Текст книги "Трансатлантический роман. Письма к Нельсону Олгрену. 1947-1964"
Автор книги: Симона де Бовуар
сообщить о нарушении
Текущая страница: 25 (всего у книги 49 страниц)
По-прежнему влюбленная-в-Нельсона, я прилежно тружусь и сплю в одиночестве, тоскуя о моем муже и точно зная, что снова с ним встречусь. В общем, я счастлива. Сейчас очень холодно, выхожу на улицу только в шубе, благоухающей ДДТ. А что в Чикаго? Нельсон, милый, Вы можете заработать деньги и репутацию, но никогда никто не будет любить Вас больше, чем я. Целую Вас нежно и крепко, мой дорогой и славный.
Ваша Симона
148. Среда, 9 ноября 1949 г.
О, человеке золотыми мозгами! Благодарю за золотую книгу, созданную золотой рукой. Всегда приятно читать слово «любовь» на бумаге или в Ваших глазах, мой дорогой. Спасибо и за маленькие фотографии, которые не стоят той, что я отослала Вам обратно (не знаю, как уж Ваше лицо поменяло окраску на желтую или красную, поскольку не занималась с Вами боксом). На первой Вы похожи на обезьяну, которая смеется, а на второй – на чопорного профессора. Наши старые фотографии куда лучше. Статья об опасностях, подстерегающих сорокалетнего мужчину, вначале меня запугала, потом я сообразила, что по почте Вы не сможете произвести столь опустошительных действий, а когда состоится наша следующая встреча, Вам будет уже 41 год, то есть возраст, когда никакие опасности уже не грозят. Ваше письмо, словно Ваш первый утренний поцелуй, очень мило дожидалось меня под дверью, когда я проснулась. Почему Вы считаете, что фильм{231} выиграет, оттого что вначале Ваш роман будет переделан в пьесу, дурачок Вы эдакий? Не думаю, чтобы это вообще могло что-то улучшить. Проблема состоит скорее в том, чтобы найти хорошего режиссера и по возможности взять в свои руки все, что связано со сценарием. Я прекрасно понимаю, что Вам не хотелось бы покидать комфортабельную берлогу на Вабансии, ради того чтобы затеряться в этом ужасном Голливуде. Но если это в интересах Вашего собственного Фрэнки, то дело уже совсем не в больших деньгах. В таком случае делайте то, чего Вам хочется. Мудрость в том и состоит, чтобы действовать в соответствии с тем, как чувствуешь, в особенности когда дело касается работы.
Как я себя чувствую? Целый день мучаюсь, сидя за столом перед листом белой бумаги. В библиотеку больше не хожу и насилия над собственными мозгами не совершаю, пытаясь извлечь из них что-либо, – пустое дело. Боюсь, как бы эти мучения не продлились весь год.
На этой неделе позволила себе два сеанса в кино, что гораздо больше обычной моей дозы. Один – это «Луизианская история» Флаэрти. Медленный, временами почти скучный, но замечательный фильм. Сердце мое радостно билось при виде всех этих мхов, свисающих с деревьев, и нефтяных скважин, которые впечатляют еще больше, чем пейзажи. Трумэн Капоте повсюду (в различных журналах) распространяет слухи о том, будто бы Сартр назвал его «гомосексуальным экзистенциалистом». Разумеется, в нем нет ничего экзистенциального, просто педераст, да и Сартр, конечно же, ничего подобного не говорил.
Сегодня вторую половину дня работаю дома, горят мои красивые лампы, мурлыкает печка; новые красные чехлы очень украсили комнату, все в красном цвете – красиво. Приятно писать Вам этим теплым вечером, Ваше тепло согревает меня. Между тем, уже два месяца миновало с тех пор, как я оплакивала в этой комнате Ваш отъезд. Сегодня отослала Вам по почте книги и статьи. Посвящение Боста написано моей рукой, как и посвящение на моей собственной книге. На улице серо, холодно и дождливо. Два раза в неделю надолго отключают электричество, я купила красивые свечи, и все равно это очень похоже на потемки во время войны. Вчера вечером в кафе «Ром с Мартиники» зашел полуслепой и хромой пьяница-художник, которого содержит Сартр, совершенно пьяный, страшный и опустившийся. Его сопровождал чистенький и благопристойный молодой человек, очень на него похожий, как миллионер может быть похож на клошара. «Как поживаете?» – спросил меня художник своим надтреснутым голосом, а указывая на чистенького молодого человека, с извиняющимся видом произнес: «Эта штуковина – мой братец». С убийственным презрением. Я оценила.
Я уже говорила, что люблю Вас? Ах, да, да, да, любовь моя.
Ваша Симона
149. Воскресенье, 13 ноября 1949 г.
Нельсон, опаснейший мой возлюбленный. Должно быть, Вы действительно замечательный писатель, если пишете письма такие же нежные, как Ваши поцелуи. Вчера у меня случилось такое прекрасное утро. Я как раз ни свет ни заря страдала от грубых прикосновений массажистки, когда в дверь постучала консьержка. Она принесла Ваше письмо. Внутри письма оказалась Ваша первая соперница в моем сердце – белочка. Это что, плод нарциссизма? Я влюбилась в нее с первого взгляда. Я прикрепила ее к стене и благоговею перед ней, смотрю – и сердце тает. Так и не знаю, кто же это: на французском языке нет эквивалента слову gopher, неважно – все равно обожаю. Потом случилось еще одно событие, о, дальновидный человек, в дверь снова постучали и принесли мне «Все люди смертны» на немецком языке с очень красивой суперобложкой: средневековый человек лицом к лицу с человеком современным, а вместе с книгой принесли очень милые письма от евреев и от одной знаменитой актрисы{232}, которая меня поздравляла. Да так, что мы с белочкой просто онемели. Как водится, вслед затем последовали и неприятности: в Вашем большом желтом конверте обнаружился не Ваш призрак, а Ваше подлинное «я», на одной из чикагских улиц, среди отбросов. Да, это был сильный удар! Я пришпилила Вас в нашей маленькой пещере (а белочка осталась в большой комнате, возле камина, белочка, а не Вы, интересно, что бы сказала, увидев Вас таким, моя мать?) и сто раз надень Вам улыбаюсь. Кажется, что Вы сейчас встанете, улыбнетесь в ответ и возьмете меня на руки, но Вы почему-то этого не делаете. Я узнала место, где была сделана фотография, мы часто проходили под этим железным мостом, возвращаясь домой. О, как я хочу туда вернуться, оказаться среди летящих по ветру старых газет, рядом с Вами! Прекрасная фотография, и письмо прекрасное.
В четверг я весь вечер читала в постели «Кожу» Малапарте{233}. Как только ее переведут на американский, сразу же прочтите. Грязный лжец, отвратительный фашист, сукин сын, вонючее итальянское отродье, но талантливый и занятный. Знаете ли Вы «Капут»? Тоже потрясающая вещь. А в «Коже» речь идет об американцах в Неаполе, в тот момент, когда ваша великая армия янки освободила город. Вволю позабавитесь. Все девки здесь – шлюхи, все парни – педерасты по причине «стерильности» и обилия денег. Поскольку Вы хорошо знаете Неаполь и были одним из этих солдат, Вы будете просто без ума от удовольствия и ярости. В пятницу в конце дня встречалась с кошмарной американкой доктором Мид, автором книги «Мужчина и женщина», исследования сексуальной дифференциации на Самоа, в Новой Гвинее и в США. Друзья решили, что нам необходимо с ней познакомиться. Я ей сказала: «Мне очень жаль, но Вашей книги я не читала». На что она ответила: «Мы квиты, я Вашей тоже не читала». Я попыталась объяснить, что горю нетерпением ее прочесть, атак как она ни слова не знает по-французски, а моего английского как будто не понимала, я стала разговаривать с другими женщинами, покрасивее. Там был коротышка Валь, с которым Вы сцепились в Чикаго и чуть не повстречались в Кабри. Ему 60 лет, он, похоже, педераст, хотя откопал себе двадцатипятилетнюю жену-брюнетку, довольно шумную, которая раздраженно задавала мне вопросы о женщинах, утверждая, что в ее стране (Магриб) ни одна женщина от фригидности не страдает, ибо спать с мужчиной – значит встретить Бога (сама она – христианка). Я попыталась вставить, что, если я, например, не всегда бываю холодна в постели, то с другими женщинами такое может случаться. Боже, как она взвилась: «Это ведь смерти подобно! Как же они могут жить, если не получают никакого удовольствия?» Я сказала, что я здесь ни при чем. «Нет, – возразила она, – именно Вы в этом виноваты». Ну, как Вам это? Она сказала это вполне серьезно: если о чем-то говоришь в книге, то все это приобретает реальность. Потом я беседовала со многими этнографами о Юксмале, и все они согласны, что это лучшее место в мире.
С помощью Юксмалы, Искьи или Джербы, но Вы перевернули, потрясли жизнь, прежде ведомую разумом и здравым смыслом. Ваше письмо, фотография – это слишком сильно, голова моя пошла кругом. Скажите мне, что мы увидимся. Скажите, что пройдет не слишком много времени. Я снова хочу видеть Вас и любить. Снова хочу ощущать Вас внутри себя и быть счастливой.
Я – верная Ваша белка с улицы Бюшри.
Ваша Симона
150. Вторник. 22 ноября 1949 г.
Нельсон, любимый, возлюбленный мой. Известно ли Вам, почему так долго не было от меня, несчастной, новостей? Вовсе не потому, что я любила Вас менее сильно, чем в другие недели года, а потому что второе мое двухнедельное письмо было потеряно, и не только оно! Я оставила в такси все плоды моих трудов за два последних месяца! Проклятье! У меня в руках была желтая папка, где лежали все мои бумаги, плюс вырезки из газет и мое письмо, но когда я вернулась домой, в руках не было ничего. Шофер такси в бюро находок ничего не оставлял. Есть еще одно место, последняя надежда, куда поступают потерянные вещи, по истечении трех дней с момента потери. Я, конечно, туда пойду, хотя без всякой надежды. В сущности, Вам известно, отчего это вышло. За эти последние два месяца я разорвала большую часть всего написанного, и работа шла в основном в голове. К моему великому удовольствию, память моя восстановила первые сто страниц текста (страницы рукописные, такого же формата, как бумага, на которой написано письмо). Тогда я начала лихорадочно их восстанавливать, исторгая из своей головы. В результате никакая опасность Вашей книге не грозит, мой дорогой, и эта утрата лишь прибавит мне лишнюю неделю работы – не так уж и много в сравнении с тремя-четырьмя годами. Гораздо страшнее другое, то, что я начинаю терять эту несчастную штуковину, которая служила мне головой. В то время как в прошлые годы я вела себя в соответствии со здравым смыслом, теперь действия мои выглядят весьма странно. К примеру, в тот самый день, когда я потеряла мои бумаги (черная пятница), Кено попросил меня сняться для его фильма о Сен-Жермен-де-Пре. Я согласилась, и встреча была назначена в «Де Maго» в полдень. В итоге я совершенно об этом забыла, и один из операторов вынужден был разыскивать меня по телефону. Я бросилась в «Де Маго», там, как обычно в это время, было полно народу, и, к несчастью, это были студенты Школы искусств, причем не лучшая их часть, те, от которых вечно шум. Я села в дальний угол, и, конечно, как только зажглись прожектора и меня начали снимать, сотни мальчишек, вскочив на столы, начали мне орать: «Голышом! Голышом!» Потом они стали вопить: «Она слишком быстро пишет, значит, не думает» и разные другие шуточки. Что, по-Вашему, я должна была сделать, если не притвориться, что ничего не слышу, не вижу, и если не продолжать писать, пока не кончится киносъемка? Именно так я и сделала. Но эти четверть часа не были лучшими в моей жизни. Засим последовала целая цепочка неприятностей: я забывала о назначенных встречах, забыла ключи. Вчера утром я отправилась за покупками: в булочной заплатила за хлеб, а взять его забыла. Через пять минут возвращаюсь, а хозяйка мне в ответ: «Какой хлеб? Я вас впервые в жизни вижу!» Тут я подумала, что свихнулась, ибо уверена, что ошиблась она, что я приходила именно к ней и ей заплатила. Вот в каком состоянии пребывает дорогая-Ваша-и-только-Ваша в настоящий момент, бедный-и-дорогой-только-мой.
На улице дождь, холодно, серо, печально, и все ввергает меня в тоску по Нельсону. Чувствую, как холодными и серыми становятся мои далекие руки, им тоже грустно. О, Нельсон! Я так Вас люблю, от этого порой больно.
Бруно Байсек начинает говорить по-французски, пока что медленно, но мы победим.
Только что получила Ваше письмо, любовь моя, и вырезку. Хорошо, что фильм будут снимать, хотя Вам придется пережить неприятные моменты. Все проходят через это, когда имеют дело с кино. Лишь бы они не убили правду и человечность Фрэнки и его друзей, отказавшись, например, от темы наркотиков. Вам нужно будет биться изо всех сил, и все равно до конца Вы их не одолеете, это будет полупобеда-полупоражение, как я думаю. Во всяком случае, попробовать стоит и стоит побороться.
Я не думаю, что, прочитав Малапарте, Вы будете «без ума от радости», скорее, без ума от полученного удовольствия и вне себя от гнева. На меня, по крайней мере, это произвело именно такое впечатление. В потерянном письме я рассказывала Вам о спокойном начале недели, об ужине с Бостом, Сартром и Кено, после которого все заявились ко мне, дабы преклонить колени перед алтарем великого жреца Сен-Гревена. Да уж, воистину преклонили. Я подвесила к потолку пучок стручкового перца, что произвело прекрасное впечатление. Супруги Кено были в восторге от моей квартиры. Сам он всю ночь нас развлекал, демонстрируя блестящее остроумие, а я думала о том, что Вы бы ничего не поняли и скучали, а я бы Вам говорила: «Это было блестяще! О, недурно пущено!» Помните, как тогда, в кафе? Сартр и Кено расстроились из-за Виана, который передал им синопсис своей будущей книги и просил его оценить, а оба они считают, что это очень плохо, и не знают, как ему об этом сказать, чтобы не слишком обидеть, так как впервые за многие годы он работал абсолютно всерьез, с намерением сделать хорошо, а не ради денег. На следующий день мы с Сартром обедали с Вианом, и он как будто бы спокойно воспринял сказанное Сартром, он уже думает о двух новых романах, боюсь, однако, что и с ними у него ничего не получится. Позднее Сартр узнал, что после их разговора Виан был страшно огорчен и разгневан. Странный тип, психованный какой-то и малопривлекательный.
Слишком много самолетов разбивается в разных местах. Здесь ходит жуткая история. Жинетту Неве, ту скрипачку, которая погибла в авиакатастрофе, должны были хоронить в прошлую среду. Все было готово для торжественной церемонии, когда ее брат и деверь заявили, что тело в гробу – не ее! На самом деле, какая разница? Но в результате снова перерыли останки погибших, и я не убеждена, что им удалось найти те, что ее.
В настоящее время продолжаю извлекать из головы и записывать свою книгу. Прощайте, любимый мой. По Вам скучает белка, по Вам скучает девочка Пикассо{234}, моя кровать и все здесь, особенно мое тело и сердце. Но солнце и Ваша улыбка засияют снова, и Нельсон снова даст мне счастье. Я должна твердо в это верить, иначе опять заплачу, как вдень нашей разлуки. Любовь и любовь, вновь и вновь.
Ваша Симона
151. Пятница, 25 ноября 1949 г.
Мой нежный и любимый друг. Ваша бедняжечка не нашла ни своих бумаг, ни головы. Только сердце на месте. Атмосфера мрачная, сегодня большая забастовка, почти никто не вышел на работу, магазины все закрыты, ни тебе газет, ни такси, ни газа, так что белочка замерзла с утра. В такую серую и холодную пору легко поддаешься меланхолии, особенно если вздыхаешь по тому, кого нет. Представила ли я Вам уже моего продавца газет с улицы Бюшри? Он торгует рядом с табачником, которого Вы знаете. Мне кажется, что представила. Ему известно, «кто я», и он постоянно вступает со мной в беседы. Два дня назад он показал мне одну газету, в которой упоминается некий вечерний университет в Бельвиле. «Вам надо бы устроить что-нибудь в таком же роде и в нашем квартале, столько молодых людей хочет учиться…» Имелись ли в виду наши милые химеры?{235} «Вам надо создать здесь место учебы, а я Вам помогу, употреблю на это все свободное время, так что Сорбонна позавидует, да и все остальные». Ему пятьдесят лет, и я, должно быть, не сумела скрыть своего удивления, так как он добавил: «Знаете Мартина Идена? Это я. Я всему выучился сам, это было тяжело, и теперь хочу, чтобы молодым было полегче». В общем, он уже хлопочет о помещении, ему вроде удалось договориться с местным театром о зале, с Сартром – об участии, и не сегодня-завтра он объявит мне: «Все готово», – и нам придется идти читать лекции химерам. Однажды я застала его страшно возбужденным: «Вчера первый раз в жизни я говорил вслух сам с собой». Короче говоря, это персонаж, который Вы были бы счастливы обнаружить в Париже и об отсутствии которого так сожалели в Риме.
А вот новости в нашем небольшом семействе: Сципион отправляется на два месяца в Канн – работать над франко-американским фильмом. Продюсер – американец; тема – американская семья приезжает жить во Францию. Его дело – придумывать «франкоамериканские гэги», что не так-то просто! Бедняга Виан в результате очень огорчен, что с романом его постигла неудача; в феврале состоится процесс над его книгой «Я приду плюнуть на ваши могилы»; в настоящий момент правосудие преследует массу людей за непристойность. Мы намерены протестовать. Бедный Камю снова болен и не выходит. Бедная Ольга вылечилась, но в отчаянии, оттого что доктор считает безрассудством с ее стороны возвращение на сцену в этом году. Собака ее бедной сестры Ванды умерла. По этому поводу Ванда заявила следующее: «Я бы предпочла, чтобы умер Камю. Знаю, что моя собака в общественном смысле не так значима, как Камю, и обладала едва ли четвертой частью его ума, люблю я ее настолько же больше». Вот так-то. Сартр и все мы, которые тоже не любим Камю, смеялись до слез. Ваша бедняжка продолжает получать странные письма. Один старик два года слал мне поздравления с праздниками, а теперь пишет: «Почему Вы оставили без внимания тот факт, что 100 000 женщин были избиты, изнасилованы, измучены и чуть ли не убиты, а некоторые и убиты, участниками французского Сопротивления? Эти девушки имели право спать с немцами, человеческие отношения не знают ни знамен, ни границ. Вы должны были сказать об их муках. Ил и сами Вы из Сопротивления?» Само собой разумеется, что 100 000 женщин не было убито, некоторых побрили – и по заслугам – не зато, что они просто спали с немцами, а за то, что доносили на французов. Такова моя почта.
Пытаюсь как можно лучше восстановить утраченное. Жизнь веду размеренную, прилежную рабочую жизнь, исполненную также и любви, хотя о последней никто не осведомлен. Вы – первый порыв моего сердца, когда я открываю глаза, и последний, перед тем как я их закрываю. Я не расстаюсь с Вами ни на минуту. Вспоминаю и жду.
Ваша Симона
152. Вторник, 29 ноября 1949 г.
Любимый и бедненький мой. Серость, слякоть, одиночество. Ужасно давно нет письма, думаю, больше недели. Может быть, Вы дожидаетесь моего письма, запоздавшего по изложенным Вам причинам. Конечно, у меня есть Ваш призрак, Ваша белка и Ваша фотография, но письмо согрело бы меня сильнее. О, я знаю, оно скоро придет.
Полностью восстановила мою рукопись. А чем Вы занимаетесь, голубчик, Вы никогда не говорите. Как голливудский проект?
С новостями не густо. Одна молодая и полная всяческих замыслов женщина предложила мне сделать для радио «Чужую кровь», я согласилась. Машинистка, лесбиянка и вымогательница, тяжело заболела, какая-то гадость в груди, хочет меня видеть (и попросить денег). Жена больного художника преследовала Сартра и меня, чтобы мы пришли к ее мужу (и попросит у нас денег). А Безобразная женщина в огромнейшем письме открыла мне, что любовь, если она не физическая, гроша ломаного не стоит и что у нее нет денег. Все требуют, все жалуются. Я ужасно от этого устала. ЮНЕСКО предложило мне двухнедельную поездку в Мексику в январе по случаю конгресса экзистенциалистов, они оплачивают все – дорогу, содержание. Меня саму изумил собственный упорный отказ; представляю, какой восторг подобное предложение вызвало бы у меня года четыре тому назад – в Мексику я бы поехала даже на экзистенциалистский конгресс. Сейчас же мне совершенно не интересно ехать в одиночестве куда бы то ни было. Все честно сэкономленное в повседневной жизни время я хочу сохранить для Вас, только для Вас, сколько бы это ни стоило. К примеру, у меня сложилась привычка заниматься зимними видами спорта, и как только выпадает снег, желание пробуждается в моем сердце, тем не менее я никуда не поеду, ибо в разлуке с Вами я чувствую, что должна остаться и работать. Таким образом, я с легким сердцем, не осуждая себя при этом, могу прекратить работу и все бросить, чтобы увидеть Вас и сделать себя счастливой (надеюсь, что и Вас тоже). Во всяком случае, ехать в Мексику мне не захотелось.
Напишу побольше, когда получу от Вас письмо и когда лучше буду себя чувствовать. Сегодня слишком пасмурно и я слишком без Вас скучаю. Так бы хотелось всплакнуть, лежа у Вас на груди. Вы такой славный, когда я плачу у Вас на груди, Вы всегда славный. Да, так тяжело говорить Вам до свидания, еще тяжелей, когда уже скажешь. Пора остановиться, любовь моя, либо я начну плакать, а в одиноких слезах нет никакого удовольствия. Никогда еще не любила Вас так сильно.
Ваша Симона.
P.S. Убираясь в стенном шкафу, я обнаружила массу мыла, вместе с которым лежали мятные «спасатели»{236}. Я их попробовала, они до такой степени пропахли мылом, что я даже не смогла проглотить.
153. Пятница, ночь. 2 декабря 1949 г.
Нельсон, любимый мой. В прошлый раз я написала короткое, печальное и глупое письмо. А это будет длинное, счастливое и глупое. Сейчас глубокая ночь, и я так Вас люблю, Нельсон, любовь моя. Я счастлива, и не столько потому, что в конце концов нашлись мои бумаги. Да! Честный человек принес их в Бюро находок, а те сообщили мне. Я оставила деньги для достойного шофера такси. Что до потерянной моей головы, то я забыла заявить о потере в том же месте. Возвращение бумаг сняло камень с сердца, так как, несмотря на хорошую память, кое-какие места вспомнить все же не удалось, и я счастлива, что теперь все могу прочесть. А особенно счастлива, что получила долгожданное и длинное письмо, о котором так мечтала; оно насытило мое сердце, милый, и не только тем, что посулило ромовые бабы, а и тем, что наполнило меня любовью, в которой я так нуждалась. Я сижу на диете, ем очень мало, но обойтись без Вашей любви для меня немыслимо, какой бы вред моему желудку она ни нанесла. До получения письма я грустила, стоило же вечером ему прийти, как солнце снова засияло в отеле Бюшри.
Не забыть бы рассказать Вам целую кучу новостей, ведь я только что вернулась из бара «Пон-Руаяль», где провела вечер с Бостом, безмерно гордым, оттого что Бурре Вам понравился. Он спрашивает, всю ли книгу Вы прочли? Хорошо ли переведена? Не знаете ли случаем, сколько экземпляров продано? Отвечайте, только если захочется. Там же, в «Пон-Руаяль», находился удивительный, восхитительный рузвельто-французский тип, говорю о Трумэне Капоте, жертве презервативов. «Хэлло!» – молвил он с грациозным жестом своих маленьких беленьких педерастических ручек и тотчас же присоединился к шумной компании американцев и американок в дальнем углу. Забавная деталь; в продолжение всего ужина Бост рассказывал мне об одной книжке, которую сейчас переводит и которая ему нравится. Называется «Мир за соседней дверью». Это безумная ветеранская история некоего Фрица Петерса, и, по мнению Боста, она гораздо лучше, чем «Змеиный питомник». Так вот, он никак уже не смог сдерживать своего возбуждения, когда ему показалось, что среди сотрапезников голубчика Капоте, судя по фотографии на суперобложке, сидит тот самый Фриц Петерс. И это действительно был он! Мы с ним заговорили, он очень симпатичный, хотя женат на сущей уродине. Вы знакомы с его книгой? Поскольку он проведет в Париже еще несколько месяцев, я, конечно, его увижу. Что касается Капоте, то он улетает самолетом, глядишь, и разобьется. Он был в восхищении от моей большой круглой броши (меня уверяли, будто бы в США она стоит 300 долларов, поэтому не относитесь к ней пренебрежительно, утверждая, что это дешевка). В жизни никого не видела смешнее, чем этот Капоте, даже Вы ему не соперник. Когда он говорит, то терзает свой нос, как я в пятнадцать лет. Просто катастрофа.
Нельсон, любимый, возлюбленный, единственный мой, я устала, ставлю точку. Меня тянет в кровать, хоть и пустую. Сейчас лягу и буду видеть сны. Спокойной ночи, любовь моя.
Суббота
Я как раз чистила картошку, бросая очистки в окно и ожидая, что вот-вот Вы меня окликнете снизу, когда в дверь постучали. Увы, то была массажистка, и я проснулась далеко от Вас. Хорошо бы Вы тоже занялись массажем, мой милый; тогда, возможно, к нашей будущей встрече Вам не придется, взбираясь на кровать, брать ее штурмом, как горную вершину. Ваши движения станут уверенней, спина – как у юноши, и не будет причинять беспокойств, характерных для зрелого возраста. Письмо Ваше обрадовало всех, меня в первую очередь, как я уже сказала. Потом Боста, который был вне себя от гордости, что его предпочли Стендалю. Сципион же был польщен, узнав, что пострадал от презерватива{237}. Я же несколько опечалена, что Стендаль понравился Вам меньше. Матильда кажется мне гораздо интереснее, чем Скарлет{238}, романтическая атмосфера не вызывает у меня раздражения, нравится мне и Жюльен со всеми его достоинствами и глупостями. Разумеется, это произведение нельзя назвать реалистическим, но в нем есть собственная правда.
Авиационные катастрофы продолжаются без всяких видимых причин. В Швеции погибли 29 мальчиков, во Франции героический стюард спас 32 пассажира, хотя 5 при этом все же сгорело заживо, и это ужасно. А наш Нью-Йорк-Мехико шлепнулся в Далласе – блестящие перспективы. Ваша взорвавшаяся печка меня позабавила, особенно ловкость, с которой Вы от нее удирали.
Меня попросили: 1) написать пьесу для замечательной французской актрисы; 2) написать сценарий фильма для замечательной французской киноактрисы. Тем не менее я упорно продолжаю писать Ваш роман. «Второй пол» занял третье место в списке бестселлеров за несколько последних месяцев. Сартр же только на седьмом. Неплохо для эссе? Все остальное в списке – романы. На Севере полиция нагрянула в один из книжных магазинов и унесла имеющиеся экземпляры, поскольку некая «нордическая лига добродетелей» подвергла книжку остракизму за аморальность. Напуганные книготорговцы не рискуют больше выставлять ее в витринах, а Галлимар собирается подать на лигу в суд.
Работаете ли Вы?
В «Де Маго» встретила Орсона Уэллса. Сегодня вечером собираемся с ним пойти в цирк. Вчера в «Пон-Руаяль», где мы с Сартром пили кофе, входит малышка Кассуле и спрашивает: «Хотите пойти в цирк с Орсоном Уэллсом?» «Почему бы и нет?» – отвечаем мы. Думаю, это будет забавно, я Вам потом расскажу. Черный мой переводчик с потрясающей бородой очень извинялся за свои просьбы о деньгах, он тоже ненавидит миссис Бредли за то, что она его переводу хода не дает, а рукопись оставила у себя и не желает отдавать. Страшная женщина.
Милый, весь свой жар храню для Вас в упаковке до того дня, когда снова случится почувствовать Ваш. Жду монстров, жду Вашего следующего письма и больше всего жду поцелуев издалека, но совершенно свежих. Любовь, любовь, любовь моей единственной любви.
Ваша Симона
154. Среда, 7 декабря 1949 г.
Дорогой мой и совершенно бессовестный соблазнитель с Вабансии. Вот, оказывается, что означают Ваши объяснения, согласно которым я не должна была слишком рано появиться в Чикаго, потому что Ваша работа требует свободы, полной свободы! Воображаю, воображаю{239}. Ладно, если Вы не женитесь на этой девушке и не народите до нашей встречи дюжину детишек, я не стану возражать против того, чтобы Вы немного поупражнялись в Вашем мужественном и тяжелом ремесле, с условием, чтобы Вы не полностью его забыли к тому моменту, когда я снова буду целовать Вашу мерзкую физиономию. Следует ли мне тоже поупражняться, дорогой? Настроения, правда, нет никакого, но если Вы потребуете, я могу поселить у себя на Бюшри какого-нибудь хорошенького котика. Филипа Уильямса, например (или Уильяма Филипса). Вчера в «Пон-Руаяль» встретила, знаете, этого редактора «Партизен ревью», о котором другой дурачок мне сказал: «Это самый умный американец во всех Соединенных Штатах».
Вместе с Ольгой роскошно отужинали в «Эскарго», помните это место? Там я пыталась посвятить Вас в тайны французской гастрономии, не позволяя смешивать старое красное вино с кока-колой, как за Вами водится. Ольга была очень хороша в своей шали из Сорренто, которую мы ей подарили. Потом – среднего качества виски в «Пон-Руаяль». Притащилась толпа американцев, и один из них вызвал у меня тревожное чувство, реакцию, аналогичную той, что спровоцировал бы Кёстлер. К счастью, это был не Кёстлер, а кто-то гораздо красивее. Я смотрела на него, и мне никак не удавалось его идентифицировать. Вдруг он подходит; «Помните о наших бурных дебатах?» – «Нет, а где?» – «В Нью-Йорке». – «Где в Нью-Йорке?» – «У меня». Я все никак не могла припомнить. Он назвал себя, я извинилась, и мы договорились встретиться в понедельник. С ним была чудовищно безобразная, но невероятно богатая жена. В тот же вечер Сартр прогуливал Ванду. Хотел повести ее в театр на отличную и очень непристойную комедию, которую я уже видела. Билеты были у него в кармане. Но Ванда захотела остаться со своей новой собакой, хотя не питает к ней ничего, кроме ненависти. Я Вам уже писала, что первая собака умерла две недели назад. Тогда ей подарили другую, красивую и дорогую, как и первая, с изысканной и длинной родословной, правда, не той породы; лично мне безумно нравится новая, она похожа на медвежонка и почти такая же хорошенькая, как белочка. Ванда же просто ненавидит собаку (это сука), потому что та напоминает ей об умершей. И всякий раз, когда что-то делает для этой, разражается рыданиями, потому что делает это не для той, мертвой. Так что бедняга Сартр целый вечер провел, наблюдая, как Ванда плачет, кормит собаку, потом бьет ее и снова плачет. Я рассказала ему Вашу историю с наркоманкой, он смеялся до слез; по его мнению, это очень на Вас, с Вашим глупым и нежным сердцем, похоже – глупо, из-за сантиментов попасться на крючок к подобного рода девице. Он же хвастался, что с ним ничего подобного случиться не могло. Даже и не знаю, по какому принципу выбираю я мужчин, к которым испытываю любовь и дружбу. Все это очень странные люди. Конечно, Ольге я об этом расскажу.
С нетерпением продолжаю дожидаться Ваших подарков и тотчас же извещу об их прибытии. Писем Вы не заслуживаете, так как у Вас нет времени ни их читать, ни нормально на них отвечать. Попытайтесь все же держать себя в рамках, бесчестный соблазнитель. Вы думаете, мне приятно сознавать, что мой личный соблазнитель получает деньги от другой женщины? Какой стыд.
