Текст книги "Трансатлантический роман. Письма к Нельсону Олгрену. 1947-1964"
Автор книги: Симона де Бовуар
сообщить о нарушении
Текущая страница: 17 (всего у книги 49 страниц)
Полученное в понедельник, Ваше письмо вселило в меня радость, а солнце снова вернулось на небосвод, Париж выглядит много лучше. При каждом моем возвращении сюда происходит одно и то же: после Нью-Йорка и Чикаго несколько дней этот город кажется мне ужасным, а потом мало-помалу я снова впускаю его в сердце. Хотя, надо признаться, гватемальские блузы слишком уж ярко сияют в сером свете дня. Из тканей, которые мы вместе покупали, мне сшили две, и обе – просто чудо. Пожалуйста, продолжайте писать на парижский адрес, я уеду не раньше, чем через месяц. Вы уже начали работу над фотоальбомом? Скоро ли я смогу увидеть наш медовый месяц в картинках? И каким сладостным был этот мед, Нельсон.
Трудитесь хорошенько, любовь моя, шлите мне толстые желтые письма. И черпайте счастье, сколько можете, из океана любви
Вашей Симоны
88. Понедельник, 26 июля 1948 г.
Нельсон, любимый. Письма нет, подозреваю, что оно пойдет через Алжир, и уже просила на их почте до востребования переслать мне его. Один мой большой друг и очень милый человек, который работает в ООН, пригласил поехать с ним на неделю в Женеву, но я так прилежна и рассудительна, что отказалась и остаюсь здесь, так как работа над книгой снова меня захватила, и нет ничего лучше, чем это. Целые дни провожу в Национальной библиотеке за изучением толстенных трудов по биологии и психологии с единственной целью – понять, в какой именно момент Вы решились стать мужчиной, а я выбрала женскую долю: случилось это в тот самый день, когда семя наших родителей – отца и матери, – соединившись, образовало маленькое человеческое яйцо. Стало быть, принимая столь грандиозное решение, мы были чрезвычайно молоды. Узнала я и множество других существенных вещей и принялась над ними рассуждать. Если бы я писала по-французски, я бы познакомила Вас с множеством весьма поэтичных тайн, на Вашем же языке это слишком сложно.
Вот уже два дня очень тепло, просто жара, разумеется, не такая, как в Нью-Йорке, а приятная. Ночи и вечера – чистое наслаждение. Вообще очарование Парижа таится в его ночной жизни в его кафе. Вы целый день вкалывали, утомились – достаточно пройтись по бульвару Сен-Жермен, и, будьте уверены, Вы непременно встретите, даже если и не договаривались о встрече, кого-нибудь из друзей, чтобы пообщаться перед сном. Правда, неизвестно, на кого именно Вы натолкнетесь. В сей непредсказуемости и состоит Ваше маленькое приключение. Вчера, например, это оказалась подружка Джакометти, с которой я ходила смотреть «Они ездят по ночам», фильм с Богартом и Лорен Бэколл, неплохой. Она рассказала мне свою жизнь, так как я опрашиваю всех знакомых женщин подряд для своей книги. Этим солнечным воскресным днем мои гватемальские одежды производили настоящую сенсацию, в «Де Маго» совершенно незнакомые люди справлялись об их происхождении. Случайно встреченные друзья или просто продавцы – столбенели. На мне была юбка из ткани, купленной в Чичикастенанго, в зеленых и фиолетовых тонах, блуза из Пацкуаро, тоже зеленовато-фиолетовая, на голове – великолепный тюрбан из Такско, серьги, как на той негритянке, колье – все придавало мне экзотический облик, что в этом квартале воспринимается отлично.
Несколько дней назад встретился мне один кретин, официально паразитирующий на теле американской литературы, переводчик Маккоя, Чейза и Кейна. Он с энтузиазмом расхваливал последний опус Маккоя, хотел также, чтобы мы с Сартром встретились с Теннесси Уильямсом, от чего мы решительно отказались. И потом каждые полчаса он возвращался в бар, раз от разу все в большем подпитии. И в последний свой приход, совершенно уже окосевший, признал: «В конце концов Теннесси Уильямс не представляет собой ничего особенного». Действительно, пьеса его – не бог весть что, но, поскольку мы смотрели ее вместе с Вами, она навсегда займет в моем сердце свое место (все женщины – ненормальные, я докажу это в своей книге).
У молодых экзистенциалистов нынче принято отращивать бороду, у американских туристов-интеллектуалов – тоже. Однажды встретила Пуму, эдакий сноб, глаза все еще черные, хотя холодные – идиллия кончилась. Все бородачи выглядят на редкость уродливо! Что касается экзистенциалистских погребков, то они имеют оглушительный успех. Два квартала домов – вот Вам и весь Сен-Жермен-де-Пре, и внутри этого пространства невозможно найти место, чтобы сесть – ни в барах, ни в кафе, ни в клубах, даже и на тротуарах. А за пределами этого островка – мрак и смерть.
Вторник
Сегодня я выступала в роли Вашего ангела-хранителя! Сначала возня с африканским одеялом! Мне заявили, что пакет слишком большой и слишком непрочный, потребовали оценить стоимость одеяла, и, если она превышает три доллара, я должна была тащиться на другой конец города за специальным разрешением. Дойдет ли оно до Вас? Не уверена. Но целый час я потеряла. Затем я нашла наконец типа из «Пре о Клерк». Никаких прав на Ваш роман у них нет, и я начинаю все сначала с другим издателем. Отличная новость: переводчик готов начать работу. Я в ярости, оттого что по вине Вашего Мэлаке целый год потерян.
Жара усиливается, и кожа у меня совершенно синего цвета, как если бы жрец майя собирался вырвать у меня сердце из груди: гватемальская рубашечка линяет! Ну и пусть, все равно никто меня без одежды больше не увидит.
Чувствую, как Вы далеко, хотя издалека люблю Вас так же, как и вблизи. Нежно целую Вас, милый мой.
Ваша Симона
89. Вторник, 3 августа 1948 г.
Мой и только мой супруг. Ваше письмо принесло мне огромное облегчение. Да, я стану терпеливо ждать, если буду знать, что по-прежнему остаюсь Вашей женой, что мы будем счастливы, как прежде, и что Вы думаете обо мне с такой же любовью, как я о Вас. Что меня страшит, так это мысль о расстоянии и ожидании, которые могут разрушить сложившиеся между нами отношения, превратить Вас, кровь мою и плоть, в бледное воспоминание. Однажды Вы мне написали: «Не исчезайте никогда». Эта фраза попала мне прямо в сердце. Я хочу никогда не исчезать и оставаться с Вами в качестве реальной жены. Знаю, что для Вас нет ничего вполне реального, и это тоже меня пугает.
В жару ли, в дождь, работать я не перестаю. На сей долгий и обширный труд потребуется еще, по крайней мере, год. Хочется, чтобы получилось действительно хорошо и чтобы Вы гордились Вашей женой. Слышала, и рада этому, что уже опубликованная в «Тан модерн» часть привела в ярость многих мужчин. Речь идет о главе, посвященной искусственно созданным мифам, которыми мужчины особен но дорожат в отношении женщин, и о безвкусных виршах, которые они о женщинах складывают. И, кажется, я попала в больное место. Теперь речь идет о менее занимательных аспектах, в большей степени научных, но тоже интересных.
Райт с женой переехали в новую квартиру, весьма удачно расположенную рядом с Сен-Жермен-де-Пре. Мы вместе поужинали жареным цыпленком, и Дик съел косточки. Эллен объяснила мне, что косточки цыпленка, приготовленного по-американски, можно есть, потому что они сильно прожарены. Тут-то рухнули мои прежние иллюзии: я ведь считала, что Вы один способны совершить подобный подвиг. Потом я вернулась в свой любимый клуб – «Красная роза», где теперь вместо прежних четверых певцов работает знаменитый и совершенно потрясающий фокусник. Свои невероятные трюки он делает исключительно с помощью рук, без всякой аппаратуры. Я вспомнила фокусника из Нью-Йорка с его дрессированными блохами. К моей великой радости, почти наверняка через две недели я стану собственницей хорошенькой маленькой квартиры, очень недорогой, недалеко от Сен-Жермен, с видом на Собор Парижской Богоматери и на Сену! Там одна комната, с кухней и чуланчиком, мебель имеется. Это просто замечательно. Во всяком случае, теперь, приехав, Вы обнаружите берлогу, почти такую же приятную и комфортабельную, как та, что принимала меня на Вабансии. И, возможно, Вам будет в ней так удобно, что Вы захотите остаться на приличное время. Как бы то ни было, иметь собственное, тебе принадлежащее место для жизни и работы соблазнительно – гостиницы мне осточертели.
Да, дорогой, наверное, я должна была честно объясниться по поводу Сартра раньше. Я не хочу, чтобы Вы заблуждались на мой счет; как я уже говорила, часто стесняюсь говорить с Вами на эту тему. Кроме того, когда мы вместе и счастливы, слова кажутся ненужными, а любое знание компенсируется внутренним взаимопониманием. При этом я очень люблю слушать Ваши откровения. Помните, однажды в баре «Каса Контента»{171} Вы рассказывали о своей юности, о женщинах, о Конрое{172}, а в другой раз о том, почему Вы пишете. Все это бесценно для меня. Те редкие случаи, когда я говорила Вам о себе, тоже имеют большое значение. Нам предстоит еще многое узнать друг о друге, и, может быть, это не так уж и плохо. В письмах я буду пытаться больше уделять этому внимания. Но не теперь, когда я перетрудилась и слишком устала Только что закончила править корректуру Вашей новеллы, она выйдет в следующем месяце. Насчет заглавия я решу позднее. Пойду проветрюсь и заодно зайду на почту отправить письмо.
Да, конечно, я все помню, Нельсон, конечно. Все наши ночи, и ту, первую, воскресную, когда соединились наши тела, и последнюю, и утро, когда им пришлось проститься. Я помню. С отъездом что-то во мне сломалось, и теперь я ощущаю полную свою асексуальность. В памяти же осталось счастье быть женщиной в объятиях мужа моего – в Новом Орлеане и Мериде, Кетцальтенанго и Мехико.
Надеюсь, что, по крайней мере, одна касающаяся меня вещь не вызывает у Вас сомнений – моя любовь к Вам.
Ваша и только Ваша Симона
90. Воскресенье, 8 августа 1948 г.
Здравствуйте, любовь моя. Мы просыпаемся одновременно, Вы грозите мне кулаком, потом… ладно, оставим. О, эти холодные и одинокие пробуждения в круглой комнате!
Сегодня воскресенье, день спокойный, хоть и ветреный. Сартр на неделю увез мать, оставив квартиру мне. И вот за окном у меня церковь и «Де Маго». Самая, проглотив стимулирующую таблетку, с 10 часов уже за работой и теперь до восьми вечера буду трудиться. Хочу закончить главу. Думаю, что и Вам предстоит весь день провести в трудах праведных. В Америке вот-вот выйдет мое эссе «О двусмысленной морали», отрывки уже опубликованы в «Твайс э иер». Снова видела давешнего фокусника (некоторые его трюки мне удалось разгадать) и побывала в новом погребке, настолько забитом американскими туристами, что невозможно втиснуться. Находится погребок в подвале «Де Маго», замечательно оформлен в несколько безумном, но приятном стиле и там лучший в Париже джаз. Это превосходный маленький оркестр, под который молодежь танцует божественно. Им руководит тот самый молодой трубач, он, кстати, только что перевел «Большие часы» Вашего друга Кеннета Фиринга. Странная вещь: мой друг переводит книгу Вашего друга, и при этом это два несоприкасающихся мира, в то время как мы с Вами близки необычайно. Своего привычного распорядка я стараюсь не нарушать: днем – работа, вечером – друзья, где-нибудь на террасе или в погребках, где подают виски. Друзья все те же – Сартр, красавчик Бост, Джакометти, Райт. И жизнь в привычно установленном порядке. Продолжаю жестоко тосковать без Вас, уже без слез, хотя лучше было бы поплакать, но легкие, умиротворяющие слезы я, по-видимому, все выплакала, и осталась лишь сухая, скребущая боль. И все же я едва устояла, обнаружив у себя в чемодане носовой платок с вышитой буквой «О», и потом, когда надевала тот черный свитерок, который так Вам нравился.
Вчера вечером была в кино на «Огненном шаре»{173} с Гари Купером и Барбарой Стенвик. Местами забавно, а в общем – чушь.
Впереди у меня длинный и спокойный день, и мне хочется с Вами потолковать. Поскольку талантом выдумывать увлекательные истории бог, в отличие от Вас, меня не наградил, я, если не возражаете, расскажу Вам подлинные. Перечитав Ваше последнее письмо, хочу к нему вернуться.
Во-первых, упоминание о красивом молодом человеке к моему тщеславию не имеет никакого отношения. Мне кажется, что в наших отношениях какое бы то ни было бахвальство с любой стороны просто неуместно. И если мне и есть чем похвастаться в жизни, так только нашей любовью. Мне просто необходимо, чтобы наши отношения были как можно более доверительными и чтобы мы были не только любовниками, но и друзьями. В любом случае, моя жизнь не дает никакого повода для хвастовства, Вы все узнаете про мои романы сегодня же, как я узнала про Ваши в тот счастливый вечер в «Каса Контента». Я уже говорила, что происхожу из семьи мещанской, католической и старомодной; воспитывали меня в строгости, запрещали многие книги, которые мне удалось прочесть, только когда я стала студенткой и перестала верить в Бога, но и тогда оставалась тем, что называется «нравственной» девицей. В семнадцать лет, влюбившись в своего ровесника-кузена, красивого, умного и обаятельного молодого человека, я видела в нем прежде всего настоящего мужчину. Я тоже нравилась ему, он ввел меня в современную литературу, помог психологически освободиться от семейного ига. Однако буржуазное воспитание побуждало его «уважать» во мне прежде всего кузину, и женился он на богатой, глупой и уродливой барышне. Его жизнь определенно не удалась, он начал пить и изводить своих близких. Стало быть, со мной случилась довольно банальная для юной идеалистки любовная история: брак кузена был для меня ударом, впрочем, не слишком уж сильным, потому что как раз в тот момент у меня появились новые друзья – студенты, как и я, и среди них – Сартр.
Очень скоро мы привязались друг к другу, мне было 22, ему 23 и я, не задумываясь, отдала ему свою жизнь и себя самое. Это был мой первый мужчина, до этого я даже ни с кем не целовалась. С тех самых пор наши судьбы сплелись. И я Вам уже говорила, до какой степени он мне близок, однако нас связывает только тесная дружба, а любовь прошла мимо. В основном из-за него, так как секс вообще ему не слишком интересен. Человек он живой, горячий – во всем, кроме постели. Хотя никакого опыта в этой сфере у меня не было, интуитивно я довольно быстро все поняла, и постепенно спать вместе нам стало казаться сначала излишним, а потом даже и неприличным. Примерно лет через восемь или десять мы и вовсе оставили это занятие, сочтя его обоюдной неудачей. Тогда-то, десять лет назад, и появился молодой и красивый Бост. Намного моложе меня, он был учеником Сартра, тот его любил без памяти. Я обожала бродить с ним летом по горам. У него тогда был роман с моей русской подругой, и он собирался его заканчивать. Она, со своей стороны, была моей ученицей, и, в сущности, я тоже ее любила, что не помешало ей повести себя не лучшим образом по отношению ко мне. Она из тех женщин, что слишком много требуют от других, всем врут, так что и другие вынуждены им врать. Поэтому мы с Бостом не стали сдерживать себя, когда однажды в Альпах, оказавшись в одной палатке, захотели заняться любовью. Ей мы об этом так никогда и не сказали. Бост хотел порвать с ней, но просто-напросто не смог. Она очень дорожила им, а он не хотел причинять ей зла. Потом началась война, она тяжело заболела, история эта все больше его затягивала, он женился и, как Вам известно, живет с ней. Между тем, наша близость с ним не прекращалась. Отношения были легкие, без особых страстей и без ревности, без лжи – сочетание глубокой дружбы и огромной нежности. Моя жизнь меня вполне устраивала, мне было довольно дружеских связей, серьезных и глубоких, раз уж нет любви. Казалось, что для любви я уже и по возрасту не гожусь, и так – в работе и дружбе с любящими меня людьми – могло продолжаться до самой моей смерти. Что случилось потом, Вам известно. Кроме Сартра и Боста, у меня за всю жизнь было трое мужчин, с которыми я провела по одной ночи, я их знала прежде, и они мне нравились, хотя ни с одним настоящих отношений не возникло. Когда я снова приехала к Вам в Чикаго, то предвидела приключение подобного рода: Вы мне понравились, почему бы не провести вместе несколько приятных дней. Поэтому я и говорю, что попала в расставленный Вами капкан. Ведь я никак не помышляла о любви, не думала, что увлекусь, но вы просто заставили меня в Вас влюбиться! Заставили возвратиться в Чикаго и отныне любить Вас с каждым днем все сильнее. Теперь Вам понятно, что я должна была обо всем рассказать Босту. Я попыталась ему объяснить, и в результате что-то разрушилось между нами, хотя мы по-прежнему дружны. Довольно часто мы встречаемся, обычно – вместе с Сартром, иногда вместе с его женой, иногда – наедине. У нас с ним – долгое совместное прошлое. В предыдущем письме я об этом лишь упомянула. Однако, как Вы и почувствовали, в последние годы отношения наши много потеряли от пылкости первых лет.
Все это, Нельсон, лишь еще один способ сказать Вам, что только с Вами узнала я настоящую, всеобъемлющую любовь, когда сердце, душа и тело составляют единое целое. И не было уже молодых красавцев ни в прошлом году, не будет их в этом. Думаю, других мужчин в моей жизни не будет больше никогда.
Вот Вам мое прошлое, милый. Вот настоящее. Понимаете ли, что теперь я должна вести себя так, как если бы в Париже у меня была семья. Я так давно и так близко знаю входящих в нее людей, мы пережили вместе так много хорошего и плохого, что это действительно уже семья, а не просто круг друзей. Моя биологическая семья для меня ничего не значит, эту, новую, я выбрала себе сама. Семья же, в сущности, это великий дар, она помогает жить. И вместе с тем она предоставляет Вас Вашему собственному одиночеству, особенно когда Вы влюблены (до безумия). Вот тут помочь она уже не в силах. Не очень уверена, что Вы вполне меня понимаете. Просто хотелось бы впредь, когда я напишу: «Виделась с Бос-том, Сартром, Ольгой», – Вы бы тотчас представили себе, о чем речь. А мне ведь еще писать и писать, прежде чем я смогу отбросить слова и слиться с Вами.
До свидания, Нельсон. Поговорила с Вами – и легче стало. Целую мысленно Ваши губы.
Ваша Симона
91. Суббота, 14 августа 1948 г.
Мой и только мой Нельсон. Спасибо за Ваше длинное письмо, а также за письмо Вашего издателя. Оно меня заинтересовало, но и рассердило. Надо быть кретином, чтобы упрекнуть Ваш роман в пессимизме, а Ваших персонажей в том, что «их не спасешь». А кого вообще можно спасти? Они хотят героизма и улыбок! Подобными глупостями заполнены и французские газеты, именно в этом чаще всего упрекают экзистенциализм. Надеюсь, что Вы не станете принимать во внимание аргументы такого сорта. Зато я бы прислушалась к предложению несколько сократить роман – он от этого только выиграет, – и прояснила бы, чем же в результате заканчивается история Фрэнки. Но лично я высоко ценю у Вас игру светотени и Вашу манеру оставлять некую недосказанность относительно наиболее значительных событий, убийства Луиса, например, подробно при этом выписывая события второго плана. Я не считаю, что это связано с желанием упростить восприятие, нет, таков стиль и у Фолкнера, и у старика Мередита{174}, отличный стиль. Вы прекрасно понимаете, что делаете. Главное, не поддавайтесь на коммерческие уловки издателей. Что касается «Утро не настанет», буду ждать экземпляра с сокращениями.
Моя идея в «Чужой крови» тоже базируется на светотени. Мне хотелось внушить читателю единственную мысль, и вся конструкция подчинена этому намерению. Дело вовсе не в какой-то всеобщей закономерности, а в одном отдельно взятом человеке Бломаре, который оказывается воплощением одной проблемы. В любом своем качестве – ребенка, любовника, мужчины – он постоянно испытывает одно и то же чувство – вины. Поэтому я не хотела, чтобы действие тянулось годы и месяцы, так как судьба героя ясна, и она неизменна. Вот отчего роман начинается и заканчивается в одну и ту же ночь, где смешивается настоящее и прошлое. Сам себе Бломар представляется посторонним, отсюда «он», когда он говорит о себе, или же «я» как проявление неизменности своей сущности. Так ли уж трудно это понять? Самые понятные – главы, посвященные Эллен, которая всегда фигурирует как «она». Я люблю, когда в литературе присутствуют теневые стороны, в жизни ведь тоже мы постоянно в кольце мрака, но, может быть, у меня слишком уж все затемнено? Ответьте.
Вот уже месяц мы в разлуке, мой дорогой. Как быстро он пролетел! Если я снова Вас поцелую, может быть, расстояния между нами сократятся? Насколько же те месяцы, что мы провели вместе, такие счастливые, такие наполненные, такие волнующие, насколько же они дороже, чем месяцы обыкновенные. Ради них стоит и потерпеть. Терпи, мое сердце, терпи.
Повела в «Красную розу» одну свою знакомую американочку. Фокусника уже нет, зато есть замечательный мим, потрясающе подражает Чарли Чаплину, хотя не делает ни малейшей попытки добиться внешнего с ним сходства (ни котелка, ни ботинок) – только манера, воссоздание лица и тела с помощью одной лишь пластики и в ритмах старого немого кино. Таким способом он показывает, например, как человек приходит на прием, пьет вино, влюбляется и т. д., совершенно, как Чарли. Просто удивительно.
Надо же и мне получать вечерами хоть какую-то компенсацию за вечно идущий дождь, за каторжный труд, за усталость. Дело в том, что, когда я пишу роман, то не могу работать в устойчивом темпе, в результате возникают кое-какие проблемы, зато не так устаешь. Если же речь идет об эссе, то я могу работать, не отрываясь, по восемь часов подряд, но тогда возникает чувство, что вот-вот взорвешься, – вот как сейчас. Стыдно Вам оставлять меня в такую минуту в одиночестве, вместо того, чтобы компенсировать мои потери единственным способом, который дал бы мне второе дыхание.
До свидания, мой самый дорогой из всех дорогих. Когда же я получу фотографии моего медового месяца? Лучше вспоминать обо всем с ними, чем без них, и, кроме того, можно вспомнить и то, чего на них нет. Я вспоминаю, как любила Вас, Нельсон, и продолжаю любить так же.
Ваша Симона
92. Среда, 18 августа 1948 г.
Мой Нельсон. Несмотря на отвратительно унылую погоду, у меня было несколько приятных дней. В воскресенье, когда я прилежно работала у Сартра – его мать оставила мне ключи, как я Вам уже писала. В дальней комнате спит некое таинственное создание – племянница старой кухарки, думаю, мы с ней даже и не увидим друг друга, время от времени слышатся лишь какие-то шорохи. Так вот, когда я работала, в дверь позвонили. Это был мой большой друг{175} со своей приятельницей. Я говорила Вам о нем, это он работает в ЮНЕСКО, и именно он рассказал мне о гостинице «Кортес», о Пацкуаро и т. д. Знаю я его лет двадцать, даже дольше, чем Сартра, который был его товарищем, студентами мы были в одно и то же время. Он тоже ходил в Национальную библиотеку, где я проводила все свое время, и когда он первый раз со мною заговорил, я была просто счастлива. В то время я вполне могла бы в него влюбиться, но, несмотря на юный возраст, он был уже женат, любовниками мы не стали, хотя очень подружились и эту близость сохранили до сих пор. Он все еще женат, жену уже не любит, отсюда и приятельница. К моей большой радости, они взяли меня с собой за город, в ту же самую деревушку, где в прошлом году я провела два месяца, помните? В ту самую желто-голубую маленькую гостиницу, откуда я писала Вам первые свои письма и где так без Вас скучала. Там мы пообедали, потом прошлись по лугам. Вернулась я домой ночью, счастливая, как будто урок прогуляла. Потом вернулся Сартр, и вчера мы с четой Райт ужинали в русском ресторане. Эллен, уже очень беременная, вскоре нас покинула, а с Диком мы потом поехали на Монмартр в его роскошной машине – чудо что за вечер. Довольно много пили на немыслимо грязных крохотных площадях. Дик с удовольствием развлекался, наблюдая людей на улице, в кабаре, он просто пожирал их глазами и придумывал про них разные истории. А уж на Монмартре-то немало бродячих персонажей. А сколько иностранцев! В этом месяце – миллион, а в городе три миллиона жителей. В основном это шведы, норвежцы и, разумеется, американцы. Есть и англичане, которые скромненько передвигаются на чудовищного вида черных велосипедах, гнущихся под тяжестью багажа.
Пятница
Муж мой. Знаете ли, что получила я сегодня? Прекрасное желтое письмо от любимого мужчины, некоего молодого провинциала из Чикаго, штат Иллинойс (не путать с Чикаго, штат Кентукки). День был ясный, а теперь сижу в «Де Маго», попивая коньяк, и пишу Вам письмо на сон грядущий. Мне очень приятно, что в конечном итоге «Чужая кровь» Вам понравилась. Все же удивительно, что вы, то бишь, американцы в целом, находите это трудным чтением. Во Франции так не считают. Правда, говорят, что первые двадцать страниц отдают заумью и слишком уж следуют «американской технике» письма, про трудности не упоминают. Да, действительно, философии многовато, но это вполне соответствует моему восприятию мира; по поводу каждого касающегося меня события я всегда сама с собой рассуждаю, для меня нет различия между чувствами, событиями и философией. И я пошла бы против своего естества, если бы философию исключила, конечно, следовало бы найти какой-то другой способ передачи мысли, получше, чем сугубо абстрактные отступления. Вообще-то, в настоящий момент мне было бы очень непросто написать новый роман. Я вполне отдаю себе отчет в ошибках, сделанных в прежних. И все же не хочется отказываться от свойственной тебе манеры чувствовать, тем более что я не очень хорошо себе представляю, как осуществить то, что я собираюсь сделать. В будущем году, когда закончу свое эссе о женщинах, мне предстоит найти ответ на этот вопрос. Несмотря на Ваше раздражение, я все-таки рада, что Вы меня прочли, потому что это поможет Вам больше узнать о моем прошлом и в какой-то степени приобщиться к моей парижской жизни. Спасибо, что Вы любите меня настолько, чтобы дочитать книжку до конца.
В свое время я уже высказывала Вам свои суждения о «Диких пальмах», они почти совпадают с Вашими. Обескураженная вначале постоянным трагизмом его стиля при изложении фактов самых незначительных, отсутствием чувства юмора, напыщенностью, я постепенно попала под его власть. Я прониклась судьбой его персонажей, поверила в их любовь и теперь констатирую, что от некоторых кусков у меня осталось очень сильное впечатление, особенно от эротических сцен. Редко когда писателю удается заставить нас ощутить любовь плотскую, Фолкнер же умеет в нескольких словах, двумя-тремя намеками передать и возбуждение, и потрясенность. И раз уж мы проводим сегодня литературный вечер, вернемся к Кёстлеру. Согласна, «Слепящая тьма» – прекрасная книга. Я прочла ее залпом, за одну ночь, настолько она меня захватила. Но в чем я не уверена, так это в честности нарисованной им картины. Не о реальном положении вещей идет речь, а о том, каким оно могло бы быть. Корни его ошибки в том, что героя своего он наделяет сознанием не реального политического деятеля, а журналиста-индивидуалиста (своего двойника). Бухарин восстает против Сталина вовсе не потому, что якобы внезапно осознал значимость совести человеческой, значимость индивидуума, он восстает, потому что у него совершенно иной взгляд на политическую ситуацию в целом. Были такие же, как он, и все они боролись не по субъективным, а по объективным причинам. Эта книга вызвала во Франции безумные споры. Мерло-Понти написал большое эссе{176}, где подверг ее критике, за что немедленно был объявлен сталинистом (что не соответствует истине), он опроверг своих хулителей, и в тесном мирке писателей-экзистенциалистов и коммунистов вновь поднялась настоящая буря. Это эссе Мерло-Понти опубликовано в том же номере «Политике», что и моя статья о Бразийяке. Если номеру Вас сохранился, напишите, что Вы об этом думаете. Ну и пришлось же Вам почитать разного за это время!
Какое счастье, что пришли наконец вещи из Гватемалы. Мне казалось, что вместе с ними навсегда потерялась какая-то часть меня самой. Сколько было радости, когда мы вместе покупали это дивное одеяло и занавеску. Пойду спать, очень устала, последние четыре недели работала, как бешеная, почти по восемь часов в сутки. Поскольку вечером я работать уже не в состоянии, приходится слишком много пить, см я при этом мало и выгляжу уже не так хорошо, как по возвращении в Париж. Возможно, я ни в чем не знаю меры – ни в работе, ни в путешествиях, ни в любви к Вам Меня уже не переделаешь, по мне, так лучше вообще не делать, чем делать с прохладцей. Никогда бы не сумела, например, любить Вас с прохладцей; но если вовсе отказаться от путешествий я бы сумела легко, то вовсе перестать Вас любить не смогу никогда. И ничего другого не остается, как идти спать, продолжая любить Вас на свой лад, тосковать о Вас на свой лад, и все это – без какой-либо умеренности.
Воскресенье
С каждым днем ложусь все позднее, пью больше и просыпаюсь все менее отдохнувшей. Приходится принимать тонизирующие таблетки, чтобы работать полноценно. Что я и делаю в течение нескольких часов. Зато вечером, когда силы уже на исходе, выпиваю немножко, сонливость сразу проходит, и опять пошло-поехало! Вчера надолго задержалась с Мулуджи{177} и его очаровательной женой. Я часто Вам о нем говорила. Наполовину бретонец, наполовину араб, он в 18 лет написал очень симпатичную книжку, а теперь пишет отличные картины – они бы Вам понравились, ничего общего с Фернаном, скорее в духе Ван Гога. Смотреть на него – одно удовольствие, настолько счастлив он своими занятиями. Они с женой (она тоже из мира кино) беспрерывно ссорились на почве правдивости и супружеской верности, обвиняя друг друга в ревности, упрекая в том, что каждый слишком уж пялится на девиц (или на юнцов), и упорно не соглашаясь с доводами собеседника. Очень тяжело было оставаться вежливой с обоими. Забавно, она возмущалась тем, что он говорит о женщинах так, словно вообще не принимает их всерьез. А он их и не принимает всерьез. Говорит, что с мужчинами интереснее и приятнее. И, следовательно, о них-то он и говорит. А ее как раз безумно привлекают мужчины, а вовсе не женщины, мужчины составляют средоточие всех ее интересов, так что взгляды ее мужа ей просто непонятны. Когда спор ведут люди, лишенные логики и при этом находящиеся во власти любовных страстей, это просто ужас. Они все время путаются, сами себя загоняют в угол, исчерпывая аргументы и снова кидаясь в бой, совершенно безнадежный. Это скучно, но по-своему обаятельно, поэтому я и слушала их так долго, не будучи вовсе заинтересованной предметом спора. Они действительно любят друг друга, это редкость, и плевать хотели, скучаю я при этом или нет.
