Текст книги "Трансатлантический роман. Письма к Нельсону Олгрену. 1947-1964"
Автор книги: Симона де Бовуар
сообщить о нарушении
Текущая страница: 12 (всего у книги 49 страниц)
Все-таки еду в Берлин на четыре-пять дней числа 28-го. Позднее число уточню. Поездка меня привлекает, но я настроена исключительно на работу, поскольку цель моя – освободить себе май. Когда Вы пришлете мне новое «Письмо из Чикаго»? Второе очень хорошо перевели, однако первое – так плохо, что мне придется переделывать. Вы можете присылать статьи на любую тему, не обязательно о литературе.
Вот уже и ночь. Был у меня печальный обеде моей грустной русской подругой, она в такой ярости, оттого что снова заболела, что не хочет больше лечиться и медленно себя убивает. Но вместе с тем умирать ей не хочется. Потом работала без передышки в кабинете у Сартра. Он тоже работает сейчас над пьесой{132}, однако без удовольствия, исключительно ради того, чтобы оказать услугу двум девушкам, которым пока не везет и которым он обещал дать шанс. Одна из девушек – сестра моей русской подруги. Он делает это из чистой любезности, доброты и благородства. Мало того, что он пишет пьесу, так еще и взвалил на себя и театр, дирекцию, режиссеров – все. Пора уже начинать репетиции, а текст не готов! Он пишет, как машина, зная, что все вибрируют и что он непременно должен довести дело до конца. Ни за что на свете я не смогла бы писать в таких условиях. Его это тоже страшно тяготит, он ведет яростную борьбу с самим собой, и в каком-то смысле это его развлекает. Досадно то, что весь этот театральный мир так ничтожен, ничего, кроме жалких интрижек и нечистоплотных мелочных сделок. Из-за этого не хочется возобновлять мои собственные театральные опыты.
Доброй ночи, милый. Чувствую себя умиротворенной и счастливой сегодня вечером, знаю, что увижу Вас, не очень надолго, и вместе с тем не слишком мало мы будем вместе. Мне остается только дождаться, и это случится, и на протяжении многих недель мои губы будут произносить «Спокойной ночи, милый», и, пробудившись в постели, согретой Вашим теплом, буду видеть Вас. Как это будет чудесно. Я чувствую Вас так близко, и если не моя постель, то сердце мое согрето Вашим теплом.
Ваш счастливый и влюбленный лягушонок
Симона
64. Вторник, 20 января 1948 г.
Мой бесконечно дорогой муж, здесь, как и в Чикаго, страшный холод, я совершенно окоченела, и тем не менее утро у меня было приятным. Чтобы познакомиться с кое-какими трудами по этнографии в библиотеке, расположенной в Трокадеро, далеко от Сен-Жермен, пришлось проехать в такси по Парижу, утонувшему в тумане, Эйфелевой башни не видно, красное небо красиво. Мне открылись поразительные вещи – все эти австралийские, индейские и африканские племена обращаются со своими женщинами просто невыносимо. Поскольку библиотека – это часть большого музея, я воспользовалась случаем, чтобы посмотреть экспозицию, посвященную искусству до появления Колумба. Прекрасные статуи, резьба по камню, ткачество, воспроизведение всего того, что нам предстоит увидеть на месте. Ладно, не поедем ни на Кубу, ни в Гватемалу, попробуем получше узнать Мексику. Дату моего приезда точно еще не знаю, она зависит от многих обстоятельств, для нас это большого значения не имеет. В любом случае я с Вами уже в начале мая. Пишу Вам, попивая горячий пунш в баре на Сен-Жермен, и чувствую себя королевой.
Благодарю за лекцию о Фолкнере и Америке. Постепенно приобретаю довольно сносные знания о Вашей стране, после моей читательской оргии в Ля Пуэз. Ваши наблюдения относительно Фолкнера очень точны. Я прочла почти все им написанное и из моего далека предпочитаю «Свет в августе»; рассказ, о котором Вы сообщаете, чрезвычайно любопытен, но я все же упорствую в своем мнении: в «Пилоне», где Юг присутствует как бы фоном, существует тенденция к стереотипу трагического. Что касается «Отсрочки», то постоянные переходы от одного сюжета к другому, которые практикует Сартр, объясняются попыткой собрать воедино все события, относящиеся к некоему временному единству, к моменту перед самой войной; используя симультанность развития одной и той же темы, он стремился создать некую ощутимую реальность в масштабе всего мира. Подобная техника вправду требует от читателя определенных усилий, но в случае, если он готов их приложить, много ему и дает. Как Вы говорите, она собирает мгновения. И все же в следующем своем романе он не намерен продолжать в том же духе, техника понадобилась лишь в связи с конкретной ситуацией. Теперь Сартр пишет о своей жизни в лагере для военнопленных. История Матье и Брюне рассказана стилем более простым и классическим. Бедный Сартр! Он только что быстро прошел через бар, направляясь к ужасному художнику-алкоголику{133}, который вот-вот ослепнет от злоупотребления напитками и которого он поддерживает. Будучи немецким евреем, он подвергался страшным преследованиям, и вот теперь уже несколько лет с утра до вечера только и делает, что надирается. Художник он талантливый, но работать перестал и только пьет, пьет, в тридцать четыре года он выглядит лет на десять старше Вас. Мы едва с ним знакомы, и все же он достаточно хорошо знает Сартра, чтобы время от времени перехватить у него на выпивку. Между тем, стоит только начать помогать людям, как становится ясно, что ты должен им помогать все больше и больше, что они ждут от тебя этого. Теперь, когда он очень болен, жена его каждый день осаждает Сартра. Скверно то, что в обычной, не слишком дорогой больнице его не вылечат; все будет по-старому, и дней через десять совсем ослепнет, если только не положить его в американский госпиталь, где безумные цены. Ни у него, ни у жены денег нет. Стало быть, они ждут от Сартра: 1) чтобы он убедил его лечь в госпиталь; 2) чтобы он несколько месяцев платил за лечение по 15 долларов вдень – за человека, которого он не знает и которому просто давал деньги. Этот тип, почти безумный от токсикоза, почти ослепший – страшное дело – умрет, если его бросить. Так что же делать? Вчера вечером, когда мы шли ужинать, жена стояла в подворотне, очевидно, ждала нас несколько часов и как будто была очень сердита.
Четверг
Итак, художник дал себя убедить, он отправляется в госпиталь. Вид у него совсем больной. Другое событие: мы опять повздорили с Кёстлером и почти уже помирились. Ну и тип! На этот раз сцепилась с ним я. В среду я ужинала с Безобразной женщиной. Интересная и достаточно нормальная особа. Она рассказывала мне свою жизнь, и как она спала с девочками, когда была маленькой, и т. д. Мы разговаривали и пили виски в тихом баре, как вдруг явился Кёстлер вместе с приятелем, которого он мне представил. Случилось так, что приятель этот, он состоит в РПФ (голлистская партия), тут же принялся поносить Сартра в отвратительных и оскорбительных выражениях. Якобы Сартр, прежде чем выступать на радио, клянчил деньги у РПФ и другое в подобном же духе. Вне себя от ярости (Вы бы и не узнали Вашего лягушонка), я дала этому грязному типу жестокую отповедь. Я знаю, как они способны использовать эту клевету – они печатают ее в газетах и прочее. А Кёстлер только заливался смехом и предложил заключить пари: проигравший выставляет шампанское. Но если бы на него самого таким же образом напал какой-нибудь сталинист, мы бы за него вступились. И я сочла, что Кёстлер ведет себя не как друг, подруга моя была того же мнения. Она стукнула бы его, если бы я не помешала. Я ушла, ругая РПФ, а заодно и Кёстлера. На следующий день этот тип из РПФ прислал мне письмо с извинениями: он якобы ошибся и теперь знает, что Сартр никогда не продавался этой партии ни душой, ни телом. Снова увидев Кёстлера сегодня вечером, мы высказали по его поводу горькую правду – наполовину в шутку, наполовину всерьез. Он все прикидывался несмышленым, но был тот же предатель; в общем, он подонок. В марте он уезжает в США – читать лекции, возможно, Вы встретитесь с ним в Чикаго. Не думаю, что он Вам понравится.
Уже поздно. Я хорошо работаю, жду весны, думаю о Вас. Это самая первая моя мысль, когда утром я открываю глаза, и последняя вечером, когда я их закрываю. Целую Вас, как могу лучше, и так долго, как Вам этого захочется.
Ваша Симона
65. Суббота, 24 января 1948 г.
Муж мой. Вы приносите мне счастье при помощи слов, а не только поцелуями, и прекрасно это знаете. Получила Ваше письмо, и день показался восхитительным. Мне так повезло, что я Вас встретила, милый мой.
Знаете, Вашей девочке не так уж плохо жилось! Конечно, тот год, о котором я говорила, был не лучшим в моей жизни, зато детство было очень счастливым. До двенадцати-тринадцати лет я преклонялась перед отцом, находя его необычайно умным. Он мне читал, много со мной занимался и гордился моими школьными успехами. Я обожала учиться, читать, у меня была подруга{134}, которую я любила глубокой любовью (ничего чувственного, только сердцем и душой), я веровала в Бога, убежденная в том, что он меня хранит. Деревня, занятия, книги, товарищи, весна, осень, спать, есть, молиться, костер, прогулка – все доставляло мне огромное удовольствие. С четырнадцати до двадцати одного года так хорошо, разумеется, уже не было. Я начала презирать отца и мать (они этого заслуживали), я не верила больше ни в какого бога, мне нужно было кое-что еще, помимо книг и яблок. Я влюбилась (и снова это была сердечная и душевная привязанность, без зова плоти) в кузена-ровесника; он тоже был ко мне привязан, но не так уж интересовался такой «недотепой», как я. Дошло до того, что я даже возненавидела свою семью и страшно убивалась из-за кузена, который отправился на военную службу в Африку. Как раз к этому времени относится скорбное выражение лица на моей фотографии. И все же тотального отвращения не было никогда, потому что я была молода, многого ждала от жизни и знала, что всего добьюсь. В последний год (имеется в виду мой последний студенческий год, проведенный с родителями), год этой жалостной фотографии, я целыми днями работала как каторжная, и вечерами дома тоже. Уже не помню, каким образом находила при этом возможность поиметь какие-то деньги (вероятно, таскала у родителей) и иногда отваживалась на посещение жалких кабаре, где выпивала рюмку-другую, выдавая себя за проститутку (никто не верил ни единому слову). Случилось несколько мерзких приключений с мужчинами, которые могли бы плохо кончиться, но с моей внешностью особенно бояться мне было нечего, и мужчины никогда даже меня не целовали. Потом я блестяще справилась с конкурсом и решила уйти из семьи, поселиться отдельно и самостоятельно зарабатывать себе на жизнь. Сняла комнату. Два бедствия постигли меня: первое – любимый кузен вернулся из Марокко и объявил мне, что женится исключительно по расчету; второе – любимая моя подруга в двадцать один год умерла трагической, возвышенной смертью. Д ля меня это могло бы стать просто катастрофой, однако и на этот раз мне повезло, так как именно тогда я встретилась с Сартром и его друзьями. Старше меня на два-три года, они знали уйму людей, и жизнь моя совершенно преобразилась. Мы с Сартром все больше привязывались друг к другу, тут не было ничего общего с моими грезами о далеком кузене, то было что-то настоящее, что переменило всю мою жизнь. Когда-нибудь, спускаясь с Вами по Миссисипи, я расскажу об этом. А теперь я просто хочу объяснить, почему у меня такое безутешное лицо на фотографии. Попытаюсь раздобыть мои самые ранние детские карточки и пошлю их Вам.
Еду в Берлин поездом в среду утром и вернусь на следующей неделе. До этого напишу Вам еще. Доброй ночи, дорогой мой, боюсь оказаться слишком счастливой. Не понимаю, почему мне так повезло. Пусть скорее наступает весна, чтобы любовь моя оказалась в моих объятиях и в моей постели. Так и будет.
Ваша Симона.
Попросила у моей матери эти фотографии, обязательно вышлите их обратно, поскольку у нее нет других, и я обещала вернуть. Просто взгляните на невылупившегося птенчика.
Очень рада, что Вам понравилась «Отсрочка».
66. Понедельник, 26 января 1948 г.
Падает мокрый темный снег, мой дорогой, а в сердце моем продолжают жить свет и тепло Миссисипи и синего неба Мексики. Если мое следующее письмо несколько задержится, не считайте меня злючкой, которая забавляется бедным и одиноким провинциальным сердцем, заставляя заказать себе каюту на пароход по Миссисипи и потом все похерить с обычным своим сухим и саркастичным смехом. Вовсе нет. Просто из Берлина трудно будет отослать почту. Писать я буду часто, но отправлю письмо только по возвращении. Уезжаю я в среду утром, прибуду лишь на следующий день в 15 часов – долгое путешествие. Вчера провела приятный вечер с Ричардом Райтом, его женой, Сартром, моей больной русской подругой и ее мужем, лучшим нашим другом{135}. Эллен – та самая жена Райта, которую Вы знаете? Она замужем за ним не более семи лет. Чрезвычайно мила, одна из лучших женщин, мне известных. Мы отправились к ним в их скучный богатый квартал ближе к вечеру – выпить коньяку и послушать пластинки Армстронга и Бесси Смит. Их дочурка все хорошеет, она такая живая и пылкая, что очень хочется стать феей, чтобы тотчас исполнить все ее желания. Съели кускус в пустом арабском ресторане: Вы попробовали это в Марселе? Изумительно вкусно. На будущий год, милый мой, Вы прилетите ко мне и я поведу Вас есть кускус в Париже, Марселе и особенно в Алжире (наряду с другими бесчисленными открытиями, которые я силой ли или по взаимному соглашению заставлю Вас сделать). Вечер закончился в «College Inn», том самом клубе, где на прошлой неделе мы праздновали пятнадцатилетие внучки. В бытность мою нелепым уродливым цыпленком, дурацки влюбленным в кузена, я имела привычку постоянно сюда ходить, для меня это отличное место, которое для меня много значит: хороший джаз, хороший виски. Райт много говорил об этом деле чернокожих африканцев, которое я так тщетно пыталась Вам объяснить. При всем своем недовольстве он не слишком-то принимает его всерьез и поразительно смешно изобразил нам проповедника, представителя черной церкви. Все говорили по-английски. У моей русской подруги прекрасное, редко встречающееся настоящее английское произношение, впрочем, совершенно бессмысленное и слишком изысканное, если имеешь дело с грубыми американцами. Райт и Эллен едва ли слово могут сказать по-французски. Я думаю, что вообще американцы – самый ленивый и самый спесивый народ на земле. Вы не даете себе труда выучить хотя бы один иностранный язык. Выступило несколько хороших певцов, пили мы немного, никто ни с кем не повздорил, и я рано улеглась спать. Да, это был прекрасный вечер. Продолжаю упорно трудиться, в Национальную библиотеку уже не хожу, а пользуюсь тем, что собрано, размышляю над этим. Любимый этап работы.
Вчера появился муж моей сестры, обедала с ним и моей матерью. Они беспрестанно ссорились. Оба были не правы, оба вели себя в равной степени мелочно. Я питаю отвращение к мелочным людям. Не выношу ни его, ни ее. Конечно, он оказался в тяжелом положении, без работы (сократили должности чиновников) и без крыши над головой. Через месяц из Югославии вернется моя сестра. Они остались без гроша и не знают, что делать. Мать моя могла бы их выручить, предоставив им свою квартиру. Он нисколько не сомневается в своих правах на помощь со стороны всех окружающих, а я ненавижу людей, хоть в малейшей степени претендующих на свое право в отношении кого бы то ни было. Мать моя достойна порицания, но она – старая женщина, и ей было бы слишком трудно оставить свои владения и на целые месяцы куда-то уехать в одиночестве. Стало быть, он тоже достоин порицания. Я нахожу, что все дело дурно пахнет. Кроме того, он злится, потому что в июне у моей сестры будет выставка, она выставляет свои картины в одной галерее, и он считает, что я должна при этом присутствовать. Так вот меня не будет, и Вы знаете, по какой причине. Каким образом могла бы я прибавить ей таланта, если она им не обладает? Мне отвратительна также мысль, что можно купить талант благодаря дружбе, знакомствам, деньгам, положению в обществе и т. д. Пусть выставит хорошие работы или вообще не рисует! Не могу я убедить публику в ее гениальности, пусть она моя сестра. Ох! Пора остановиться и вдохнуть немного свежего воздуха, так как написала все в приступе внезапного гнева. Ладно, поскольку Вы муж, то Вам надо познакомиться с моей семьей, хотя она этого и не заслуживает.
Полночь
Дорогой мой, надо действительно меня любить, чтобы расшифровывать эти письма, или не любить вовсе и тогда даже и не пытаться. Только что попыталась перечитать написанное, и мне самой едва это удалось. А как же Вы справляетесь? Закрадывается страшное подозрение. А между тем, Вы ведь отвечаете и как будто находите в них даже некий смысл… Я просто потрясена. Может быть, Вы и вправду меня любите. Я счастлива, Нельсон. Так счастлива быть с Вами; кажется невероятным, что еще год назад я Вас не знала и мы не провели целый месяц вместе – всего месяц. И все же Вы мой муж, а я Ваша жена. Нет, я не чувствую себя старой с того самого момента, как Вы меня любите, я чувствую себя прекрасно, принадлежу Вам телом, душой и сердцем, Вы это знаете. Доброй ночи, милый.
Ваша Симона.
В двух шагах от моего дома обнаружила маленькую американскую библиотеку с выдачей книг на дом. В основном классика; может быть, посоветуете мне что-нибудь из новых названий?
67. Берлин, суббота, 31 января 1948 г.
Нельсон, муж мой. Наконец выдалась спокойная минута, чтобы Вам написать. Страшно много надо рассказать. Но главное, что и в Германии я Вас люблю точно так, как во Франции, в США, любовь не признает границ. Что бы произошло с ней в Москве? Тайна. Как поживаете, мой дорогой? Уже давно ни слова от Вас не получала, но знаю, все слова ждут меня в Париже.
Все же поразительно: во время первого же ужина здесь знакомлюсь с американцами, в том числе с неким Родити. И первый вопрос, который он мне задает: «Вы знаете Мэри Дж.?» Они будто бы были помолвлены, она жила в Лос-Анджелесе, примирившись со своим богатейшим отцом, и писала роман. Во время нашего разговора с ним об Америке я упомянула Ваше имя, что, по-видимому, очень его задело. «Так Вы знали Мэри после ее истории с Нельсоном Олгреном?» – говорит он и, принужденно улыбнувшись, добавляет, что она влюблялась в писателей регулярно, то в одного, то в другого, а теперь для замужества выбрала наконец одного: его. Забавно было приехать в Берлин, чтобы именно здесь услышать о Вашей личной жизни. Тип этот – из худших представителей «Партизен ревью», полный дурак, самодовольный вырожденец и… словом, все, что есть плохого.
Имею дело с кошмарной публикой, с людьми глупыми, претенциозными, уродливыми, вонючими – генералы, послы с их женами. Думаю, как раз таких Вы называете живущими элегантно, блестящей жизнью. Порой они ввергают меня в такую ярость, что я почти жалею, что приехала. К примеру, я вне себя из-за того, что завтра необходимо иметь вечернее платье. Меня тошнит от подобного рода комедии; просто унизительно – Вы ведь понимаете, о какого рода унижении я говорю, – внезапно осознать себя частью этой банды буржуазных дамочек. У меня вообще нет вечернего платья, что вызвало целый скандал, и одна противная женщина из знатных пообещала мне одолжить. В действительности немкам вовсе не до вечерних платьев, им вообще одеться не во что, но наш долг – показать им, что значит не быть немками, то есть шикарно выряжаться. Ах, здесь французом быть – некрасиво; еще хуже оказаться американцем или русским, да и немцем быть как будто не лучше, хотя им симпатизируешь все же больше, чем представителям сильной стороны. Возможно, быть англичанином – терпимо. Не знаю, их не видно.
Попытаюсь все рассказать Вам по порядку, но это нелегко, тем более по-английски. В среду, выехав из Парижа, мы проехали восточную часть Франции, некрасивый край, не только, впрочем, некрасивый, но и подавляющий – из-за своей военной ауры. Как раз во время войны, смешавшись с солдатами, а также бедными эвакуированными гражданскими, я приезжала сюда повидаться с Сартром, полк которого квартировал в Эльзасе. И воспоминания об этом мрачном и ужасном времени действуют на меня угнетающе: бесконечный дождь, грязь, дух войны, витающий над этими унылыми холмами и равнинами. Я спала, потом, проголодавшись, пришла в ярость, оттого что в поезде не оказалось обещанного вагона-ресторана и я смогла купить лишь полдюжины бананов на станции. В слишком сильно натопленном купе я читала скверный американский роман «Сложенный листок»{136} – история учениц колледжа и студентов. Меня уверяли, что это хорошо, так вот – вовсе нет. В 16 часов мы въехали в Германию через весьма впечатляющие развалины Саарбрюккена{137}. Путешествие приняло странный, скорее неприятный оборот. В убогом вагоне-ресторане, где в конце концов нас скудно покормили, одни французы, по большей части, офицеры, то же самое и в спальных вагонах. Мы знали, что немцы едут в других вагонах, но ни одного так и не увидели. Кругом Германия, а мы вроде французской странствующей колонии, и это вызвало у меня воспоминание о немцах в оккупированной Франции. Я почувствовала, что нас ненавидят так же, как мы ненавидели их. Вопреки всему спала я крепко. Обожаю ночи в поезде и на пароходе, думала о наших койках на Миссисипи, которые будут медленно раскачиваться во время нашего сна, – и была счастлива. Утром Германия выглядела совершенно иначе: прекрасные леса из сосен и берез, спокойное широкое небо, раскрашенные домики. Близящееся прибытие в Берлин возбуждало. Но в 11 часов, за час до приезда, снова сделалось страшно: опять развалины и обломки – насколько видит глаз. Реальность представить себе невозможно, хотя я столько о ней слышала и даже видела в кино. Прибытие на север Большого Берлина, на французский вокзал было неприятным. Немцы должны были ждать, пока выйдут французы, чтобы получить разрешение покинуть поезд: еще одно сходство с оккупацией, тем более ужасное, что ты оказываешься в стане оккупантов. И потом наш отъезд страшно затянулся из-за фотографов, радио, журналистов, которые нас ожидали. Маленький человечек, француз, работа которого состоит в том, чтобы продавать немцам французские книги, французскую культуру, и который считает себя очень умным, остроумным, полным юмора, отвез нас в отель на своей машине. Неудобно то, что в Берлин невозможно приехать без приглашения: у тебя не будет ни гроша (марки не достать), ни крыши над головой, ни карточек – никаких средств к существованию. Будучи приглашены этим человечком, мы за это поступаем к нему в собственность. (Чтобы он мог принимать нас и других гостей, ему платит французское правительство. Это его работа в конце концов, что вовсе не мешает ему вести себя так, словно он лично принимает нас в качестве своих друзей.) А поскольку французская зона отдалена от центра (на 25 километров), нам необходима машина, и только он может ее предоставить. Он, правда, нам ее предоставил и теперь все контролирует. Вы понимаете. Фронау, французская зона, очень красивый жилой пригород: сосняк, свежий воздух, очаровательные дома. Но я люблю чувствовать себя в самом сердце города, а не в 25 км от него. А человечек наш устраивает обеды, ужины, лекции, приемы, дискуссии и т. д. и т. п., зачастую с людьми вовсе не интересными. Оккупационные власти стремятся всячески помешать визитерам, в особенности писателям и журналистам, увидеть подлинную ситуацию, настоящих немцев, истинную немецкую жизнь. Дабы разглядеть хотя бы ее обрывки, нужно бороться, действовать в обход, при этом теряешь уйму времени. Я обязана посещать мерзкие коктейли с идиотами, – Вы были бы поражены, заметив полную немоту Вашего лягушонка. Я рта не открываю, я отключаю голову, ни слова не произношу, иначе приду в ярость и могу наговорить лишнего.
Ну вот все о негативном. Положительное: видеть Берлин – зрелище необычайно интересное и патетическое, которое стоит того, чтобы стерпеть все маленькие неприятности, изложенные выше. Вы бывали в Берлине? Помнится, в Германию Вы ездили и очень ее полюбили, но в Берлине, кажется, не были.
Воскресенье, утро
Сартр прочел длинную лекцию о «Мухах» в одном большом театре, потом состоялась серьезная дискуссия. Поскольку он говорит по-немецки, а я ровно ничего из сказанного не поняла бы, я от мероприятия уклонилась к великому возмущению французика и его жены. Я выехала из Фронау вместе с ними, и они оставили меня у театра, где огромная очередь ожидала лектора. Весьма характерно для Берлина: здесь страстно любят театры и кино и ходят туда не только, чтобы развлечься и забыться, но чтобы найти ответы на вопросы. На Курфюрстендам, среди руин и обломков, с утра до вечера стоят в очереди, чтобы купить билеты. «Мухи» интересуют их чрезвычайно. Пьеса была написана во время оккупации, и вот ее суть: когда по своей вине попал в постыдную ситуацию, бесполезно изнурять себя угрызениями совести, надо пытаться действовать и что-то менять. Немцы примеряют эту мысль к своему нынешнему положению. Многим это не нравится, все русские и немало французов хотели бы запретить представления. Американцы, напротив, исходя из своей немецкой политики, вполне удовлетворены. Вы, очевидно, знаете, что представленные здесь образцы Ваших соотечественников – самого худшего свойства. Произведены массовые чистки, всех либералов, сторонников Рузвельта изгнали, всем заправляет фашистская банда; французы тоже ужасные националисты, хотя некоторые заискивают перед всемогущими русскими и рабски им повинуются. А что касается «Мух», то немцы проявляют к ним невероятный интерес и готовы платить за одно место от 500 до 1000 марок (на 300 марок в среднем можно жить месяц) или даже дать за означенное место двух гусей. А Вы можете себе представить, что означает гусь в этой стране, где почти нечего есть. Сегодня утром я бросила всех этих людей и отправилась бродить по Берлину пешком и на воздушной железной дороге: руины и развалины, насколько хватает взгляда, прежде чем доберешься до Курфюрстендам, по-прежнему наиболее оживленного места в городе. Полчаса искала какое-нибудь кафе, пусть бар или ресторан, где можно было бы посидеть. После бесконечных поисков обнаружила лишь кафе, в котором пить нечего, а в качестве единственного блюда предлагали какое-то подобие супа. Вы и представить себе не можете всю печаль и убожество таких заведений, всю печаль и бесконечное отчаяние жителей Берлина.
В четверг, устроившись во французской гостинице Фронау, мы отправились обедать к человечку в его красивый дом, где тепло. Французы живут в элегантных жилищах, им удается раздобыть и уголь, и хорошую еду (правда, и все союзники делают то же самое). Но нам очень хотелось увидеть Берлин, мы откланялись и добрались на метро и на поезде до Александер-плац. Когда-то это была площадь наподобие Таймс-сквер в Нью-Йорке, кишащая народом, сегодня – одни лишь стены, за которыми – ничего. Я как будто говорила Вам, что, когда Сартр целый год жил в Берлине, я приезжала к нему примерно на месяц в 1932 году – очень давно! Мы были взволнованы, увидев город в таком состоянии. Если не знать, каким он был прежде, то и представить себе невозможно, до какой степени от него ничего не осталось. Некая своеобразная красота исходит от того, что не полностью стерто с лица земли, – как в Лондоне или в Гавре. Стены, каркасы домов стоят, но полые, между стенами – ничего, пустота. Похоже на сюрреалистический кошмар. Квартал вокруг Александер-плац всегда был очень бедным, но сейчас горы кирпича, зияние пустоты, торчащее железо, грязь, щебень превращают его в нищий Вест Мэдисон, по которому в дождливый день бродят бездомные бедолаги. Лица – серые от голода, много хромых, искалеченных, потерявших руку или ногу во время бомбежек с воздуха, просто толпы. Людям не хватает одежды, они собирают по улицам дрова и постоянно таскают с собой разные предметы – в рюкзаках или на тележках. Еще во время оккупации я заметила, что те, кто живет в нищете, вечно носит с собой мешки и пакеты. Потом мы побывали на Унтер ден Линден, бывшее Чикаго-авеню Берлина; улица пуста, все взорвано. Огромный парк Тиргартен потерял свои деревья, вырубленные жителями зимой на дрова, вместо деревьев они разбили огороды, где выращивают репу и картошку. Теперь его называют не Тиргартен, а Гемюзегартен{138}. На Курфюрстендам народ побогаче, она не выглядит вовсе безысходной, но когда наступает ночь, эти бесконечные…
Вторник
Неожиданно у меня кончились чернила, и я вынуждена была остановиться. А теперь мы проведем вместе целый вечер, мой дорогой, Вы и я. Сейчас 19 часов. Я только что вернулась в темном и мрачном поезде, битком набитом истощенными немцами, в свою теплую и комфортабельную комнату; заказала хлеб, конфитюр и кофе (если можно это назвать кофе), и до завтрашнего утра нет у меня других дел, кроме как писать Вам, читать и спать. Снаружи – сырая черная зима.
Мне столько нужно Вам сказать. Страшно делается. Из любви к Вам все же попытаюсь, потому что знаю: слушать истории Вы любите почти также сильно, как их рассказывать. Возвращаюсь к послеобеденному времени первого дня, четверга. Окинув первым взглядом мрачный Берлин, мы в присланной за нами машине вернулись во Фронау, чтобы отужинать у человечка вместе с Родити, еще одним ничтожным американским политиком, не менее противными французскими дипломатами и спятившей венгерской графиней в очень красивых волосах и королевском наряде, женщиной, глупее которой я в жизни своей не встречала, просто блистательная дура. И весь вечер она не закрывала рта. Посол Франции приветствовал Сартра, хотя на самом деле, как Вы прекрасно понимаете, все это благонамеренное, ура-патриотическое и зажиточное отродье его ненавидит. Мерзостный вечер, но мне так интересно было увидеть Берлин, что в конце концов это не так уж и важно. На следующее утро «комендант» повел нас на «экскурсию» по развалинам. Впечатление волнующее, как и накануне. Были в канцелярии Гитлера, построенной как настоящий дворец, теперь искореженной и взорванной, в бункере, где он под конец укрывался и где, скорее всего, и умер; видели множество полностью разрушенных улиц, городских памятников и парков. Комендант никак не хотел признать, что люди на улицах бледны и что нам встречается слишком много калек. Обед с русскими дипломатами, немецкая писательница, католичка, невообразимого уродства, и ее муж. Честно говоря, русские Сартра не любят, поскольку он не коммунист, хотя делают вид, что дружески к нему расположены. Немецкая чета была отвратительна, они каялись перед русскими в немецких грехах, хотя, будучи добрыми католиками, русских не любят, но боятся.
