Текст книги "Трансатлантический роман. Письма к Нельсону Олгрену. 1947-1964"
Автор книги: Симона де Бовуар
сообщить о нарушении
Текущая страница: 20 (всего у книги 49 страниц)
В субботу моя сестра с мужем попросили провести их по погребкам Сен-Жермен-де-Пре. Они живут в 10 милях от Парижа и чувствуют себя, как в деревне. В результате я их повела туда, где сама давно уже не бываю, сама превратившись в крестьяночку. Поскольку вначале мы поужинали в моем скромном жилище, они поняли, какой из меня шеф-повар: ветчина, колбаса, пирожные из булочной, фасоль с мясом – из консервной банки. Зять справился с открыванием банок весьма успешно. После чего в первом погребке был превосходный джаз, очаровательные девочки в брючках, юные, худенькие и отличные танцорки. Во втором погребе подавали отвратительный виски. Якобы ирландский, на самом деле даже и не французский. Народу было, как сельдей в бочке, но нам удалось заказать столик заранее.
РДР чувствует себя хорошо. Состоялся безумный митинг РПФ (голлистская партия), на котором Мальро разглагольствовал насчет интеллектуальной свободы. Можете себе представить степень этой интеллектуальной свободы, если бы законы писал де Голль! К счастью, я надеюсь, что до этого не дойдет. За последнее время он произнес несколько глупых речей, и Соединенные Штаты как будто бы на него ополчились, что и неплохо, так как без их поддержки он абсолютно немощен и роль его низводится до роли марионетки. В середине декабря мы собираемся организовать большой митинг интеллектуалов РДР при участии французских и иностранных писателей, художников и т. д. Наверняка будет участвовать Райт и, возможно, я тоже, хотя опасаюсь актерского «зажима».
Вопреки всему, меня не оставляет надежда – снова обнять Вас однажды, снова быть счастливой с Вами. Если когда-нибудь Вы приедете сюда, Вам будет хорошо, Вы не будете чувствовать себя туристом, как в Мексике. Уверена, что Париж многому бы Вас научил, как многому меня научила Америка. Так интересно и любопытно наблюдать за поведением и реакциями американских писателей или художников в Париже; им нравится город, он волнует их, здесь они как будто приобретают неведомый новый опыт. Приобретите его и Вы… Подумайте над этим…
До свидания, дорогой. Как всегда, Симона любит Нельсона…
Ваша Симона
В своих письмах от 23 ноября и 8 декабря Олгрен развивает горестные размышления, начатые в его заблудившемся сентябрьском письме: неудовлетворенный жизнью, которую ведет, устав от личного одиночества и от интеллектуальной изоляции, он мечтает о стабильности, покое, каждодневном сосуществовании в браке. Любовь его к Симоне де Бовуар никоим образом не меркнет, никогда он не знал и не узнает подобной любви, он это прекрасно понимает, но…
Здесь я цитирую страницы 183 и 184 из «Силы вещей» (издание 1963 года, «Галлимар», «Фолио», стр. 232–234), которые частично приводят текст его писем:
«Каждую неделю я находила в своем почтовом ящике конверт с чикагским штемпелем; теперь я знаю, почему в Алжире мне так редко случалось получить весточку от Олгрена: вместо того, чтобы писать в Тенес, он написал в Тунис. Письмо к нему вернулось, он послал его снова. Мне повезло, что оно затерялось, ибо в тот момент оно бы очень меня огорчило. Выступая на митингах в поддержку Уоллеса, он влюбился в некую молодую женщину, – писал он мне; она собиралась разводиться, и он подумывал, не жениться ли на ней; она проходила курс психоанализа и до окончания лечения не хотела начинать никаких любовных историй; когда в декабре письмо до меня дошло, они почти не виделись. Но он уточнял: „Я не стал бы иметь с этой женщиной никаких дел, в моих глазах она не представляет собой ничего особенного. Но что не меняется, так это мое желание стать однажды обладателем того, что воплощала она собой на протяжении трех-четырех недель: постоянное место обитания, где я мог бы жить с принадлежащей мне женщиной и даже с принадлежащим мне ребенком. Нет ничего необычайного в подобном желании, оно, напротив, даже слишком банально, но не для меня, поскольку ничего подобного у меня никогда не было. Возможно все дело в том, что мне скоро сорок. Вы – другое дело. У Вас есть Сартр, а также свой образ жизни: люди вокруг, живой интерес, который Вы находите в идеях. Вы погружены во французскую культурную жизнь и каждый день получаете удовлетворение от своей работы и жизни. В то время как Чикаго так же далек от всего, как Юксмала. Я веду бесплодное существование, сосредоточенное исключительно на мне самом, и никак не могу к этому привыкнуть. Я прикован к этому месту, потому что, как уже говорил и как Вы сами поняли, моя работа состоит в том, чтобы писать об этом городе, и делать это я могу только здесь. Бесполезно возвращаться ко всему этому. Но в результате у меня не остается почти никого, с кем бы я мог просто поговорить. Другими словами, я попал в собственную западню. Не отдавая себе полностью в этом отчета, я выбрал жизнь, более всего подходящую к литературе такого рода, которой я способен заниматься. Люди, посвятившие себя политике, интеллектуалы мне скучны, кажутся далекими от жизни; те люди, с которыми я связан сегодня, представляются мне более естественными: проститутки, воры, наркоманы и т. д. Между тем, им в жертву приношу я собственную жизнь. Эта история помогла мне лучше понять, что происходит между Вами и мной; в прошлом году я побоялся бы нарушить Вам верность, чтобы чего-то не испортить в наших от – ношениях. Теперь же знаю, что это глупо, потому что никакого тепла не излучают руки, когда они по другую сторону океана, а жизнь слишком коротка и холодна, чтобы столько месяцев отказываться от какого бы то ни была тепла“».
В другом письме он возвращается к той же теме: «С того несчастного воскресенья, когда я начал все крушить в ресторане Центрального парка, я сохранил чувство, о котором говорил Вам в своем последнем письме: хочу иметь что-то свое. Произошло это в значительной мере из-за той женщины, которая в течение нескольких недель казалась мне такой близкой и дорогой (теперь уже нет, но это ничего не меняет). Если бы не она, так появилась бы другая; это вовсе не означает, что я перестал Вас любить, просто Вы были так далеко, а ожидание увидеть Вас снова казалось таким долгим… Возможно, говорить о том, что уже миновало, нелепо. Но все равно в этом есть смысл, потому что ни Вы в Чикаго, ни я в Париже не можем жить в ссылке, и потому что я всегда должен возвращаться сюда, к моей пишущей машинке и к моему одиночеству, всегда чувствовать потребность в близком человеке, поскольку Вы – так далеко…»
Ответить было нечего; он был абсолютно прав, и нельзя было найти в этом утешения; «если бы наша история на этом закончилась, меня бы мучили сожаления. Такой поспешный финал в соединении со счастьем дней и ночей в Чикаго, на Миссисипи и в Гватемале превратил бы ее просто в мираж. К счастью, мало-помалу письма Олгрена становились теплее. Он рассказывал мне свою жизнь день за днем. Посылал мне вырежи из газет, просветительские брошюры о вреде алкоголя и табака, книги, шоколад, две бутылки старого виски, запрятанные в огромные мешки с мукой. Он говорил мне также, что приедет в Париж в июне, заказывал место на пароходе. Я успокаивалась, хотя временами ясно и болезненно осознавала, что история наша обречена и скоро закончится».
109. Воскресенье, 28 ноября 1948 г.
Дорогой Вы мой голубчик. Сегодняшний вечер оставила для нас. Ваше толстое письмо, лежащее на столе, – это Вы, а рядом – я. На улице страшный холод, иней, таинственный туман напоминают о Рождестве и горах. Но все это остается по ту сторону закрытых ставен, а здесь потрескивает огонь, у меня есть сигареты и горячий чай, меня ждет моя белая удобная кровать и книги, которые мне хотелось бы почитать, если Вы не останетесь надолго. На стене теперь выставлена плохая картина моей сестры – унылые цветы в унылой комнате. Мне не удалось от нее отделаться, приходится на нее не смотреть. Леже тоже подарил мне картину: это знаменитый французский художник, склонный к абстракции, Вам бы понравились его краски, живые и веселые. И еще я купила хорошую репродукцию потрясающего Ван Гога, это маленькое кафе, где он умер, с большим бильярдным столом, на который его и положили, когда принесли с полей, где он пустил себе пулю в сердце. Цвета красные, зеленые и желтые, которые Вы обожаете.
В «Нью-Йоркер» вежливая рецензия на пьесу Камю. В действительности все обстояло гораздо хуже, чем там написано. Предварительно прочитав часть пьесы, я убедилась, что это очень плохо. В ярости Камю не ответил на приглашение, которое мы с Сартром ему послали. Всякий раз, когда у него случается неудача, он отказывается встречаться с Сартром. В своих интервью и даже в статьях он упрямо настаивает на достоинствах пьесы. Это просто ребячество. Если уж ты провалился, значит, провалился, согласись с этим. Писатель ведь экспериментирует, невозможно, чтобы все всегда получалось, так скажи: «В следующий раз сделаю лучше». Я права?
В пятницу вечером была на гала-представлении. Это опять были танцы, на сей раз танцевала Кэтрин Данем, чернокожая американка, она и танцовщица, и антрополог. Защитив диссертацию где-то в США, она обучилась архаическим танцам Бразилии и Кубы, собрала труппу чернокожих танцоров, с которой выступает и сама, и стремится знакомить публику с танцами Карибских стран. Мне говорили, что в Чикаго у нее был очень средний успех. Впрочем, и здесь осталась некая неудовлетворенность, поскольку представление, претендующее на воссоздание примитива, остается в рамках хорошо сделанного спектакля. Присутствовал, как говорится, весь Париж. Жан Кокто, прекрасная Жозефина Бекер{195}, затянутая в сверкающее, сногсшибательное белое платье: гвоздь программы. Весь театр был загримирован под джунгли: тропические деревья, тигры и змеи в коридорах, более грозные, чем в лесах Чичен-Итца.
Непростая выдалась неделя. Вначале наш старый издатель Галлимар объявил, что больше не хочет заниматься «Т.М.», то есть попросту выставил нас за дверь под предлогом, что журнал обходится ему слишком дорого, а на самом деле по политическим причинам. Ярый сторонник де Голля Мальро{196} оказал на него давление. Короче говоря, нам потребовался новый издатель, и, к счастью, мы его нашли (молодой человек из РДР). Вслед за тем Сартр истрепал нервы из-за своего театрального агента, как выяснилось, жулика. Я имею в виду процесс по поводу «Грязных рук» и все, что за ним последовало. В контракте оговаривалось, что при постановке пьесы в США в ней не будет изменено ни слоне а мы узнаём, что ее превратили там в отвратительную мелодраму. Сто раз Сартр требовал, чтобы ему показали текст перевода, но так и не добился. Одни говорит, что пьеса выглядит совершенно антикоммунистической другие – прокоммунистической, и проконтролировать ситуацию никак невозможно – агент все пустил на самотек, откуда и процесс. В Нью-Хейвене, в Балтиморе пьеса идет с огромным успехом, но какого рода этот успех?
Наконец-то я впервые ужинала у Безобразной женщины. Только что вышла ее книга{197}, та самая, где она вопиет о моей красоте, уме и очаровании, – Вам надо бы ее прочесть, тогда бы, возможно. Вы сумели меня оценить. Живет она в бедном квартале и в очень бедном доме, однако квартира прекрасно убрана, в ней много Ван Гога и фотографий Вашей личной лягушки. Мы откушали цыпленка и шампанское. Состояние ее не улучшается, и, поскольку у нее нет ни гроша, она должна будет уехать в деревню – кормить свиней. Какое-то время разговаривать с ней было еще можно, к концу же вечера, когда она опьянела, стала работать под девочку, устраивать истерики и говорить глупости, это превратилось в кошмар. Всего этого я терпеть не могу и тут же исчезаю.
На одной из улочек Сен-Жермен встретила Трумэна Капоте, донельзя смешного, совершенно крохотного. Он гораздо ниже ростом Сартра, и уж такой педераст! Стоит ему открыть рот, как все уже хохочут. Слышали бы Вы, как он разговаривает с барменом!
Скоро придут снимать с моего лица маску (в гипсе). Я думала, что это делается лишь после смерти человека. Так нет же, тип, который зарабатывает этим себе на хлеб, готовит выставку и непременно хочет мою голову. Ну так он ее получит! Скверно то, что он накладывает гипс и на волосы, а потом придется идти отмываться в парикмахерскую. Представляете, сколько хлопот.
Полностью согласна с Вами относительно юмора Достоевского, куда более глубокого, тонкого и горького, чем у Диккенса, при этом и более легкого, более приятного. А Стендаль? Никогда мы о нем не говорили, как мне кажется. Перечитываю его с наслаждением, и все спрашиваю себя: возможно ли так наслаждаться его творчеством, не будучи французом. Настолько присущ ему подлинно французский дух.
Еще один анекдот про Трумэна Капоте. Бармену в «Монтане», куда я иногда заглядываю, сказали, что этого молодого человека зовут Трумэн Капоте. Он ушам своим не поверил, таким странным на слух показалось ему это имя, и воскликнул: «Что? Трумэн… вроде как Рузвельт? А Капоте… вроде как эти английские презервативы?» Мне кажется, соль вопроса в этом – «Трумэн вроде как Рузвельт?» Неплохо, а?
Я тоже обожаю именно Лоуренса Аравийского{198}, а не другого Лоуренса. Тот (второй) попытался честно и искренне заняться вопросами секса, плотской любви. Похвальное стремление, ибо никому другому доселе это не удавалось с достаточной степенью убедительности. По моему мнению, не удалось, к сожалению, и ему. В моем представлении эта проблема сама по себе таит невероятные трудности, ибо слова звучат то слишком грубо, то слишком пошло. Опять-таки лучшим вариантом была бы аллюзия в стиле Фолкнера, как у него в «Диких пальмах», когда у Вас дыхание перехватывает от подлинного присутствия физической любви, в то время как о ней почти ничего не говорится.
У меня тоже ощущение, что год от года люди становятся глупее. Несколько лет назад, особенно во время оккупации, мне страшно нравилось быть в компании, такая была радость – встречаться с друзьями. Сейчас мне хочется лишь одного: чтобы меня оставили в покое, почти все мне скучны ужасно. Почему? В самом ли деле Вы превосходите всех других? Или я люблю Вас именно потому, что мало вижу? Как Вы считаете?
Ладно, пойду спать, почитаю немного и попытаюсь не слишком оплакивать Ваше отсутствие. Притворюсь маленькой десятилетней девочкой, которая счастлива в своей одинокой постельке, не зная ничего другого. Бог мой, я уже не маленькая девочка. Вернитесь ко мне когда-нибудь, муж мой. Так сладостно было получить такое длинное, прекрасное, приятное письмо. Вопреки всему, Вас как будто не оставляет намерение снова увидеть меня. Если мы увидимся, Вы меня хорошенько обнимете, ведь так? А если Вы меня обнимете… Люблю Вас, Нельсон, так приятно было провести с Вами долгое время.
Ваша Симона.
Спасибо за 5 000 долларов. Нам нужно было бы еще 10 000. У Вас есть?{199}
110. Пятница, 3 декабря 1948 г.
Милый Вы мой, дорогой. Я рада, что получила сентябрьское письмо, которое побуждает нас обоих дойти до самой сути. С одной стороны, я не могу сказать, что последнее длинное письмо меня осчастливило. Разумеется, я знала, с той самой ночи, которую прорыдала всю напролет, что история наша в скором времени закончится и что в определенном смысле идет процесс ее угасания. И все же осознание того, что конец может случиться так быстро, уже осенью, что его можно ждать даже завтра, – было страшным ударом. Нет, счастья это мне не прибавляло. Однако Вы совершенно правы, и все, о чем Вы говорили, справедливо. Отлично могу себе представить Вашу потребность в женщине, всецело Вам принадлежащей, Вы безусловно заслужили жену, для которой брак с Вами не был бы сопряжен с отказом от ее предназначения. Вы сами представляете собой прекрасное предназначение для любой женщины, и я лично без колебаний выбрала бы подобную судьбу, если бы обстоятельства этому не препятствовали. Да, Нельсон, я все понимаю. И все же мне бы очень хотелось, чтобы Ваша прошлогодняя верность мне не огорчала бы Вас так сильно. В ней был свой смысл. В течение целого года мне так важно было знать, что существует такая верная, такая истинная и горячая любовь. Она глубоко проникала в сердце, и я возвращала Вам ее с таким счастьем, что, если Вы еще какое-то время пребудете со мной, Вы не должны об этом сожалеть. Не кляните себя за то, что так много дали мне, ибо то, что Выдавали, воспринималось с бесконечной благодарностью. Да, жизнь коротка и холодна, и поэтому было бы ошибкой пренебрегать такими сильными и горячими чувствами, как наши. Не безумием была наша любовь, и не безумию приносили мы столько жертв, а просто мы были счастливы все это время. По-настоящему счастливы, чему в жизни большинства людей вообще не суждено случиться, и я никогда этого не забуду, и Вы, надеюсь, иногда будете об этом вспоминать. В настоящий момент все мои надежды сосредоточены на одном, мой дорогой: чтобы хоть раз еще побыть вместе, и долго. Например, чтобы Вы приехали в Париж в любое время от апреля до сентября. И, кроме того, даже если Вы женитесь, я надеюсь сохранить Вашу дружбу и общение с Вами.
Холодно и дождливо; слава Богу, мне все реже случается выходить из дома. С утра до вечера я только и делаю, что работаю. Два дня назад нанесла визит женщине с булавкой. И, знаете, это меня взволновало: она умирает от какого-то таинственного недуга, перед которым медицина бессильна, это что-то вроде рака крови, пожирающего красные кровяные шарики. Больная становится белее снега. Она распростерта на кровати, как мертвая, – истощенная, с искаженным, вытянутым лицом и блуждающими взглядом и улыбкой. Она не знает, что скоро умрет, но ее мужу Жилю это известно. Если бы не дети (их трое, старшей девочке только семь лет), он говорит, что покончил бы с собой. Когда видишь собственную жену, медленно и верно от тебя отдаляющуюся, невозможно отогнать от себя зримые образы грядущих ее похорон или даже самой смерти. У мужа такое чувство, будто он живет с говорящим трупом, и он мечтает только об одном: чтобы конец настал как можно быстрей, – так тяжко все это переносить. Я на следующей неделе навещу их снова, а после попытаюсь вместе с Сартром видеться с мужем почаще, чтобы как-то его поддержать.
До свидания, Нельсон. Как поверить, что руки мои кажутся Вам холодными, в то время как сердце мое пылает? Знаю, что Вы говорите правду: далекие руки всегда холодные. Надежда, что они снова покажутся Вам горячими (а Вам ведомо, какими они могут быть), во мне не умирает. О, Вы непременно полюбите меня в тот момент, потому что я снова стану такой, как в день, когда Вы разбили яйцо, и потому, что душа моя кувырком, но нет уже прежнего высокомерия счастливого человека. А люблю я Вас по-прежнему.
Ваша Симона
111. Понедельник. 6 декабря 1948 г.
Милый Вы мой, дорогой. Ну и исхитрились Вы с картинкой на обложке!{200} И не стыдно? Можно подумать, что речь идет об одном из запретных томиков, которые покупаются у букинистов на набережной рядом со мной из-под полы. Да, книжка Ваша так похудела! А была такая солидная. Как много времени прошло с тех пор, когда я впервые взяла в руки толстый и засаленный том, который потом читала в самолете, обливаясь слезами над стихами, мне посвященными. Завтра позвоню издателю, чтобы он отдал книгу лучшему переводчику Парижа, лучшему после меня, разумеется. По-прежнему слышу множество лестных слов о Вашей новелле, опубликованной в «Т.М.», и нет никаких сомнений в том, что успех этот следует отнести исключительно за счет моего перевода.
У нас здесь страшный шум и безумное волнение вокруг дела Гарри Дэвиса. Вы, конечно же, слышали об этом рыженьком, который явился в американское посольство и заявил, что хочет отказаться от своего американского паспорта. «Но ведь это лучший паспорт в мире!» А он на это: «Я не желаю никакого паспорта, я против разделения людей по национальностям. Считаю себя гражданином мира». Из ООН его выпроводили. Тогда он уселся на парадной лестнице, французы приносили ему бананы, и некоторое время он оставался там. Позднее он тайком проник внутрь во время сессии вместе со своими сторонниками, которые рассеялись по залу, и в определенный момент вдруг начал выкрикивать лозунги в защиту мира, а его спутники – вопить вместе с ним. Их, конечно, выставили, пресса напечатала и фотографии, и лозунги, короче, разразился скандал и состоялся грандиозный митинг в защиту мира. Сартр не участвовал, так как, по его мнению, все это не слишком серьезно, а Камю выступал, и как будто неплохо.
Прочла «Змеиный питомник»{201}, не слишком хорошо, но впечатляет. Мне знаком ужас перед такого рода психиатрическими лечебницами, я бывала во французских и слышала множество историй, от которых волосы встают дыбом. Эта книга вновь заставила меня испытать чувства, возникшие во время подробного осмотра больницы под Руаном{202}. Кроме этого, ничего. На улице тепло, небо голубое, я заканчиваю первую часть своей книги.
Вторник
Вчера я ждала Безобразную женщину, она и прервала мое письмо. Поскольку бренди ей не нравится, мы выпили джина с грейпфрутовым соком и поужинали в ресторанчике рядом – изумительная утка с апельсинами. Видеть ее дважды в месяц мне затруднительно, но одиночество ее вызывает у меня сочувствие.
До свидания, дорогой. С нетерпением жду Вашего письма, как всегда. И, как всегда, пребываю с любовью.
Ваша Симона
112. Суббота, 11 декабря 1948 г.
Мой дорогой, на этой неделе ничего от Вас не получила, но теперь я знаю, что это вовсе не означает, будто Вы замерзли насмерть или сгорели заживо, и не так уж сильно страдаю, хотя мне очень жаль того времени, когда отсутствие почты могло для меня объясняться только Вашей смертью. Передала Вашу книгу издателю; по его мнению, с которым я согласна, хорошо бы сохранить предисловие Райта. Часть перевода мы возьмем для публикации в «Тан модерн». Какое же название в результате Вы выбрали для будущего издания? Надо что-то решать, и немедленно. Первая часть моей книги закончена и находится у машинистки. Гора с плеч, но теперь предстоит огромная работа над вторым томом.
В понедельник состоится большой митинг левых либеральных писателей. В нем будут участвовать все писатели некоммунистического и антиголлистского толка, некоторые приедут из Италии и Германии. Райт будет выступать, а я переводить. Руссе хотел, чтобы и я говорила, однако Камю, который проявляет иногда некоторую ограниченность мышления и почти женское тщеславие, исходил злобой, оттого что слишком много выступающих из «Тан модерн». Тогда я отказалась, тем более что мне и нечего было сказать. Другим тоже нечего сказать, Вам это известно, или же все говорят одно и тоже, следовательно, не имеет большого значения, возьмет слово тот или другой. Будем надеяться на успех. Последний митинг Гарри Дэвиса принес ему ощутимый успех: аудиторию в 12 000 человек, для Франции цифра огромная. Люди хотят мира, и как же сильно хотят! И пусть небо поможет им его добиться!
Хоть бы Ваше письмо не задерживалось, мне так грустно, когда я не ощущаю контакта с Вами. В сердце моем Вы не меркнете. Позвольте мне Вас обнять.
Ваша Симона
113. Среда, ночь, 15 декабря 1948 г.
Любимый мой Нельсон. Откуда это Вам, гордецу, известно, что мои чувства к Вам неизменны? Кто Вам это сказал? Боюсь, что они действительно не изменились. Ах, какие муки любви и радости, какое наслаждение испытала я, когда читала Ваше письмо, Нельсон, и узнала, что Вы собираетесь приехать и что все еще любите меня. Я все понимаю, милый, я не забыла Ваших других писем, но какое счастье чувствовать уверенность в том, что, как бы там ни было в будущем, Вы, как и я, помните о Миссисипи, когда мечты наши осуществились и навсегда теперь останутся для каждого из нас драгоценными воспоминаниями, и что, вопреки всему, нам еще предстоит снова сделать явью наши сны! О, сегодня вечером я ощущаю собственное безумие и лью слезы любви и радости, которые нравятся Вам. Нельсон, милый мой возлюбленный, я становлюсь неуклюжей, старой, иссохшей, если теряю смелость радоваться своей любви к Вам. Письмо Ваше вернуло мне мое сердце вместе с дивными воспоминаниями о счастливом времени, таком далеком и таком близком. Не знаю, дорогой, не знаю, что написали Вы на самом деле и насколько верно трактую я написанное, но после двух горестных недель (без писем) все в это утро снова обрело устойчивость. Вы беседуете со мной так тепло, так по-дружески, Вы все еще меня любите (я уже и не верила, но раз Вы сами это говорите, то я верю, возможно ли Вам не верить!), да еще и подтверждаете, что приедете. Есть от чего сойти с ума. Через несколько месяцев, четыре или пять, не больше, Вы будете спать в кровати, из которой я пишу Вам это письмо, увидите Ван Гога на стене. Мысль, которую почти невозможно вынести: Вы не только душой, Вы и телом будете рядом со мной, а моя плоть будет таять в Ваших объятьях.
Давайте-ка трезво поразмыслим. Лучше всего было бы Вам приехать в начале мая, потому что мне тоже хочется прежде отделаться от моей книги, а также и по другим причинам (в частности, материальным). Удобно ли Вам это время? Обратный билет в Чикаго не покупайте, оставьте эти деньги на житье во Франции (я сама сделаю Вам бронь на июль или август). Плюс к тому, Вы уже заработали и еще заработаете в «Тан модерн» (вместе с отрывком из «Утро не наступит») и у Вашего издателя. Добавим мои деньги, и нам хватит. Куда бы Вам хотелось съездить? Венеция, Рим, Неаполь, Алжир? Что Вы собираетесь посмотреть в Париже? Мы все устроим. Когда знаешь, что твои планы могут осуществиться, с каким же волнением ты их вынашиваешь!
Я сделаю Вас счастливым, Нельсон, счастливым, как никогда. Однажды Вы мне сказали, что, стоит мне улыбнуться, как Вы тотчас же снова в меня влюбляетесь, так вот, я буду Вам улыбаться, мой милый, и Вам ничего не останется, кроме как любить меня, словно в первые дни. Я буду любить Вас, как любила на Миссисипи, как люблю Вас сегодня вечером. Покупайте билет, что еще можно сказать? Я снова буду принадлежать Вам. Нельсон, будет ли все, как было? Как в «Casa Contenta», как в «Caravenseray»? Жду Вас, супруг мой.
Ваша Симона
114. Суббота, 18 декабря 1948 г.
Нельсон, возлюбленный мой и дорогой. Как хорошо мне после Вашего последнего письма! Я молода, счастлива и влюблена, влюблена в Вас. Просто изнываю. Вообще-то, если нужно, я могу обойтись без мужчины, но не без Вас, с того момента, когда Ваша мысль овладела мною. Я настолько была счастлива, настолько разум мой был от счастья помрачен, что я отправила Вам совершенно дурацкое письмо и, боюсь, что и сегодняшнее будет едва ли умнее. По небу прогуливается чудесная луна, не такая громадная, как луна нашего медового месяца на Миссисипи, и все же посеребренная и сверкающая над блестящей крышей Нотр-Дам. Я задернула занавески, в комнате мурлычет огонь, я пишу Вам из постели, попивая грейпфрутовый сок с джином, как будто я в гнездышке на Вабансии вместе с Вами, когда вместо газовой печки меня согревали Вы.
В понедельник состоялся митинг, присутствовало 3 000 человек, а многие так и не сумели войти в переполненный зал. Полицейские озверели, все они сторонники де Голля. Орали, что это сборище болтунов и педерастов, продавшихся Москве, поколачивали всех, кто пытался войти. Присутствовали: специально приехавший Карло Леви{203}, множество иностранцев, африканцы, представители Индокитая. Камю с живостью и необычайной страстью излагал идеалистические глупости. Сартр аргументировал убедительно, хотя чересчур сурово; Руссе вопил слишком грубо, покрываясь потом, чрезмерно нападая на Россию и недостаточно – на Соединенные Штаты. Поскольку Камю не пожелал, чтобы я говорила, а мне и самой не очень-то этого хотелось, я не выступала, а только перевела то, что сказала Райт. Это была отличная, весьма впечатляющая речь. Что касается перевода, то он был, как всегда, превосходен, и нам долго хлопали. Случилась и небольшая драма: многие иностранцы, взяв слово, говорили на трудном для восприятия французском языке, их выслушали вежливо, а времени для представителей колоний не осталось. В их же глазах получить приглашение и не получить возможности высказаться было равносильно выражению презрения к ним, и они были не далеки от истины. Ораторы обличали колониализм и высоко вздымали знамена братства, однако организаторы митинга, Руссе и компания, в глубине души вовсе не были убеждены, что чернокожий африканец или житель Индокитая стоит белого журналиста. Эпизод в общем-то безобразный, так же как и ярко выраженная враждебность в отношении России. В целом же все, что люди ожидали услышать, было сказано, присутствующие горячо аплодировали, а потом мы весело поужинали яичницей с ветчиной, запивая ее «стаканчиком» шабли. Только что я обедала с Карло Леви. Боже, до чего же он комичен! В тщеславии нет ему равных. Даже на Вабансии. Не то чтобы меня это раздражает, иногда даже нравится. Он полагает, что его роман «Христос остановился в Эболи» стал библией для жителей этой деревни, они якобы создали там газету, специально чтобы обсуждать книгу, а один из них написал на своей визитной карточке: «Луиджи Орильо, персонаж романа Карло Леви». Шикарно, а? Об Италии он говорит хорошо. Если поедем туда, встретимся с ним. Он продолжает гордиться тем, что самая старая из старых шлюх на Бауэри – Вы помните этих чудищ? – поцеловала его прямо в губы, и ни за что не хочет примириться с тем, что она каждый вечер таким же образом обходится с двадцатью другими, он стоит на своем: она выбрала его, потому что он хорош собой! Впрочем, кажется, эта древняя и такая инфантильная певица в огромной шляпе уже умерла.
Никаких других событий нет, я работаю, сплю, принимаю пишу, люблю Вас. Как-то утром прибрела Безобразная женщина и, рыдая, сидела посреди комнаты такая одинокая, потерянная и безутешная, что, если бы это было выполнимо, я бы убила ее из чувства дружбы. Несмотря на мою привязанность к ней, сделать я ничего не могу. Уходила она в полуобморочном состоянии, оставив и меня в ошеломлении и потрясении.
Буду мечтать о Вас. Спасибо за все, спасибо за надежду, стану жить в ожидании месяца мая. Увидите, мы прекрасно заживем, я отдам Вам всю мою любовь, чего никак невозможно сделать на бумаге. И руки у меня будут такие же горячие, Нельсон, как и Ваши. Люблю Вас.
Ваша Симона
115. Вторник, 21 декабря 1948 г.
Нельсон, милый. Письмо, сопровождавшее Ваше карманное издание, повело себя странно. Датированное 3 декабря (стало быть, в кармане Вы его не забыли), оно прибыло только вчера. Должно быть, у самолета были сложности. Вот почему две недели я прожила без ничего! А как раз этого милого письма я меньше всего хотела бы лишиться. Не беспокойтесь Вы из-за французских денег, потрудитесь только приехать в Париж. Я буду заниматься Вами так же усердно, как Вы мной в Чикаго. Рассчитываю на то, что Вы уже заказали билет и знаете, какого именно числа откроете дверь дома № 11 по улице Бюшри.
