Текст книги "Трансатлантический роман. Письма к Нельсону Олгрену. 1947-1964"
Автор книги: Симона де Бовуар
сообщить о нарушении
Текущая страница: 36 (всего у книги 49 страниц)
Немало вынесла и Ваша белочка. Во-первых, отвратительную погоду – с грозами, проливными дождями, дышать нечем, чувствуешь себя постоянно мокрым, липким и совершенно разбитым. А грозы такие, как когда-то в Центральной Америке, воспоминания о которой печалят мне сердце. В течение последних недель я не только слишком много работала, но и слишком много лила, а спала совсем мало. Перевозбудившись во время последних репетиций и на премьере «Дьявола», мы просидели до рассвета, а потом надирались несколько ночей подряд. Ольга выпала в осадок, оставались Бост, Сципион, веселый Ко и я, к концу практически мертвая. Все, и я в том числе, считают, что никогда еще Сартр не писал такой хорошей и такой важной пьесы. За четыре часа публика не заскучала ни на минуту. Это настоящий триумф, и я признаю, что огромную лепту в успех внес Брассёр. Критики либо задыхаются от восторга, либо исходят ненавистью и яростью. Смешно, но левые, даже коммунисты, аплодировали с таким же жаром, как аморальные или слегка анархические правые, и только болото – тепленькие святоши или добропорядочные буржуа – в гневе: «Пьеса от начала до конца – недопустимое богохульство. Представив сначала глазам Всевышнего скотскую и гнусную натуру, герой вслед за тем приходит к заключению, что Бога нет». Страшный скандал в рядах католиков, которые требуют запрета пьесы. Разумеется, пьеса достаточно насмешливо подтрунивает над всякого рода предрассудками. Один молодой человек пытался сорвать генеральную, дуя в свисток, это и все, никто не шикал во время спектакля, аплодировали оглушительно. Сартр, Брассёр, все ликовали после напряжения и страха последних дней репетиций. Триумф не коснулся лишь бедняжки Кассуле, она была на сцене такой испуганной и такой рыжей, что Вы бы вдоволь посмеялись. Только один критик ее упомянул: «Ей нечего ждать от театра, как и театру от нее». К сожалению, хороших фотографий нет, только безобразные, а мне не хочется, чтобы Вы увидели меня с рыбьим лицом. Пусть Вам улыбается самое симпатичное мое лицо – белочки, от белочки – и поцелуй с любовью.
Ваша Симона
223. Воскресенье, 23 июня 1951 г.
Милый. Спасибо за Ваше горестное голубое письмо: все же лучше, чем ничего. Да, бедный Вы мой, неприятности умножаются, зато мы купаемся в блаженстве. Ваша элегантная, талантливая и сладкоголосая красотка Маргарет Трумэн в Париже, и наши ежедневные газеты держат нас по этому поводу в постоянном напряжении: какие дансинги, какие магазинчики почтила она своим присутствием. Никто как будто не сражен ни ее красотой, ни очарованием; что за неприятное создание дочь вашего президента
Я не ответила Вам по поводу «Гадюки в кулаке» Эрве Базена. Здесь она имела довольно солидный успех, потому что автор с ненавистью описывает жизнь своей семьи и рассказывает всякие ужасы о своей матери. Забавная деталь, он – племянник некоего Рене Базена, который лет тридцать тому назад был страстным апологетом Бога, родины, семьи, собственности и т. д. до такой степени, что утвердилось мнение о бунте молодого члена той же семьи. Однако бунтарь женат, отец многочисленных детей, и он со временем дал понять, что его мать была не столь уж отвратительной, и теперь близок к тому, чтобы почти повторить своего дядюшку. Секретарь сыграл с ним злую шутку, когда брал у него интервью. Желая его приручить, Базен пригласил его домой, Ко же прямо заявил, что не любит его книги и напишет об этом. Ладно, ответил Базен и, наряду с прочими откровениями, поведал ему, что «в глубине души» склоняется к коммунистам. Будучи опубликованным, это признание помешало ему получить Гонкуровскую премию. Могу предположить, что в США книга, в которой до такой степени дурно говорится о матери, не понравилась.
Если Вас интересует пьеса Сартра, то вот Вам рецензия из «Геральд трибьюн». Одни превозносят ее до небес, другие ненавидят, в целом же успех велик. Два дня назад с Брассёром случился припадок, от которого он чуть не умер: этот жуткий тип пьет без меры. Врач предупредил, что если он немедленно не бросит пить, то окочурится еще до наступления нового года. Единственный актер, которому доступна эта роль! Директриса театра выхаживает его, как младенца, ужинает с ним, укладывает спать и даже повезет его на воды во время каникул. При всем при том его ежедневный заработок больше, чем у Сартра, автора пьесы.
Грозы не прекращаются, погода по-прежнему скверная, и мне не терпится уехать. Сегодня вечером я должна говорить о женщинах в одном анархистском профсоюзе. Я от этого не в восторге. Одна очаровательная старая дама, писательница, мне призналась: «Знаете, после 65 лет у тебя начинает развиваться комплекс неполноценности, ты осознаешь, что уже не так красива, не так привлекательна, как прежде, и что мужчины тобою не слишком интересуются. С этим чувством надо бороться». Десять лет она жила с мужчиной моложе ее на 35 лет, который только что, в свои 28, заявил: «Пора мне узнать и других женщин. У тебя было столько мужчин, а у меня только ты!» Уронив несколько слезинок, она уточнила: «Единственное средство – взять нового любовника, и я это сделаю». Бог мой! Ведь она выглядит бабушкой, даже прабабушкой! Удивительные существа – женщины!
Держите лодку наготове, для меня. Любовь, любовь и еще раз любовь.
Ваша Симона
224. 2 июля 1951 г.
Ненаглядный. Спасибо за длинное письмо. Я вообще предпочитаю длинные письма коротким, по крайней мере, если они приходят с Форрест-авеню или с Вабансии. Прискорбно, что Вы ссоритесь из-за «Преступления и наказания»; какое счастье, что я фильма не видела{288}. Я так люблю роман, что боюсь, как бы фильм меня не разочаровал, поэтому не могу рассудить Вас с Кресуэллом. Во Франции Харри Бор, который так Вам понравился, считается очень большим актером. Он еврей, но гонениям не подвергался, так как успел умереть (естественной смертью) в самом начале войны – судьба менее патетическая, чем хотелось бы Вашему романтическому сердцу, бедненький Вы мой.
Большие новости: Натали в Париже уже три дня, приехала с группой студентов, которым университет оплачивает дорогу и содержание. Мы заключили следующее соглашение: я одалживаю ей карманные деньги во французской валюте, а она вернет Вам в долларах из расчета 25 в неделю. Сберегите их для нашего визита в Гэри в сентябре. К тому времени сумма составит 250, еще 100 я привезу с собой, и мы вместе сможем немножко попить виски. Но… будете ли и в самом деле регулярно получать деньги? Если да, записывайте, я не хочу, чтобы меня еще раз надули. Мне уже заказан билет до Нью-Йорка на 17 сентября, в Чикаго прилечу 19-го, хорошо?
Да, женщина, которая убила Марата{289} – уродина, фанатичка, глупая старая дева, – имела все основания пойти на эшафот. Марат был одним из самых интересных людей, одним из самых передовых французских революционеров, единственным, кто провозгласил отмену частной собственности.
Натали ведет себя вполне мило, но холодна, сохраняет дистанцию, довольно педантична и вся в плену своих педерастических наваждений. Сартр считает ее решительно скучной, а поскольку мне совершенно не обязательно видеть ее часто, в малых дозах она вполне занятна. Ей странным кажется вернуться в Париж после пятилетнего отсутствия. По ее мнению, город сильно изменился, стал роскошнее. Огромный наплыв американских туристов, как всегда летом. На паперти Нотр-Дам играют старинную мистерию: 10 000 мест, сотни занятых актеров, море света – восхитительное зрелище, как говорят. На первом представлении два дня назад что-то случилось со звуком, в течение трех бесконечно долгих часов ни слова не было слышно. Вот уж действительно мистическая мистерия – комментировали газеты, полагая ее, кстати, христианским вызовом «Дьяволу», от которого католические критики, разумеется, камня на камне не оставили.
Я дала моему роману отдохнуть – он на машинке, а пока работаю над коротким эссе об удивительном персонаже – маркизе де Саде{290}. Вы, наверное, слышали о нем, хотя вряд ли знаете больше того, что он изобрел садизм. Я Вам много чего о нем расскажу. Так вот, с 18 до 36 лет он самым диким образом трахал женщин, а, возможно, также мужчин и животных, и был разнузданным настолько, насколько только может быть человеческое существо. Затем с 36 до 70 лет, исключая 5 лет свободы в годы Революции, он был заключен в тюрьму! И в тюрьме вообразил и записал все, чего не смог осуществить, – догадываетесь, сколько это томов и какая в них отвага – ничего равного нет в целом мире. Жаль, с точки зрения литературы они ничего не стоят – длинно, скучно, холодно, хотя рядом с Садом Миллер – просто ребенок, а Жене – чистый ангел. Он с яростью отрицал самую идею Бога и обличал сильных мира сего. Да, мне непременно нужно будет Вам о нем рассказать.
«Америку изо дня в день» переводят на английский язык. Тем лучше, Вы сможете ее прочесть.
До свидания, крепко целую моего юного провинциала.
Ваша Симона
225. 13 июля 1951 г.
Нельсон, любовь моя. Я в таком волнении и отчаянии, что вполне могла бы снова разрыдаться, вопреки собственному правилу: «Больше никаких слез». Ваша свинская страна самым подлым образом собирается отказать мне во въезде. Они потребовали информации, что внушает мне страх. Все это случилось вчера. Абсолютно уверенная в своей визе, поскольку мне ее выдали в прошлом году на двадцать четыре месяца, я отправилась в туристическое бюро, и там мне объявили, что с 30 октября все визы пересмотрены. Тогда я кинулась в американское посольство, убежденная, что это дело десяти минут. Там служащие очень вежливо попросили меня снова прийти во второй половине дня, что заронило во мне сомнения. Когда я снова пришла, симпатичная старая дама предложила мне, подняв правую руку и все такое, торжественно поклясться, что я никогда не принадлежала ни к какой коммунистической, фашистской или какой-либо другой организации. Я поклялась, подписала кучу бумажек, после чего она заявила: «А нам кажется, что вы член Лиги французских женщин (прокоммунистической)». Какое хамство: ведь я только что поклялась в обратном! И это вовсе не так! Я отрицала. Увы, ей была известна одна маленькая подробность, о которой я почти забыла: три года тому назад я подписалась под одной петицией в компании со многими женщинами, не принадлежащими к компартии; не помню даже, по какому случаю была написана эта петиция, – но она, представьте, это знала! Мне пришлось переделывать все бумажки и подписать заявление, согласно которому то была единственная акция, предпринятая мной совместно с этой Лигой. Самое настоящее унижение, и, знаете ли, не могу похвастаться, что мне удалось сохранить достоинство. Мне хотелось дать по заднице всему американскому посольству, а я вынуждена была в чем-то сознаваться, объясняться, протестовать, сохранять спокойствие и даже извиняться… Если бы речь шла просто об увеселительной поездке, я бы с удовольствием послала бы их куда подальше и навсегда распрощалась бы с США. Но мне так хочется увидеть Вас! В довершение ко всему слова моего им оказалось недостаточно, и они потребовали неделю для сбора информации, прежде чем дать разрешение. Никогда я к этой лиге не принадлежала. Но что если они придерутся к «Америке изо дня в день», или им не понравятся статьи в «Тан модерн» против Макартура и американской политики? Как же тут не волноваться?
Тем более когда трудно надеяться, что в случае, если они запретят мне въезд, Вы приедете сюда. А для Вас нет ничего проще, вы – короли, от американских граждан не требуется ни клятвы, ни визы. Вы просто едете в аэропорт, садитесь в самолет и вот уже в Париже. Что касается денег, то сэкономленных мною на поездку к Вам вполне хватит, чтобы оплатить Ваш билет и чтобы мы смогли вместе жить здесь. Да, это было бы так просто, но что я могу сказать, если Вы не хотите? Стало быть, если они скажут «нет», а Вы не скажете «да», я Вас больше не увижу. О, перспектива не нова, а я уже так свыклась с возможностью нашей встречи в сентябре и была так счастлива, что для меня это просто крах. Я ведь люблю Вас, как прежде, Вам это известно.
Если сможете, напишите к 21 июля в Берген, Норвегия (до востребования), куда я еще вернусь в начале августа, так что Ваше письмо не пропадет. А если нет, то в гостиницу «Борг», Рейкьявик, Исландия, начиная с 6 августа. В Париже теперь уйма людей, я трачу понапрасну свое время. Роман мой полностью перепечатан и ждет суждения Сартра. В книжном варианте это будет толстенный том в 600 страниц. Напишу лучше из Норвегии, сейчас не то настроение, чтобы рассказывать истории; боюсь, что по поводу визы останусь в неведении вплоть до сентября, поэтому попытаюсь совершить переворот.
До свидания, любовь моя. Нежно Вас целую.
Ваша Симона
226. Понедельник, 23 июля 1951 г.
Любимый мой. Не бойтесь, рука моя дрожит не от виски, а от бортовой качки на корабле. Надеюсь, что Вам все же удастся это прочесть. Письмо мое, написанное на прошлой неделе, радостью не дышало, да я и до сих пор не имею никаких сведений, касающихся этого чертова дела. На душе неважно, но я стараюсь бороться с хандрой. Хотя уже целую вечность не имею от Вас никаких известий, я даже не знаю, существуете ли Вы. Да или нет?
В воскресенье самолет перенес меня прямо на север – в Копенгагене дождь, а в Осло довольно мягкая погода. Одним из аргументов в пользу Норвегии были белые ночи летом; в полночь при своеобразном сером освещении можно даже читать газету, а в 3 часа ночи – уже яркий солнечный день. Надо признать, что в полдень свет почти такой же, как в полночь, и постепенно это начинает нравиться. Подумать только, что в этом первозданном и удивительном краю жителей не больше, чем в Вашем адовом Чикаго: всего три миллиона. Порою деревянные дома, деревянные тротуары чуть-чуть напоминают Америку, да, только здесь гораздо бедней: почти нечего есть, одеты люди плохо. Корабль теперь везет меня на север, до самой России, где я собственными глазами увижу только границу, и больше ничего. Читаю книгу о Фицджеральде «Разочарованный»{291}: автор, увы, не гений, хотя сюжет очень увлекательный. И еще один замечательный и весьма поучительный труд – о Китае, этой необыкновенной стране и ее необыкновенной революции. 14 июля мы отпраздновали под дождем – Сципион, Ольга, Бост, Сартр, Сорокина, Орест, Ванда и я. Люди плясали на улицах до 3 часов ночи, мы тоже. На площади Сен-Жермен-де-Пре было довольно весело, но холодно, и дождь не прекращался, так что мне пришлось выпить немало коньяку, дабы согреть свое бедное гадкое сердце, не напиваясь. А сейчас ни капли виски, ни капли вина: в Норвегии сухой закон. Ну и наплевать.
Разрешат ли мне обнять Вас этим летом? Желаю этого всей душой. Любовь, любовь и еще раз любовь от
Вашей Симоны
227. 7 августа 1951 г.
Сердце мое. Я выиграла мою великую битву! Но не спешите делать из этого вывод, что я стенала напрасно: после моего отъезда секретарю пришлось бороться две недели, дважды возвращаться в посольство, которое продолжало колебаться, вести следствие, и лишь десять дней назад они уступили. Свинские свиньи! Если бы все это не было связано с Вами, я послала бы их к чертовой матери на всю оставшуюся жизнь. Значит, в Нью-Йорк я прилетаю 18 сентября, а в Чикаго 19-го. Окончательно выяснилось, что денег от Натали Вы не получите, она в Нью-Йорке сразу отдаст мне 300 долларов. Милый мой, я так счастлива! С самого отъезда из Парижа я жила в страшной тревоге, зато сейчас чувствую себя королевой. Еще месяц, и я снова увижу домик, лодку, которая дала течь, и Вас, глупая голова популярного автора. Чудесно.
Только вчера, вернувшись в Исландию, получила Ваше последнее письмо, адресованное в Париж, а в Норвегии получила маленькое красное, в котором Вы хотели кого-то пристукнуть. Довольно много времени между ними прошло без каких-либо известий, да и у меня сердце не лежало к переписке; теперь все изменится. Пожалуйста, напишите до востребования в Лондон, сразу же, как прочтете это письмо, умираю от желания получить весточку от молодого провинциала с тех самых пор, как я уверилась, что снова смогу его обнять.
У меня была потрясающая поездка, о которой расскажу при встрече во всех подробностях. На корабле, с которого я Вам писала, мы провели три дня. Он шел вдоль берега, усеянного маленькими островами, заходя в глубь фиордов. Пейзаж постоянно менялся и производил неизгладимое впечатление: огромные горы сбегали в море при фантастическом освещении, особенно на самом крайнем севере, где солнце не заходит и где в полночь я могла свободно читать на палубе. Освещение подобного рода, необычайно поэтическое, просто невозможно себе вообразить, если не увидишь своими глазами. Такси отвезло нас к русской границе, с волнением я подумала, что никогда больше мы не увидим России. Недолгое возвращение в Берген, откуда поезд домчал нас до Осло через высокие горы: снег, скалы, озера, и ничего другого, ни один европейский поезд не забирался на такую высоту. Очень красивый был переезд. В Осло удалось немного поспать, прежде чем в 8 утра улететь в Исландию на самолете, – отдых, явно недостаточный. Гроза и дожди до 17 часов задержали нас в аэропорту Копенгагена, после чего мы узнали, что возвращаемся в Осло! Я была в ярости, что нам не дали спокойно провести день в этом городе. Шестичасовой полет на высоте 22 000 футов, над сплошными облаками, в самолете, битком набитом молодыми спортивного вида исландцами. Приземлились в 2 часа ночи при полном дневном свете и даже солнце. Номера в гостинице не забронированы, никто не встречает, денег в кармане – ни гроша. К счастью, нам повстречались симпатичные французские репортеры-фотографы, с которыми я знакома с Лос-Анджелеса. Они отвезли нас на своей машине в гостиницу и добились от тамошнего директора мест для нас. Какая необычная и восхитительная страна! Вообразите, что система центрального отопления у них полностью питается от природной горячей воды из гейзеров и горячих источников. Проведя ее в город, они тем самым экономят на угле и дровах в течение всей полярной зимы. И это великое счастье, потому что на всем острове нет ни единого дерева и ни куска угля. Известно ли Вам, что именно в Исландии родилась первая республика, первый парламент – еще в 950 году после Р.Х.? За ужином я имела счастье увидеть человека, во Франции сверхзнаменитого, Поля-Эмиля Виктора. Слышали ли Вы о нем? Великий исследователь, глава экспедиций к Северному и Южному полюсу. Сорока двух лет, он путешествует по Гренландии, Северному Ледовитому океану и всем прилегающим областям вот уже двадцать лет. Три года прожил в эскимосской деревне, женат на эскимоске, путешествовал по всем этим неизвестным землям на собачьей упряжке. В настоящее время ввязался в достаточно небанальное предприятие. Имея в своем распоряжении 70 человек, рассеянных по нескольким лагерям в Гренландии и группами в 6–7 человек перемещающихся в прибрежных льдах (вся страна, размерами в три раза превосходящая Францию, полностью покрыта льдами и расположена на высоте 9 000 футов над уровнем моря, это высокое плато, окруженное горами, спускающимися к ледовому морю), сам Виктор два-три раза в неделю облетает их на самолете, чтобы привезти еду и все необходимое. Поскольку на парашютах спускать ничего нельзя (разобьется!), он должен опускаться на высоту 5 метров над землей, чтобы за три секунды аккуратно опустить 40-тонный груз. Он показал нам короткий фильм об этом подвиге, и я в глубине души надеялась, что он пригласит нас полететь с ним, но боюсь, что женщину он не взял бы в любом случае, ведь если по какой-то причине ему пришлось приземлиться, то взлететь он уже бы не смог и должен был остаться в центральном лагере до середины сентября, чтобы потом вернуться на гусеничном джипе или на корабле, а я так рисковать не могу. Не говоря уже о риске разбиться, о котором никто не думает. А между тем, три дня назад двое молодых членов группы погибли, упав в глубокую расщелину. Виктор в большом горе. Да, этот человек столь же умен и приятен, сколь смел и авантюристичен, к тому же рассказывать может часами. По его мнению, самое опасное в рейсах его воздушного автобуса над Гренландией – это почти регулярное пьянство пилотов: исландцы имеют привычку напиваться ужасающим древесным спиртом в любое время суток, по любому поводу. Они умеют также извлекать алкоголь из гуталина, шампуня, и нередко случается так, что, обнаружив на корабле или в грузах, идущих из Франции и США, бутылки, они тут же к ним прикладываются, не имея ни малейшего представления об их содержимом, и валятся замертво, если окажется, например, что это какая-нибудь серная кислота или вроде того. Основное в работе тутошней полиции – собирать пьяниц на ночь в участке. В гостиницах, ресторанах, повсюду вино и любой алкоголь запрещены. Но они напиваются дома, потом вопят песни по улицам, как правило, при смокингах или в другой изысканной одежде, так как любят одеваться элегантно, что не мешает им блевать и валяться в грязи. Фараоны носят поэтому кожаные фартуки и перчатки, чтобы их оттаскивать. Американских солдат, которые квартируют на здешних военных базах (по причине Атлантического пакта), не любят. В стране немало коммунистов, и стоит им напиться, как начинаются кровавые бои с американцами и возникает вопрос о том, чтобы закрыть для них город. Да, Исландия – это нечто, мне очень нравится. Железных дорог нет вовсе, автомобильных мало, и плохие, передвигаются только на самолетах.
Еще неделю я пробуду в этом странном раю, солнечном и холодном одновременно, где солнце не заходит никогда, а потом перелет в Лондон, откуда я Вам снова напишу. А Вы тоже пишите и сберегите для меня солнце. Надеюсь, голубчик, что Вы хотя бы вполовину по сравнению с моим счастьем будете счастливы, когда я приеду. Сражаться с Вами я не буду ни по какому поводу, и все мне будет по душе, даже Вы сами. Любовь, поцелуи, поцелуи с любовью от
Вашей Симоны
228. Лондон, 24 августа 1951 г.
Дорогое мое чудовище. У меня впечатление, что я очень мало стала писать. Просто не могу себя заставить, зная наверняка, что через несколько недель буду говорить с Вами вживе. Но вместе с тем нехорошо оставить Вас без адреса, по которому можно меня найти. Пожалуйста, по возможности пишите на отель «Парк Лейн» в Лондон. Напомните мне номер Вашего телефона и телефона прежней берлоги на Вабансии, который совершенно улетучился у меня из памяти. Я приеду 19-го во второй половине дня, а 18-го точно сообщу время приезда телеграммой: посылать ее на Вабансию или на Форрест-авеню?
Как я уже говорила, Исландия оказалась потрясающим местом, без единого туриста, в невероятном пейзаже соседствуют льды и дымящиеся вулканы. Лондон снова весел и роскошен, как перед войной, когда я его так сильно любила. Странно слышать английскую речь, не будучи в Соединенных Штатах. Видела в театре «Антония и Клеопатру» с Лоренсом Оливье и Вивьен Ли: она не слишком хороша в этой малоинтересной роли, но в целом это хороший спектакль. Ринулась в художественные галереи, сильная смена впечатлений после такой дозы живой природы. И побродила по улицам. Из Лондона поездом в Глазго, печальный и мрачный промышленный город, хотя по-своему очаровательный, откуда началось наше путешествие по Шотландии автобусом и пароходом, под постоянным дождем и в тумане. Какие хмурые эти шотландцы – некрасивые, суровые, старомодные, – да и природа слишком уж изнеженная, «красивенькая», горы и озера – ручные. Читаю английскую литературу и не могу постичь, почему они сделали из доктора Джонсона такого великого человека, хотя Босуэлл и написал прелестную его биографию. Война еще чувствуется в этой стране, американцев здесь не любят так же, как во Франции. Масла, шоколада, еды, одежды все еще нет в свободной продаже. Однако в бедности своей англичане сохраняют достоинство. Новые здания построены на месте воронок от взрывов Фау-1, но развалин все еще много, реконструкция потребует времени.
Нельсон, дорогой, я обезумела от радости, что еду. Напишите мне. Самые нежные поцелуи от
Вашей Симоны
Симона де Бовуар в Соединенных Штатах.
Сентябрь – октябрь: Симона де Бовуар в последний раз возвращается на Форрест-авеню, в домик на озере. Месяц проходит спокойно, она заканчивает свое эссе о Саде. Олгрен собирается снова жениться на своей бывшей жене. Но в последний момент все снова поколебалось: когда Симона де Бовуар поздравила себя однажды с тем, что ей удалось сохранить его как друга, в ответ он произнес: «Это не дружба. Никогда я не смогу Вам дать ничего меньше, чем любовь».
229. Отель «Линкольн», Нью-Йорк
вторник вечером, 30 октября 1931 г.
Нельсон, великая моя любовь. Умираю от усталости, но не могу лечь, не написав Вам. Так тяжко было расставаться, особенно сразу после того, как осознала, что всегда полагалась на Вас. Так горько было думать, что могла бы остаться еще на какое-то время, если бы чуть раньше уверилась в Ваших чувствах. Мне необходимо говорить с Вами, тем более что невозможно найти в этот вечер никакой другой формы умиротворения. Всю дорогу – в поезде, в такси, в самолете – я не переставала плакать и с Вами разговаривать. Знаю, что Вы не любите лишних слов, но хоть раз позвольте мне высказаться и не пугайтесь, если я буду плакать.
В предисловии Томаса Манна, которое Вы заставили меня вчера прочитать, он замечает, что перед каждым приступом своей болезни Достоевский несколько секунд переживал состояние такого блаженства, что оно стоило десяти лет жизни. Совершенно очевидно, что Вы иногда обладаете могуществом, ввергающим меня на несколько минут в некую горячку, которая стоит десяти лет доброго здравия. Возможно, гадкому Вашему сердцу свойственны и глубина, и теплота, да только не такая горячность, как у моего, поэтому Вы даже не можете себе представить, какое потрясение вызвал во мне несколько часов назад очередной Ваш дар – признание в любви. Потрясение, от которого я просто физически заболела. Пишу Вам, чтобы излечиться, поэтому простите, если письмо это покажется Вам безумным, мне необходимо вырваться из болезненного состояния. И потом, мне так часто хотелось Вам сказать и повторять снова и снова, какие раздумья вызывает у меня наша с Вами история.
С самого первого дня меня не покидало чувство вины по отношению к Вам, потому что, испытывая столь сильную любовь, я могла дать Вам очень мало. Знаю, что Вы мне поверили, что приняли мои объяснения. Вы никогда бы не согласились окончательно переселиться во Францию, хотя в США у Вас нет связей, подобных гем, что удерживают меня в Париже. Не хочется снова поднимать разговор на эту тему, но я никак не могла бросить Сартра, писательство, Францию. Предполагаю, что Вы верите мне, когда я говорю: не могла. Между тем, я прекрасно знаю, что понимание моих мотивов ничего не меняет в самом факте: я не отдала Вам своей жизни, все, что я могла отдать, это мое сердце, но не жизнь. Я приняла Вашу любовь, из-за меня ставшую любовью на расстоянии, и Вам не удастся сделать в мой адрес ни одного упрека, который бы я сама себе уже не сделала. Я чувствовала себя виноватой постоянно, одно из самых горьких, а возможно, самое горькое чувство, когда речь идет о человеке, которого любишь настоящей любовью. И если, расставаясь с Вами, я этим причиняла Вам боль, то больно было и мне самой. Беспрестанно меня мучила мысль, что Вы думаете, будто для себя я оставила лишь приятную сторону нашей любви, не заботясь о том, что неприятно для Вас. Это не так. Если мне не удалось дать Вам то счастье, которое приносит большая любовь, то это и мое несчастье. В любом случае, Ваше отсутствие я ощущала каждую минуту, и сама мысль о моей вине, о Вашей возможной обиде всякий раз заставляла меня испытать настоящую муку.
Раз я давала Вам так мало, то считала вполне справедливым Ваше решение изгнать меня из своего сердца. Однако полагать какое-то решение справедливым вовсе не означает, что ты при этом не ведешь себя жестоко. В первый раз в Нью-Йорке это было грубо, в прошлом же году – очень грубо. Поверьте мне и на сей раз: если я так часто плакала, если вела себя довольно безумно, то это было следствием собственной моей глубокой обиды, той раны, которая весь год потом не заживала. Да, горько потерять любовь человека, которого сам продолжаешь любить с прежней страстью и от которого никак не ждал подобного отказа. Тем не менее я начала смиряться со свершившимся фактом и, приехав к Вам в сентябре, пыталась придать своей любви форму дружбы с Вами. И хотя ситуация счастья мне не сулила, мне казалось, что я способна ее пережить.
Но сегодня вечером меня обуял страх, настоящий, смертельный страх, потому что Вы снова разрушили мою оборону. Вы сказали, что не гоните меня из Вашего сердца, лишив меня этим необходимости преодолевать Ваше равнодушие и полностью разоружив. И если Вы снова решите меня изгнать, я рискую снова получить тяжкие раны. Самая мысль об этом невыносима. Свинцовая усталость душит меня. Чувствуя себя полностью в Вашей власти, без всякой защиты, впервые молю Вас: либо оставьте меня в Вашем сердце, либо исторгните, но не позволяйте мне цепляться за Вашу любовь, если ее больше нет. Я отказываюсь снова проходить через это испытание, не могу вынести даже мысли о нем. Предположим, Вы в кого-то влюбитесь, пусть так, не совсем уж я безмозглая дура. Только, когда примите однажды решение – изгнать или оставить, – подумайте хорошенько о том, как это отзовется и во мне. Не отбирайте у меня Вашу любовь именно сейчас, оставьте мне местечко в Вашем сердце до нашей будущей встречи. Сделайте так, чтобы мы встретились поскорее. Вы знаете, так же как и я, что все будете решать только Вы, от меня не ждите никаких неприятностей. Это письмо – самая большая беда, которая с Вами может случиться по моей милости. Единственный раз в жизни я обращаюсь к Вам с просьбой. Прошу Вас, попытайтесь не вырывать, а сохранить меня в Вашем сердце. Каким же коротким было время, когда я поняла, что Вы дорожите мной, каким коротким! Не могу смириться, что оно ограничилось тридцатью минутами, хочу, чтобы оно продлилось. Чтобы еще раз Вы поцеловали меня поцелуем любви. Я так сильно люблю Вас.
Я любила Вас за ту любовь, что Вы мне дали, за возрождение физического влечения и ощущение счастья, которое Вы во мне пробудили. И даже когда это исчезло, или исчезло наполовину, упрямая моя любовь выжила, благодаря Вам как личности. Потому что Вы такой, какой есть, и независимо оттого, даете Вы мне что-то или нет, я навсегда сохраню Вас в сердце. Внезапно обнаруженная возможность нового счастливого поворота для этой любви нанесла мне удар. Я только груда развалин, поэтому не сердитесь на меня за это глупое письмо.
