Текст книги "Трансатлантический роман. Письма к Нельсону Олгрену. 1947-1964"
Автор книги: Симона де Бовуар
сообщить о нарушении
Текущая страница: 8 (всего у книги 49 страниц)
Сестра моя все еще в Париже. Стараюсь видеть ее как можно реже. Явился ее супруг. Провела с ним не более часа, за который он мне просто осточертел (полагаю, что это взаимно). Ненавижу, когда меня ввергают в скуку. Его проблема в том, что он «борется за жизнь» всерьез, с определенным упорством, при этом «жизнь» ничего для него не означает: он не любит, не думает и, в сущности, ничего по-настоящему не хочет. Однако борется беспрерывно и всем надоедает своими разговорами про эту борьбу.
Как поживает Ваш французский, ленивец? Люблю.
Ваша Симона
45. Суббота, 1 ноября 1947 г.
Нельсон, любовь моя. Ничего не происходит, все та же любовь к Вам, уже набившая оскомину. Вчера была в театре, на генеральной репетиции у Салакру, одного из наших друзей, который каждый год сочиняет по отвратительной, всегда имеющей успех пьесе. И эта, тоже отвратительная, тоже, наверно, будет иметь успех, но какое удовольствие снова увидеть Дюллена. Это замечательный актер; он горбун и женат на пьянчужке. Она тоже была там, экстравагантная выпивоха, вся в мехах и вуалях, на вид скромница, на самом же деле пьяная, как всегда, апоплексические щеки и затуманенный взор. Мы не стали с ней разговаривать и ускользнули. Многие друзья радостно отправились ужинать с Салакру, я же все меньше интереса испытываю к подобным вещам и посему вернулась домой и легла спать, чтобы пораньше приняться утром за работу. Одета я была в манто из норки, и все уверяли, что я выгляжу очень элегантно; стало быть, и вправду казалась элегантной. Разглядывая себя в зеркало, я и сама почти обманулась на этот счет.
Жаль, что Вы такой лентяй и не читаете по-французски. Только что вышла моя последняя книжка, и мне бы так хотелось, чтобы Вы ее прочитали. Она отлично выглядит под своей бледно-голубой обложкой. Это небольшое эссе{90} на темы этики, размышление о том, каким образом мораль и политика в наше время могут найти общий язык, нечто в этом роде. Я Вам ее пришлю, когда выучите французский. И кое-что переведу, чтобы дело пошло легче.
Воскресенье
Провела очень грустный вечер в обществе моей еврейской подруги. Есть все основания полагать, что она окончательно свихнулась. Два года назад ее вылечили психоанализом, и все это время она вела довольно спокойную жизнь, если не считать срыва зимой прошлого года. И вот уже неделю снова все скверно. Я Вам говорила, что она была моей ученицей лет десять тому назад. Она находилась под сильным моим влиянием, в результате я до сих пор чувствую свою ответственность. Война потрясла ее жизнь до основания. В двадцать лет она вышла замуж за одного типа (на мой взгляд, ужасного) не столько по любви, сколько по необходимости сменить фамилию на арийскую и тем избежать преследований. Потом четыре года она скиталась и пряталась по деревням с фальшивыми документами. В юности она была очень способной студенткой; когда война окончилась, ей оставалось сдать единственный экзамен, чтобы стать преподавателем, правда, довольно трудный экзамен; конкурс был большой, кандидатов множество, а отобрать должны были лишь десятерых. Она имела все основания пройти испытания, если бы спокойно подготовилась. Но обстоятельства сложились следующим образом. Отец ее – весьма богатый человек, крупный ювелир. А она, почти коммунистка, всегда отказывалась брать у него деньги и хотела зарабатывать себе на жизнь собственным трудом. При этом муж ее, который участвовал в том же конкурсе, что и она, дважды уже срезался. Денег у них – никаких, и они вынуждены принять помощь папеньки-буржуя; она считает, что в состоянии стать независимой, если будет упорно работать, что только война помешала ей в этом. Но ей унизительно в двадцать шесть лет, уже имея ребенка, все еще оставаться студенткой. В результате – причем никто, даже ее психиатр, не знает, почему – она впадает в жестокую депрессию, думает, что совершенно не в состоянии сдать этот экзамен, и целый день валяется в постели в слезах, в отчаянии и с чувством глубокой вины. Уже два года она даже и не подавала бумаги на конкурс. А в этом году намерена это сделать и начала уже серьезно готовиться. Однако неделю назад снова затосковала и внезапно приняла решение больше не морочить себе голову с этим экзаменом и попросила отца взять ее на работу к себе в контору, что только усугубило внутренний конфликт, ибо ей никак не удавалось примирить сию капиталистическую службу со своим коммунизмом. Два дня назад я нашла ее в безумных рыданиях, почти невменяемую. Весь вечер, несколько часов подряд мы обсуждали ее проблемы. Разумеется, все дело в ее отношениях с мужем, которого она, якобы, любит и который завалил конкурс, а также с родителями, от которых она материально слишком сильно зависит. И не только в этом. Я сама чуть с ума не сошла, когда пыталась помочь ей с этим разобраться и объясняла, как следует себя вести, а она при этом тотчас же предлагала свой вариант; все оказывалось равно истинным и равно ложным. Она и физически чувствует себя неважно, хотя врачи не могут ни определить болезнь, ни назначить ее лечения. Она собирается снова пойти к психоаналитику, хотя неизвестно, поможет ли? Когда она вечером разговаривала со мной об этом, вполне трезво, исполненная благих намерений, я говорила себе: нуда, все зависит только от нее, она свободна. Если только скажет себе: я не больна, я сдам этот экзамен, то будет спасена. Однако внезапно я заметила, что взгляд ее блуждает, и это поколебало мою решительность. Нет, она не свободна в выборе свободы. Какое неприятное чувство: человек остро нуждается в твоей помощи, а ты помочь не можешь. А я уверена, что ничем ей не помогла, хотя несколько часов надрывалась, настойчиво пытаясь это сделать. Как правило, она выводит меня из себя, а в подобном состоянии обезоруживает и становится трогательной. Ее вывод из ситуации: ей остается только покончить с собой. Конечно, она этого не сделает, но даже и представить себе страшно, что у нее на сердце, когда она говорит подобные вещи.
Спокойной ночи, дорогой, целую Вас так, как мне больше всего нравится.
Ваша навек Симона
46. Вторник, 11 ноября 1947 г.
Нельсон, далекий и возлюбленный муж мой, хотелось бы мне рассказать Вам что-нибудь забавное о странных и интересных персонажах, но с самого воскресенья полный штиль. Сестра моя с мужем, возможно, и странные люди, но совершенно не интересные. Сартр интересен, но совсем не странен, а больше никого я и не видела. Впрочем, видела! Время от времени, когда я работаю в «Де Маю», какой-нибудь старец или юнец подходит с таинственным и обещающим видом. Они обязательно приносят когда только что законченную блестящую рукопись, когда сенсационную идею для «Тан модерн», когда стихи. Все это с полным сознанием бесценности сего дара для меня. Не так уж просто стать невежливой, чему за два года мне пришлось все же научиться. Случаются и более забавные вещи, поскольку я сижу в этом кафе каждое утро, вокруг меня постоянно происходят маленькие происшествия. Например, неделю назад заявилась женщина с чемоданами и набросилась с поцелуями на мужчину, который всегда пребывал здесь в одиночестве; вместе они представляли собой некое олицетворение счастья, особенно женщина, и в продолжение трех дней встречались регулярно. Потом женщина исчезла. На следующий день с поцелуями набросилась на того же мужчину уже совсем другая женщина, и они тоже представляли собой некое олицетворение счастья (он, кстати, был не в таком восторге, как в первый раз). Номер первый казалась женщиной неглупой, хотя уж слишком была уродлива. Номер второй явно считала себя хорошенькой, но ничего особенного собой не представляла. Мужчина же, явно не мыслитель и еще в меньшей степени красавец, весь вчерашний вечер пил в одиночестве в баре, где сидела и я, с видом покинутого Дон Жуана. О, как он страдал и как был горд своим страданием – иметь двух женщин, страдающих из-за него! Если узнаю, непременно сообщу, кто же в результате победил – умненькая или хорошенькая.
Если говорить серьезно, уже давно не пребывала я в таком покое и ясности мысли: никакой взвинченности, никаких слез, только работа, прогулки в ласковом Париже, отличный сон и… ожидание Вас. Мне выпало счастье иметь сердце, переполненное желанием, которое, я уверена, непременно сбудется. Доброй ночи, дорогой. Так сладко любить Вас в этот вечер.
Четверг
Возлюбленный крокодил, в конце концов вчера вечером пришло Ваше письмо. Если бы его не было, я бы уже заволновалась, не умерли ли Вы, о горе! Как только я получаю Ваше письмо, Вы становитесь таким живым, что я терзаюсь от нетерпения увидеть Вас. Стало быть, нет для меня покоя, да и кто сказал, что я должна его иметь? Любовь дороже покоя. На самом деле я живу в состоянии глубокого, истинного, прекрасного равновесия, потому что знаю, чего хочу, и знаю, что получу это и уже получила с того момента, как Вы меня полюбили. Волнения мои остаются на поверхности; покой в беспокойстве и отдохновение в страхах – отличный способ любить, не так ли? Как в балладе Вийона.
Спасибо за Вашу статью. Очень интересно, хотя Вы ни словом не упоминаете об одном превосходном чикагском писателе – Нельсоне Олгрене. Знаете его? Написал «Утро не наступит». Говорят, он такой хитрющий молодой абориген. Я закажу перевод этой статьи и вскорости ее опубликую{91}.
Разумеется, я знаю Бромфилда{92}, у которого и здесь в буржуазных кругах большой успех. Это зануда и ограниченный тип, совершенно его не выношу. Попытайтесь послать его в нокаут. Мне претит его морализм, его надувательский психологизм. Вам же полезнее всего будет прочитать перевод маленькой книжки Сартра про экзистенциализм, изданной Философской библиотекой в Нью-Йорке. Если Вам не удастся ее раздобыть, я Вам пришлю. В «Твайс э иер» Дороти Нордман опубликовала отрывок из моей «Морали двусмысленного», это тоже может Вам помочь. В случае если ни то ни другое Вас не удовлетворит, я Вам напишу кое-что по этому вопросу, но только по-английски мне излагать трудно. Отказ Ваш изучать французский язык считаю гнусным, единственная Ваша гнусность, с тех пор как Вы перестали носить подтяжки.
Трудный был денек и для Сартра, и для меня: оба мы изощрялись в попытках заполучить подписи под нашим манифестом. Интеллектуалы (в самом узком смысле этого слова) полагают самым существенным не нарушить верности себе самому, и если они не согласны хотя бы с одним единственным словом, то заявляют о «невозможности подписать это». Совершенно немыслимо добиться согласия ста человек по поводу каждого слова на одной-единственной странице. Бог мой, приходится выбирать: что необходимо, а что не очень. Главное в настоящий момент не сделаться рабами ни де Голля, ни Сталина. А что можем мы сделать еще? Важна даже самая попытка. По правде говоря, большинство этих писателей плевать хотели на все, кроме собственного эгоизма.
Дабы послать в нокаут Бромфилда, Вы могли бы воспользоваться небольшой книжкой Сартра по еврейскому вопросу, перевод в «Партизен ревью». Впрямую об экзистенциализме там хоть и не говорится, зато Вы сами не без интереса сможете удостовериться, что экзистенциалист способен выразить себя «динамично» в связи с конкретными проблемами; стало быть, отчаяние и пессимизм свойственны ему не в большей степени, чем Вам. Советую также сказать Бромфилду: «Я знаю Симону де Бовуар, и когда она в постели со мной, она вовсе не выглядит ни нигилисткой, ни отчаявшейся, не знаю уж, как бы она выглядела, случись ей быть с вами…» Само собой, в подобном случае без отчаяния не обошлось бы.
Люблю Вас, Нельсон.
Ваша Симона
47. Суббота, ночь. 15 ноября 1947 г.
Любимый, любимый и возлюбленный муж мой.
В прошлом году дождливой зимой ни я о Вас, ни Вы обо мне даже и не слышали. Я с нетерпением ждала своего отъезда в Америку, и меня так лихорадило, словно я знала, что со мной непременно что-то случится, но и не подозревала, что случится любовь, любовь к Вам. Дорогой мой, если бы щека моя покоилась на Вашем плече и я могла бы шептать Вам на ухо, я бы осмелилась спросить: Нельсон, Вы нынче больше счастливы, чем прошлой зимой? Дает ли Вам счастье любовь Вашего глупого лягушонка, даже при условии, что мы должны месяцами ждать поцелуя? А мне бы и ничего другого не нужно, лишь бы щека моя покоилась на Вашем плече и лишь бы ждать Ваших поцелуев.
Я довольна, ибо решено, 28-го вместе с Сартром я на месяц уезжаю из Парижа, чтобы дописать книгу. Пишите в Ля Пуэз, мадам Морель. Еще причина для радости: книга дает мне возможность неплохо заработать, хотя пока она не готова, и я надеюсь на хорошие иллюстрации; те, кто уже прочел первую часть, находят ее интересной. Так хотелось бы обсудить это с Вами. Последние дни работала, как каторжная, так как перед отъездом нужно было доделать множество дел, в частности, подготовить и записать пять передач. Будет выступать Руссе, который только что три недели провел в Германии, и представители профсоюзов, и вернувшиеся из колониальной Африки чернокожие, и наша группа (о социализме, свободе и т. д.). Затем манифест. Спорили, спорили часами, теперь нужно переписывать и снова обсуждать. Титаническая работа! Надеемся, что Уоллес его подпишет, требуется тщательная редактура, и тут-то и понимаешь, что привести к согласию двадцать интеллектуалов адский труд.
Знаете, я занимаюсь всем этим, потому что считаю это своим долгом, но мне это смертельно надоело. Ненавижу политику. Охотно обошлась бы без нее совсем. Какое спасение – уехать в деревню, заняться книгой, попытаться сделать ее хорошей и позволить себе какое-нибудь приятное чтение. Зайду к Брентано{93}, чтобы купить то, что Вы советуете.
С еврейской подругой дела все хуже, в течение двух часов не удалось исторгнуть из нее и трех фраз, да и у меня не было никакого желания разговаривать. У нее, что называется, психастения. Тревога сменилась полным равнодушием ко всему – к мужу, дочери, друзьям, к себе самой. Утром не может заставить себя подняться, все ей кажется бесполезным и глупым. Весь мир представляется дурным сном без всякого смысла, а сама она видит себя безвольным призраком, неспособным даже умереть. Хотя врачи не обнаруживают у нее никакого заболевания, она еле ноги волочит, усталая, сонная, страдающая от мигрени. Не в силах и десяти минут оставаться на ногах. Вид у нее ужасно угнетенный, непонятно, что делать и как себя вести в подобной ситуации. Она консультировалась с одним психоаналитиком, с которым и прежде имела дело. Он не думает, что это может кончиться психиатрической лечебницей, однако как будто сильно озабочен.
Ну ладно, пора спать и забыть о Вас. Но как только открою глаза, Вы снова будете со мной и неотделимы от меня. Вчера вечером я рассказывала себе волшебную сказку – нашу историю всю целиком, от первой встречи в небольшом кафе до последнего расставания. Красивая история, Нельсон, любовь моя, какое счастье иметь подобные воспоминания и подобные надежды. Спокойной ночи. Мне хорошо, тепло лежать в Ваших горячих руках рядом с Вашим горячим сердцем. Я Ваш лягушонок, Ваш друг, Ваша жена.
Вторник
Возлюбленный крокодил, я так сильно люблю Вас в эти дождливые дни. Порою долгая разлука заставляет любимое существо улетучиться, оставив лишь нежную и печальную музыку, ностальгию, теплый запах жизни, неуловимые ощущения. Потом встречаешь однажды на углу улицы именно этого человека, которого любишь, это его прядь волос, его единственная в мире улыбка, его плечи как раз на уровне твоей щеки. Именно таким образом явились Вы мне вчера утром, взяли за руку и уже не отпускали. А теперь Ваше письмо. Дорогой мой, я не настолько глупа, чтобы не понять, что Вы меня дразните, Ваши затеи меня забавляют, не думайте, что характер у меня такой уж скверный и что я глупая. Представьте, я ведь тоже дразнила Вас, притворяясь оскорбленной. Будь я действительно обижена (что вполне могло случиться, ибо я достаточно безумна, чтобы так Вас полюбить), реакцией моей была бы не холодность, а гнев или огорчение, а возможно, и то и другое разом. Мне не хватает спеси, чтобы сохранять высокомерие, холодность и дистанцию. Вот увидите (а может и нет), что все в нашей любви окажется таким теплым, счастливым, естественным.
О, да, Вы ведете серьезную, суровую жизнь, но для меня простая Ваша фраза, вроде «Я подмел пол», проникнута поэзией, потому что заставляет вспомнить наш дом и Вас. Совершенно очевидно, что Вы не можете извлечь из Вашей чистой идеи столько же удовольствия, сколько извлекаю я, да это было бы и странно. И тогда Ваше одиночество, правка корректуры, все это вполне может показаться мрачным. Пожалуйста, трудитесь основательно, чтобы весной взять отпуск, и мы преобразим Вашу жизнь до такой степени, что Вы еще пожалеете о сегодняшних спокойных днях и ночах. С покоем покончено: Вы отправитесь в путешествие, увидите новые места и людей, будете пить, работать челюстями, услышите, как ими же работаю я, и будете любить меня, как я Вас люблю. Когда я уеду, Вы вздохнете с облегчением. Ну что, дрожите?
Скучать у меня времени нет. Зато сколько угодно времени страдать от потребности, необходимости, страстного желания Вас видеть. Собираюсь послать Вам мою бледно-голубую книжку, хотя Вы ее и не заслуживаете. В издательстве Кнопфа только что вышел второй том Сартра – «Отсрочка»{94}. Скажите, что Вы об этом думаете? Даже хорошо, что по поводу кино и литературы взгляды наши разнятся. Видно, у меня совсем уж скверный вкус, раз мне так нравятся Ваши книги. Вместо того чтобы казаться глупыми и ничтожными. Однако на любовь мою к Вам это никак не влияет. И хорошо, что мы не совпадаем во взглядах: будет больше поводов для ссор и дискуссий. Мы ведь мало ссоримся, а это выглядит старомодно и по-идиотски. Побольше агрессивности, черт побери, как насчет битвы полов, свободной любви, прогрессивных взглядов? Просто унизительно чувствовать себя женщиной устаревшей, я ведь никогда не считаю Вас виноватым! А между тем известно, что мужчины презирают тех, кто их почитает. Скверная тактика. Кто сказал, что Вы – большой и мудрый крокодил, а я – ничтожный лягушонок? Может быть, я как раз огромная лягушка, а Вы – лишь крохотная ящерка. Бросим друг другу вызов! Но только на следующей неделе, а сегодня обнимите меня и скажите: «Скоро я и на самом деле Вас обниму. Продолжайте любить меня, как и подобает глупой лягушке, потому что я тоже Вас люблю».
Среда, ночь
Нельсон, любимый, пишу Вам при свете свечи, что очень романтично, может быть, даже чересчур. Как обычно, перегорел свет. Что за кошмарный отель! Когда здесь жил Сартр, он однажды заболел, и мать пришла его навестить; вернулась она в слезах, настолько ужасной показалась ей эта обитель! Потом муж ее умер, и она настаивала, чтобы сын переехал к ней, что он и сделал. Стены сочатся сыростью, и утром, когда надо вставать, холод такой ледяной, что каждую зиму я повторяю: надо бы отсюда съехать! Но в это время года найти в Париже квартиру невозможно, и приходится зиму терпеть, а когда наступает лето, то искать что-то другое кажется уже не срочным. Так все и тянется, и неудобство становится постоянным. Нет у меня таланта создавать для себя комфорт, хотя я умею его оценить, когда он организован другими, как, например, в доме на Вабансии. Нравится мне также и комфорт в Южных штатах, а более всего – комфорт в объятьях Нельсона, такой теплый и приятный. Было так радостно обнаружить вчера Ваше послание. Я и не ждала ничего, поскольку регулярную еженедельную почту получила только что и рассчитывала лишь на следующую. И вдруг Ваши красно-голубые поздравления с 1946 годом (в 1946 году мы еще не были знакомы, радость моя, Вы должны были меня поздравить с 1948-м. Но все равно было приятно). Наконец-то у меня есть здравый повод Вас поблагодарить. Ведь я желаю, Нельсон, предстать в Ваших глазах особой здравомыслящей. Однако представляется ли здравомыслящим поблагодарить Вас за мою любовь к Вам, за то, что Вы такой, какой Вы есть, или даже за то, что Вы любите меня? Приличия за это благодарить не позволяют. Зато уж если Вы мне посылаете книгу, я могу рассыпаться в благодарностях и дать исход всей признательности, заключенной в моем сердце. Спасибо, дорогой мой. Большое спасибо. Спасибо за книгу. Спасибо за то, что больше, чем книга, даже если написала ее Эдит Уортон{95}.
Радуюсь при мысли, что вскоре мне предстоит отправиться в деревню, ибо последняя неделя была более чем беспокойной. Все дни и вечера напролет мы обсуждали передачи на радио и политический манифест. Бедняге Сартру все это нравится не больше моего, но он считает, что раз его об этом попросили, то это его долг. Уверена, что он с удовольствием порезвился бы в Вашем обществе на вольных берегах голубых озер! Но гарантируете ли Вы безопасность в Чикаго и на всем Вашем континенте в целом? Скорее Вам следует искать убежища в Париже? В Чикаго Вам непременно свалится на голову атомная бомба. А Париж так мал и незначителен в настоящий момент, что никому не захочется бросать на него бомбу. Приезжайте сюда, мой дорогой, днем и ночью я мечтаю о нашей будущей встрече на Вабансии и очень часто также о Вашем приезде в Париж через год. О! Я устрою Вам потрясающую жизнь! Вы будете так же счастливы здесь, как я была в Чикаго. Покажу Вам все, что люблю, и Вы все это полюбите тоже. Да, так будет весной 1949 года, не так уж и долго ждать. Работайте же хорошенько. Трудитесь на благо нас обоих. Трудитесь из любви к труду, и чтобы я могла Вами гордиться. Трудитесь, чтобы в солнечном Новом Орлеане мы наслаждались веселыми и спокойными каникулами. Не огорчайтесь, если сегодня Ваша жизнь тускловата. Я берусь ее возмутить до основания, Вы будете без сил. Пользуйтесь Вашим временным спокойным одиночеством, долго оно не продлится.
Еще одно глупое письмо, никакого содержания – одна любовь. Извините, дорогой мой. Я совершенно не в силах обеспечить Вас полноценной черной ненавистью, изменить Вам, даже безразличие для меня невозможно. Тщусь изо всех сил, но ничего не могу в себе обнаружить, кроме любви. Возьмите же ее, дорогой мой. Доброй ночи. Постель моя выглядит такой холодной, такой одинокой.
Ваша Симона
48. Пятница, 21 ноября 1947 г.
Мой дорогой. Сегодня прекрасный день, в голубых и золотых тонах, и такой приятный после холодной дождливой недели. Вчера закончила часть книги, которую должна была сдать до отъезда, и сегодня покончила с множеством мелочей, которые все время откладывала. Чувствовала себя деловой женщиной и настоящей хозяйкой дома. У двух издателей получила немалую сумму за мою «Америку» и за сборничек последних статей в «Тан модерн»{96}. Контракты подписаны, и я горжусь своей финансовой прозорливостью. Вслед за тем – химчистка, прачечная, закупка необходимых мелочей, уборка комнаты, мучительное чтение рукописей, отправка писем (вежливых) с отказом печатать эти рукописи в «Т.М.» и запоздалые ответы американцам. Боже, какой насыщенный день! Я выполнила свой долг от А до Я, и неудивительно, если впаду в тоску после подобного проявления активности и добродетели. Вернусь к ним лишь накануне моего отъезда в США. Проявлять такую образцовую действенность дважды в год – более чем достаточно. Дабы внести долю веселья в сей благонравный день, зашла в большой американский книжный магазин с надеждой откопать там какие-нибудь хорошие книжки, но тщетно. То, что у них есть, я либо уже читала, либо читать не хотела. Взяла лишь несколько детективов, новеллы О.Генри и «Инцидент в Оксбоу»{97}, поскольку мне так понравился фильм. Возьму с собой все, что Вы мне прислали, и кое-кого из французов. Радуюсь при мысли, что смогу спокойно устроить себе литературное пиршество, как на Вабансии.
Вчера, кстати, тоже случился образцовый и действенный день. Будь он проклят! Вторую половину дня целиком потратила на радио, где мы должны записать четыре передачи. Руссе говорил о Германии, хорошо; мы обнародовали манифест, снабдив его кое-какими комментариями, без особой радости, поскольку Рамадье только что вышел из правительства и становится все более вероятным возвращение де Голля в ближайшие несколько месяцев.
Моя русская подруга в восторге от «Прорицателя гнева»{98} и намерена перевести его для «Тан модерн». Предприятие весьма рискованное, хотя всякая вещь трудна для перевода, если хочешь на самом деле сохранить верность стилю и автору. Я внимательно прочитала переведенные отрывки из сартровской «Отсрочки». Это просто поразительно: ни разу переводчик не осмелился сохранить дерзость оригинала, он уплощает произведение, придает ему бесцветность, легковесность, условность, убивает стиль. Ужас какой-то. По правде говоря, только сам писатель может достойно себя перевести. Вы, с Вашей глупостью и ленью, этого понять не в состоянии, поскольку знаете лишь свой родной язык, как и подобает твердолобому американцу, нахалу и шовинисту. О, да, Вы говорите на двух языках – языке долларов и языке атомной бомбы, но французский-то совсем другой, и хороший. Почему бы Вам не попытаться его выучить? Вы презираете нас до такой степени? Кстати, что нового от Мэлаке? Становится все труднее публиковать здесь переводы. Издательское дело в кризисе, как и все остальное. Никто не покупает то, без чего можно обойтись, франк падает. Забавная деталь: после нашей передачи против де Голля 70 % книготорговцев, сторонники генерала, вернули Сартру его последнюю книгу, отказываясь торговать подобным товаром.
Я подавлена тем, что завтра снова будет деловой и образцовый день. Я пообещала текст об американских женщинах одному шведскому журналу – пять страниц. Однако их 80 миллионов и все разные, а так как я ничего не знаю ни про одну, что же сказать на пяти страницах? Тем не менее деньги уже получены и истрачены. Благодаря им я наряжена в потрясающие брюки из голубого бархата и потрясающие красные туфли, купленные в Стокгольме. Что же остается, если не написать текст об американских женщинах завтра утром? Встану как можно позже. В Чикаго, должно быть, 19 часов, может быть, Вы едите томатный суп у себя в кухне. Трудитесь хорошенько, любовь моя, и наслаждайтесь спокойной жизнью, вечно она продолжаться не будет. Надо бы нам, Нельсон, научиться работать вместе и жить вместе. Было бы так славно сменить эту беспокойную страсть на протяжении несколько скоротечных дней на сосуществование неделями, месяцами, вместе с каждодневными трудами, хорошим и плохим настроением, и спать каждую ночь, обнявшись. Живу в ожидании этого, муж мой, в ожидании Вас.
Воскресенье
Снова активность и снова мрак. Вчера встречалась с одной американкой, литературным агентом Райта и многих других. Она может достать мне выгодные заказы на статьи, которые дадут нам средства для путешествия по Миссисипи; обещала помочь. Я подняла вопрос о том, чтобы перевести Вас на французский, она этим займется. У Кнопфа вот-вот выйдет «Чужая кровь», потом «Гостья». Тем лучше, первая могла бы Вас заинтересовать. У меня попросили фотографию, и я дала ту, что Вам не нравится, – лицо американской интеллектуалки. Вместе с русской подругой мы долго изощрялись по поводу «Провозвестника гнева», нашего обоюдного увлечения. Ее муж и Сартр тоже увлечены предприятием, и все мы на протяжении нескольких часов страстно выискивали точные эквиваленты. Работа ужасно трудная, учитывая удивительный библейский стиль оригинала, но завораживающая, когда в нее погружаешься, как может завораживать глупая и не имеющая цели игра. Самое название – проблема д ля перевода, пока что не разрешенная.
Снова все завертелось с социалистами и радио. Я более чем удовлетворена возможностью сказать им всем до свидания. Вашу статью поручила одному молодому человеку, которого она очень заинтересовала, но мне нужно написать несколько строк о Вас. Есть у Вас указания на этот счет? Что бы Вам хотелось поведать о себе французскому читателю «Тан модерн»? (Понятно, не о том, что Вы – любезный крокодил, хитрющий абориген, мой нежный муж, – нет, нужна лишь поверхностная литературная презентация.) И, пожалуйста, пошлите нам еще одно «Письмо из Чикаго».
Ситуация ухудшается: глупые, ничтожные забастовки, сбитые с толку коммунисты делают все, чтобы ускорить возвращение де Голля к власти, Шумана{99} хватит ненадолго, горизонт вчера казался очень мрачным после поражения Блюма{100}. Мое состояние было достаточно депрессивным. Знайте, что меня тоже время от времени посещает мой «невроз», и не пугайтесь, если он даст о себе знать, когда мы будем долго жить вместе. Начало его связано, прежде всего, с физическим состоянием, а я, кстати сказать, последние четыре дня была страшно утомлена, выведена из себя, лихорадочно возбуждена. Вчера утром, проснувшись, я почувствовала, что начать новый день – свыше моих сил. Мерзкие кошмары мучили меня. Словом, как и у всех, у меня свои проблемы. Во-первых, я ненавижу иметь деньги, в то время как у большинства людей их нет. Нет, я вовсе не богата, но вот уже три года зарабатываю неплохие деньги, из которых большую часть пытаюсь отдать маме, друзьям и т. д., и оставшегося хватает, чтобы жить в комфорте. Живу я в жалкой комнатенке, это так, зато хорошо одета, вкусно ем и ни в чем не испытываю недостатка. Порою меня из-за этого терзает страшное чувство вины, и не без основания. В основном я гоню его прочь, но в моменты «невротических кризов» мне это представляется невыносимым. Кроме того, с самого детства писать – главная моя забота. Этому я посвятила жизнь, но как оценить значимость того, что я делаю? Иногда я боюсь, что никогда не достигну поставленной цели. И еще, вместе с Сартром я пытаюсь оказывать влияние на интеллектуальную жизнь Франции. Меня подкрепляла надежда, что эта деятельность имеет некоторый человеческий смысл. Однако теперь надежды больше нет. Разумеется, действовать можно и без надежды, хотя в моменты слабости это тягостно. Наконец, я отдалена от человека, которого люблю, от счастья, которое он мне дает, и, если утрачу веру в причины, которые оправдывают это отдаление, все погрузится во мрак абсурда. Когда я чувствую себя хорошо, я как-то сживаюсь с этими проблемами, ведь они есть у каждого. Но вчера вечером я погрузилась на самое дно черного колодца небытия и два часа кряду билась в тоске, горячке и своего рода отчаянии. Потом вынырнула и задремала, но на другой день надела черные очки, настолько у меня было плохо с глазами. Должно быть, этот кризис оказался благотворным, так как я снова чувствую себя хорошо. Он помог мне так же, как сильное опьянение или шок. Меня просто изумляют воспоминания о том, насколько те самые факты, которые теперь я расцениваю спокойно, казались мне мучительными и жестокими в лоне черного мрака. На самом деле они стоят того, чтобы сокрушаться, но скорбь по их поводу излишня, ведь если выбираешь жизнь, не следует попусту хандрить и стенать.
