно, хотела меня убить». Я так и подпрыгнула, а он добавил: «Колдун ее околдовал, и она потеряла голову. Знаю, что Вы не верите, но тем не менее это так». И он изложил суть дела. Им прислуживал бой, из местных, очаровательный молодой человек. У жены появилась привычка развлекаться с ним, лаская его, как зверька. В глазах супруга молодой человек тоже немногим отличался от животного, и он не придавал этому никакого значения. Предаваясь играм, жена, однако, заходила все дальше и порою не стеснялась даже забавляться с его членом, но, разумеется, о том, чтобы лечь с этим грязным негром, не могло быть и речи. В конце концов все же дошло и до этого, и однажды муж застал ее, когда она пыталась застрелиться из ружья: «Убей меня! я этого заслуживаю!» Оказалось, что она забеременела от боя. Конечно, ее околдовали, потому что, ненавидя эту черную обезьяну, она при виде его «мечтала только об одном: чтобы он ее трахнул». Муж, чувствуя, что сходит с ума, схватил ружье и, угрожая бою смертью, потребовал его признаний. Негр «открыл» ему, что Мадам после долгих приставаний била его до тех пор, пока он не сделал того, что она хотела. Муж велел ему лечь на землю и, по его словам, нанес пять-шесть ударов тростью исключительно по мягкому месту. Мадам требовала такого же наказания, но у него не хватило духу ее выпороть. Затем негр вернулся к себе в деревню, муж и жена – во Францию, где у них родился смугленький младенец, которого следует воспитывать в глубочайшей тайне, ибо, если все обнаружится, он потеряет свое профессорское место. На жену свою (она, на мой взгляд, просто шлюха) он не сердится, не так уж сердится и на туземца, но пытается убедить себя, что все дело в черном колдовстве. Поразительно, если вспомнить, что он материалист-позитивист. И, само собой, теперь, когда расизм привел его к беде, лишив способности воспринимать негра как мужчину, он еще больше укрепился в своих расистских взглядах.
Сегодня после обеда у меня был второй урок вождения, замечательно интересный. Ничуть не боюсь бурного парижского уличного движения. Если случайно лет через десять-двадцать Вы окажетесь во Франции, сможете спокойно спать в моем автомобиле, пока я буду вести Вас на край света, куда только пожелаете.
Дорогой мой, история наша не так уж и плохо кончилась. Конец, будучи завершением чего-либо, вообще не может быть хорошим, на мой взгляд, и я так счастлива, что провела последний месяц вместе с Вами. На самом деле, только одна шероховатость возникла в последний момент, когда Вы вдруг сказали больше, чем рассчитывали сказать, или, возможно, я поняла больше, чем было сказано. В любом случае, я отнеслась к этому слишком уж серьезно. Честно говоря, в продолжение всего месяца я ни одной минуты не рассчитывала на то, что Вы мне можете дать нечто большее, чем свою горячую дружбу, именно поэтому я сказала Вам на прощание: «Как хорошо иметь Вас другом, во всяком случае», в надежде, что дружба может продлиться дольше, чем любовь. И я готова повторить то же самое: «Как хорошо иметь Вас другом». Поэтому у Вас не должно быть никаких сожалений по моему поводу. То, что я Вам это сказала, свидетельствует о моей честности, ибо мне кажется, что Вашими волнениями Вы слишком дорого платите за предоставленный мне шанс снова увидеться с Вами. В действительности, лучшего финала и желать нечего, Поскольку мы не таим никакой обиды друг на друга, поскольку воспоминания наши ничем не омрачены, между нами нет никаких недомолвок, и дружба остается возможной. Простите мне мои слезы. Когда я плакала, я просто не могла сдержаться, слезы не были моим оружием, я ничего дурного против Вас не замышляла и никаких козней не строила. Да и чего могла бы я добиться с помощью слез? Слезами любовь не вернешь. Попытаюсь, стало быть, сосредоточить все мои чувства на моем прекрасном черном автомобиле. И остаться Вашим другом, лучшим, какого Вы когда-либо имели: кто еще привязан к Вам так, как я? И в этом новом расположении духа остаюсь навсегда
Вашей Симоной
232. Понедельник, 19 ноября 1951 г.
Мой дорогой. Ну и комедия приключилась сегодня! Может, Вы помните, что когда Кресуэлл передавал Вам книги, я отметила в одной из них место, где, цитируя, меня самым забавным образом сравнивали с Пуанкаре, назывался этот кусок «Литература ниже пояса» или что-то в этом роде и принадлежал перу Жюльена Грака. В том же своем произведении он выражает свое отвращение к литературным премиям и поносит писателей, обесчестивших себя тем, что их приняли. Так вот, этот Грак только что написал книжку{297} – скучнейший и донельзя витиеватый роман, и Гонкуровская академия решила его наградить! Разумеется, после всего, что он по этому поводу написал, принять премию он не мог. И начал давать одно интервью за другим, чтобы подтвердить свою позицию. Однако десять членов жюри, в число которых входит и Кено, возразили, что получить премию вовсе не означает обязательно ее принять, и что их дело – присудить. Что они и сделали в настоящий момент. Сама по себе сумма (5 000 франков, то есть меньше 20 долларов) ничего не значит, и Граку легко от нее отказаться, дело все в том, что получившая премию книга автоматически становится бестселлером, тираж может составить от 100 000 до 200 000 экземпляров, что соответствует миллионным гонорарам, целому состоянию. Как можно от этого отказаться? Все смеются и ждут, как же поступит этот человек, который и в самом деле никогда не пытался себя рекламировать, написал одну или две книги без малейшего стремления к коммерческому успеху. Удивительно, как он сам себе расставил западню.
Вторник
Так вот, Грак отослал обратно чек и попросил своего издателя не печатать принятой в таких случаях желтой полосы, означающей, что книжка получила Гонкуровскую премию, тем не менее он дал множество интервью, в которых все-таки выражает благодарность. И в результате – колоссальная реклама к большому развлечению нашего мирка.
У себя на столе нашла прекрасную Вашу большую фотографию, снятую на Вабансии. Замечательная надпись, и еще меня поразило, что Вы послали ее 5 ноября, почти в тот же день, что и Вашу яростную эпистолу. О, не бойтесь! Я не придаю этой фотографии слишком уж большого значения; мне просто приятно думать, что хотя бы какая-то часть Вас не относится ко мне с ненавистью в эти дни гнева. Спасибо, милый, я поместила ее рядом с другой Вашей фотографией в моей галльской пещере. Очень рада, что она у меня есть.
Машина моя отдыхает в гараже, с полным брюхом бензина, а я чувствую себя полной идиоткой, оттого что не способна ею воспользоваться. Беру три урока в неделю, но дело подвигается нескоро, и я раздражаюсь. Книга Боста про Испанию только что вышла, его печалит, что она довольно тоненькая, хотя текст – превосходный.
Вы читали «Комендантский час» нашего друга Карло Леви? Он утверждает там, что по ночам в Риме рычат львы… Хотя страницы, посвященные черному рынку, проституткам и журналистам в первое послевоенное время, стоят того, чтобы их прочитать. В целом же – это длинно, а когда он пытается мыслить, то и плачевно. Кусочек для «Т. М.» мы взяли.
Моя раковая машинистка пока жива и лежит в палате с такими же умирающими – желтые лица, дергающиеся рты и глаза, настоящий ад. Я едва ее узнала. У нее такие страшные боли, что ее держат на морфии постоянно. Любая случайность может лишить ее жизни, но она может и продержаться месяцев шесть, жизнь ее сохраняется искусственным путем, и это просто безумие. Она же упрямо надеется, что in extremis изобретут какое-нибудь чудодейственное лекарство.
Еще раз спасибо за фотографию. Будьте паинькой, работайте хорошенько.
Всем своим жалким сердцем
Ваша Симона
233. Воскресенье, 2 декабря 1951 г.
Любовь моя, Нельсон. Бестолковая и мрачная неделя. Полагаю, что из коварства я всякий раз, расставаясь с Вами, заболеваю, и таким образом оттягиваю момент, когда снова надо приниматься жить всерьез. Сначала подхватила ужасный насморк, потом заболел желудок, так что всю пятницу я провела в постели и почти не работала. Было холодно, дождливо, в общем, противно. А сейчас, когда возвратилось солнце и голубое небо, мне гораздо лучше и могу снова приняться за работу.
Безобразная женщина с еще большим, чем у Вашей японки, смирением и послушанием отправилась с рюкзаком за спиной путешествовать по всем мною указанным местам. Когда мы встретились, она заплакала только в конце вечера. Роман ее, переделанный от начала до конца, продвигается очень хорошо. Как-то встретила Жене, и он мне поведал о своем шведском путешествии. Ему удалось объединить его с большой поездкой в Германию. Он сделал следующим образом. Во-первых, отправился к Галлимару и сказал: «Я еду в Германию и напишу для Вас „Германия изо дня вдень“, дайте мне аванс 300 000 франков (1 000 долларов)». Галлимар дал. Во вторых, нашел в Гамбурге своего немецкого издателя: «Собираюсь Вам написать „Германия изо дня в день“. Дайте аванс 10 000 марок». Издатель дал. В Швеции он заявил шведскому издателю: «Хочу Вам написать „Швеция изо дня в день“. Дайте мне аванс 3 000 000 крон». Издатель заплатил. Гамбург поразил его тем, что, несмотря на страшные следы бомбардировок, в квартале развлечений жизнь идет чрезвычайно оживленная – дансинги, бары, салуны, все – в простых деревянных бараках, заставляющих вспомнить об американских вестернах. В Швеции он впал в дикую ярость, когда в гостиничном ресторане потребовали, чтобы к ужину он являлся в галстуке; в чайном салоне он ткнул в официантку пальцем, чтобы показать ей, какое хочет взять пирожное, так как она его не понимала; директор его обругал и выставил из заведения. Поэтому, когда его попросили выступить на радио, он в этой стране обругал всех и вся.
У нас становится все хуже. Один продюсер попросил в банке кредит, чтобы снять «Почтительную потаскушку». Ему ответили: «Никто не даст Вам ни гроша на антиамериканский фильм». – «Но в Нью-Йорке пьеса выдержала 400 представлений». – «Американцы пусть делают у себя в Америке что хотят, их дело, а мы здесь во Франции». Ну, как Вам это нравится?
Один актер, его зовут Бурвиль, попросил в банке одолжить ему денег под залог сверхнадежного чека, которым он мог воспользоваться лишь через месяц. Не помню, как называется эта исключительно банальная операция, которую производят во всех банках. Отказ. «Почему?» – «Потому что вы коммунист. Мы получили распоряжение правительства не давать никаких кредитов коммунистам». Он возразил, что вовсе не является коммунистом, на что они выложили ему программку народного праздника, состоявшегося два года тому назад: «Вы пели и играли на рабочем коммунистическом празднике». И хотя он отвечал на это, что с таким же успехом выступал и на голлистских праздниках, его так и отправили не солоно хлебавши…
Наконец на одной большой выставке, картины для которой были тщательно отобраны весьма реакционным жюри, оказалось три или четыре полотна с изображением Тореза и войны в Корее; полиция их конфисковала: коммунисты. Полиция не имела никакого права вмешиваться в решение жюри, но сделала это. Шумный скандал.
Понедельник
Получила Ваше письмо. Нет, оно не так уж меня и обидело. Хотелось бы знать, когда же обидела я Вас, неплохо бы мне это знать. Но Вы ведете нечестную игру. Вспомните-ка хорошенько, за все время я Вам ни разу не сказала ни слова о любви, в то время как Вы за полчаса до моего отъезда просто потрясли меня своими любовными признаниями. В Нью-Йорке я снова почувствовала, как невыносима эта игра – из года в год то приближать, то отталкивать меня. Поскольку Вы говорили так нежно и сами же сказали, что больше не намерены меня прогонять, я и попросила Вас остановиться на этом решении и не говорить со мной сегодня в одном смысле, а завтра – совершенно в противоположном. Именно так Вы и сделали, и пусть же отныне окончательным будет это решение, а я буду его придерживаться.
Вы несправедливы, полагая, что я хочу завладеть Вашей жизнью, не давая своей в обмен. Все три года я полностью принимаю возможность Вашей любви к другой женщине, и даже в Гэри{298}, в последний день, я еще раз сказала, что останусь Вашим другом, даже если Вы женитесь. В толк не возьму, как же я могла Вас «связать на целый год», когда я даже и не попросилась бы приехать, если бы Вы сами не предложили. Не вижу также, какие же эмоциональные обязательства могла я на Вас взвалить, поскольку мы вместе замечательно провели время, и до самого последнего момента ни разу не возникло ни малейшей агрессии в чувствах. В каком смысле я могу чувствовать себя виноватой по отношению к Вам, я знаю: причина кроется в нашей ситуации, во всей моей предшествующей жизни, и я никогда от Вас не скрывала, как меня это огорчает. Но я также знаю, в чем я не виновата. В действительности я даже и не пыталась навязать Вам что бы то ни было. Возможно, мое письмо из Нью-Йорка было слишком эмоциональным, но не более того, и потом, Вы же сами спровоцировали его в последний момент. Мне было крайне важно знать о Вашем окончательном выборе: либо продолжать нашу любовную линию, как будто ничего не произошло, либо прервать ее. В Нью-Йорке мне хотелось сказать Вам только одно, а именно: не убивайте эту любовь, пока не полюбите другую женщину, а в случае, если Вы принимаете другое решение, скажите об этом раз и навсегда, мне так будет легче.
Вы также не правы, когда жалуетесь, что наша встреча продолжалась только один месяц: в этом году Вы ведь пригласили меня именно на такой срок. Если бы Вы только захотели, если бы согласились приезжать иногда в Париж, мы могли бы проводить вместе три или четыре месяца в год, а это совсем не одно и то же.
Ваше письмо написано под влиянием гнева, как мне кажется. Однако если я так настаивала на своем желании сохранить Вашу дружбу, так исключительно потому, что, по моим ощущениям, я этого гнева не заслуживаю. Я Вам отдала все свое сердце и очень долго не слишком уж много просила взамен. Не могли же вы действительно ожидать в прошлом году, что я могла вести себя, как заводная игрушка, которая безучастно воспримет известие о том, что Вы забрали у меня свою любовь, и в особенности, когда это сделано в такой грубой форме. В этом же году я существовала исключительно в тех рамках, которыми Вы меня ограничили. Нет, Ваш гнев не имеет под собой почвы.
Ладно. Я приеду снова, только если Вы меня об этом попросите. Я всегда готова приехать, если Вы просите, даже в качестве приятельницы. В любом случае, последний поцелуй любви был сладок, поскольку исходил от Вас, а Ваша любовь так много значит. Не стану пытаться перестать Вас любить, но Вам это не принесет никаких неприятностей. Надеюсь, что Ваше раздражение пройдет и Вы вернете мне свою дружескую нежность. А я всегда останусь
Вашей Симоной
234. Четверг, 6 декабря 1951 г.
Дорогой мой. Вчера вечером видела Кено, он очень мил и сообщил, что Борис Виан перевел примерно 150 страниц Вашей книжки и рассчитывает закончить работу через два-три месяца, чему я очень обрадовалась. Он получил Ваш небольшой текст о Чикаго, но, как и я, считает, что использовать его невозможно. Всем Вашим французским друзьям текст очень понравился. Сам Кено только что закончил очень приятный роман, который мы будем печатать в «Тан модерн»{299}. Как жаль, что Вы не можете его прочесть! Он, в самом деле, перекраивает французский язык, в духе того, как Джойс обошелся с английским, и это смешно до колик. Жена его страшно горда, что купила машину и научилась ее водить; вводит в трепет народ, и меня тоже. Кено во время каникул познал нелегкие моменты, так как время от времени она просто забывала, что руль надо держать в руках, и забавлялась с зеркальцем, например, и автомобиль в результате оказывался в кювете. Им как будто хорошо живется вместе, отличная пара, хотя он и продолжает свою историю на стороне. Я провела час с одним очаровательным американским педерастом, с которым несколько лет назад познакомилась в Швейцарии, где он был вроде бы посланником, позднее в Лондоне он был представителем издательства «Нью дирекшнз». Он дружит с мужем Натали и с женой Кёстлера и постоянно живет то в Лондоне, то в Париже. Снимает в Париже потрясающе меблированную квартиру, принадлежащую французскому графу, тоже педерасту и антиквару. Я Вам уже объясняла, что элегантные антиквары – все педерасты. Вы никак не могли этого понять, так вот Вам еще одно доказательство. Этот тип отделал свою квартиру в самом безумном стиле – масса бархатных занавесей интенсивно розового цвета, широкие диваны невероятной конфигурации, экстравагантные предметы и, вершина всего, комната, воспроизводящая внутренний вид похоронных дрог! Целиком черная. Черным затянуты потолки, черным и серебряным – стены, черным – пол и мебель, серебряные распятия – повсюду. Бедный американец сознается, что у него от этого – мурашки по телу, и порою с ним случаются приступы клаустрофобии. Тогда он бежит поскорей на свежий воздух. Он переводит для Кнопфа последнюю книгу Камю «Бунтующий человек». Не читайте! Правые ее обожают заранее, так как автор доказывает, что вполне достаточно сидеть в своем кресле и зарабатывать деньги, чтобы сделаться бунтующим романтиком. Сам переводчик сокрушается по этому поводу, ему это ужасно действует на нервы.
