Текст книги "Трансатлантический роман. Письма к Нельсону Олгрену. 1947-1964"
Автор книги: Симона де Бовуар
сообщить о нарушении
Текущая страница: 34 (всего у книги 49 страниц)
1951
208. Воскресенье, 7 января 1951 г.
Мой дорогой. Спасибо за Ваше милое длинное письмо с правильно наклеенными марками. Вы ничего не пишете насчет того, получили ли книги Сартра и статью про Понжа, и прочли ли Жене{274}.
Для всех нас неделя была очень трудной, потому что Ольга репетирует в «Мухах», причем она ненавидит режиссера, а он – ее, так как добивался роли Электры для своей подружки и в результате постоянно шпыняет Ольгу, приводя ее этим в такую ярость, что она просто заболевает, начинает действительно плохо играть, рыдает, доводит до безумия беднягу Боста. Сартр пытается ей помочь. Жаловаться друг на друга все приходят ко мне. И если бы не была я женщиной мудрой, хитрой и уравновешенной, какой Вы меня знаете, я бы тоже спятила с ними. Этот молодой режиссер совершенно заврался. Заявил, журналистам, что Ольге якобы недостает таланта, на что Сартр пригрозил ему обнародовать факт полного отсутствия таланта у него самого – чистая правда, в сущности. На самом деле, Ольга заткнет за пояс всех, если только обретет физическую бодрость. Думаю, что это произойдет в последние дни, все мы с нетерпением ждем генеральной, ждем приговора критиков. Хоть бы она не провалилась! Она ведь так долго ждала своего выхода.
Эти свинские свиньи из «Опера» в конце концов опубликовали мою статью о Вас и последнюю главу «Утро не настанет». По-моему, вышло скверно, так как в этом же номере помещена грязная писанина по поводу будущей пьесы Сартра, еще не написанной, что не мешает пасквилянтам вовсю о ней разглагольствовать и утверждать, что пьеса – прокоммунистическая и автор горит нетерпением подружиться с Москвой! Протест с нашей стороны написал Ко, а они говорят: раз Симона де Бовуар печатается в нашем журнале, стало быть, не так уж он заслуживает презрения! Ладно, неважно.
Клузо всерьез намеревается снимать «Гостью», чему я, разумеется, буду рада. Мы с ним обедали в том ресторане, где Вам не позволили самому налить себе вина. Помните? Скоро он даст окончательный ответ, и, если он будет положительным, мне придется довольно тесно сотрудничать с ним в работе над сценарием. На следующей неделе на пятнадцать дней уезжаю за город, неподалеку от Анже, как обычно. Тем лучше, отдохнуть мне необходимо, уже три месяца работаю без передышки и чувствую, как устала, да еще и холод стоит.
Когда мы получим Ваш текст про Чикаго? Вы ничего не пишете о работе. Хорошо ли начался для Вас год? Замерзло ли озеро? Я узнала, что в Чикаго умерла горилла, Вы сильно расстроены? История Хомера Смита{275} мне понравилась. А что может сделать на крыше или в погребе Гарольд{276} в течение целого дня, я даже и представить себе не могу.
До свидания, дорогой. Ничего так сильно не хочется, как выпить еще хотя бы раз виски на Форрест-авеню. С любовью, с любовью от
Вашей Симоны
209. Воскресенье, 14 января 1951 г.
Милый. Может быть, не так уж я и глупа в конечном итоге, что из всех мужчин выбрала именно Вас, чтобы отдать свое жалкое сердечко и мешок с костями, каковым являюсь, ибо Вы действительно лучше всех, а письмо Ваше исторгло две слезинки из моих иссохших глаз. Храните Вашу кубышку с золотом, храните хорошенько; надеюсь, раньше, чем через год-два, она мне не понадобится. Положение как будто улучшается, Вы не находите? Если же худшее все же произойдет, обещаю попросить у Вас 100 или 200 долларов, чтобы отчалить в Мексику или Рио, поскольку французские деньги не будут стоить и ломаного гроша. Думаю, что в Бразилии можно будет зарабатывать уроками французского языка, лекциями и т. п., поскольку бразильцы богаты, многие говорят по-французски, хотя сначала, конечно, будет очень тяжело. Говорила об этом с Сартром, который выслушал, правда, без слез, но был глубоко тронут. Он согласился одолжить у Вас 100 долларов и считает Вас настоящим другом. Да, было очень мило с Вашей стороны все это придумать и предложить Вашу кубышку с золотом. Спасибо, сердце мое.
Посылаю еще одну статью про «Утро не настанет», вырезанную из еженедельника правой ориентации, очень влиятельного. Эта ориентация помешала автору полюбить Вашу книгу: он, правда, пишет, что до Достоевского Вам далеко. Знаете, даже Безобразная женщина прямо-таки выросла в моих глазах, потому что бредит Вашим романом. Честно говоря, не знаю, роман ли причина этого энтузиазма, или то, что я нахожу его превосходным? С моей стороны, конечно, предательство дать волю ее восхищению Вашим романом, в то время как узнай она, что произошло когда-то, в старые добрые времена, между мною и Вами, она просто взбеленилась бы от ярости и ревности. Особенный восторг вызывает у нее сцена с парикмахером: когда он на шаг отступает, чтобы полюбоваться черепом клиента, то, по ее словам, подобное проявление поразительной «человечности» выдает большого художника.
Мне вполне понятно Ваше суждение о Жене, и он бы сам его одобрил. Вы верно реагируете на его стиль. Глупо было бы довольствоваться криками о его непристойности, однако и признавать его корректность тоже не годится. Жене желает быть против всего, что мы – вы, я, Сартр, Бост – собою представляем, он – «противник». Это желание – результат его детства, тюрьмы, гомосексуализма, он хочет, чтобы мы восхищались им против своей воли, и достигает редкостного эффекта. Его книгу мы ненавидим и любим в одно и тоже время.
Благодарю за карикатуру на Джакометти, я очень рада его успеху; но перетащить его в США не удастся никогда: он – упрямец.
Философ Арон был большим другом Сартра, равно как и моим, когда нам было по двадцать лет. Мы вместе учились и обожали долгие теоретические дискуссии. Будучи евреем, он пережил войну в Лондоне, и помню, как я была счастлива снова встретиться с ним зимой 44-го: это означало, как тогда казалось, что черная полоса жизни кончается и начинается новая эра. Год он сотрудничал с нами в «Тан модерн», потом мы разругались насмерть, когда Сартр и я выступили против де Голля. С тех пор больше не видимся, он стал голлистом и пользуется любым случаем, чтобы напасть на Сартра. Между тем, все, что он пишет в присланном Вами очерке, безусловно, соответствует истине.
Я в восторге от Вашего длинного письма, особенно после короткого предыдущего. Бедный Вы мой! Как же ловко Вы позволили украсть у себя радио! Мне нравится эта шлюшка, которая пытается научить Вас тому, чему Вы не научитесь никогда.
Итак, мы пережили еще одну тягостную неделю, еще более тягостную, чем предшествующая. Ольга ненавидит Эрмантье, своего режиссера, который вполне этого заслуживает и, ничего не понимая в своей профессии, думает лишь о роли для своей любовницы. Он сделал то, чего ни один режиссер в мире не должен себе позволять, – он отважился на «признания» одному из своих друзей, журналисту, который немедленно напечатал сии обширные «разоблачения» в «Опера». Эрмантье считает Ольгу плохой актрисой, согласился ее занять лишь по требованию Сартра: она без конца болеет, играть не способна и пр. Вы представляете, какое впечатление это произвело на Ольгу! Сартр испепелил Эрмантье, заставил его дать опровержение на радио, заверить, что журналист солгал. Увы, что написано пером, то написано. Вчера наконец состоялась премьера для публики, и Ольга была на голову выше всех. Сегодня вечером прогон для прессы и приглашенных. Будем надеяться, что пройдет так же хорошо. Но сама постановка! Просто стыд: кричащий свет – желтый, красный, зеленый, как в Фоли-Бержер, и что гораздо хуже, к пьесе не имеет вообще никакого отношения. Все сделанное им – декорации, костюмы, – все чудовищно. В костюмах смешаны все исторические времена – Средневековье, греческая античность, XIX век, к этому добавлены танцы и негритянская музыка. Ужас какой-то! Хорошо бы ему досталось от критиков, и только Ольга получила бы положительную оценку. Она, вместо того чтобы растеряться и впасть в депрессию после того как Эрмантье был с нею так отвратителен, нашла в себе силы собраться, достигла состояния крайнего нервного возбуждения и превзошла самое себя. Но как обидно было видеть в последнем акте ее нежное лицо в безумной радуге прожекторов! Ну что ж, в конечном итоге, она скорее довольна, потому что почувствовала сама и услыхала от других, что сыграла отлично. Что было в эпилоге, расскажу потом.
За город уезжаю на неделю позже, чем предполагала, из-за легкого недомогания Старой дамы и из-за приезда моей сестры. До свидания и спасибо за все, мой милый. Целую Вас долгим и любящим поцелуем.
Ваша Симона
210. Париж, суббота, 20 января 1951 г.
Мой дуралей. Ваше маленькое голубое письмо – хорошее, только я терпеть не могу эту бумагу, она слишком маленького формата, и пришло оно на Бюшри в открытом конверте; мне нравился густой желтый цвет бумаги. Нельзя ли и впредь писать на такой же, голубчик? То, что Вы пишете о Жене, совершенно справедливо, в глубине души он по-своему очень религиозен, сам признается в своем сокровенном желании «быть святым» и страшно сердится, когда говорят, что святым ему не стать. Нет, Понж не считает себя только «поэтом камешков», но вы-то сами разве написали хоть строчку про гальку? Вот Вам еще две небольшие статьи о Вашем романе: одна вышла в некоммунистическом еженедельнике, другая – в журнале скорее правой ориентации; обе очень хорошие. Вы имеете большой успех, знаете ли. Посылаю Вам только то, что оказалось у меня под рукой, у Галлимара лежит целая куча статей, и позже я пошлю Гийонне их забрать. Борис Виан переводит «Человека с золотой рукой» и явно находит в этом удовольствие; он знаком с чикагцами, которые обещали ему помочь, хотя все это займет довольно много времени.
Прошла еще одна плохая неделя. Для меня будет настоящим облегчением покинуть Париж в следующий вторник. Прогон обернулся катастрофой. По единодушному мнению, режиссер угробил пьесу, большинство критиков также ругает Ольгу. Странно. Все интеллектуалы оценивают ее высоко, считают лучшей, так же думаю и я. Но эти газетчики из парижской компании находят ее некрасивой, критикуют за слишком слабый голос, за странноватую необычность, и она им решительно не нравится, совсем не по душе. Этот Эрмантье сделал одну глупую гадость, написав, что Сартр приказал ему ввести Ольгу в состав исполнителей, многие статьи прошлись по его мелочности и недоброжелательности. Сартра, который плевать хотел на эту старую пьесу, они щадят, с Эрмантье обращаются сурово и достаточно плохо – с Ольгой, которая страшно этим опечалена, так же, как Бост и я, отдавая себе отчет в том, что ей уже не играть больше. Разве что я напишу пьесу специально для нее: ей слишком много лет и она слишком устала, чтобы снова дебютировать.
Кроме всего прочего, в начале февраля приезжает моя сестра по случаю открытия своей выставки. Несмотря на бездарность ее работ, я решила ей помочь, хотя она не слишком меня интересует. Для начала надо с ней увидеться, что для меня также тягостно, как для Вас выносить несносного Кристи. Затем мне надо повстречаться с «нужными» людьми, способными оказать ей поддержку, – скука смертельная. Сидя в сером, сыром и холодном Париже, продолжаю прилежно трудиться над Вашей книгой, но сил больше нет. После двух недель у Старой дамы думаю еще неделю вместе с Сартром и Бостом посвятить зимнему спорту, постаравшись при этом не переломать себе ног. Хватит с меня этого города!
Встретила вчера О’Брайана, профессора из Колумбийского университета. Он прилетел на три недели. Путешествие было как будто не слишком обременительным. Знаю, что для Вас оно всегда обременительно, и Вы не полетите в Париж даже при сияющем солнце. Ладно, существо мое, передайте другим существам на Форрест-авеню, что я их люблю. Да, люблю, и сердце мое страдает. И Вас я люблю тоже.
Ваша Симона
211. Ля Пуэз, понедельник, 29 января 1951 г.
Любимый дуралей. Наконец-то я далеко от Парижа и ликую. В последние дни, в полном изнеможении, я. уже не получала никакого удовольствия от общения с людьми. Обедала с Тэми Гулд, и Вы бы вдоволь посмеялись, – смеялась даже она сама! – над этими разговорами о великой любви, об истории Боба с американкой, живущей на Гаити! Представьте себе, что по возвращении в Париж у него была любовная история и с парижанкой – правда, после того как он узнал, что гаитянка параллельно спала с местным политическим деятелем, да еще переписывалась с крупным аргентинским землевладельцем, мечтавшим, чтобы она разделила с ним жизнь на ранчо! Боб ничего об этом Тэми не сообщил, но она разузнала. В страшном гневе на любовницу-предательницу и не слишком сильно влюбленный в парижанку, Боб перед отъездом в Италию поцеловал Тэми и пообещал: «Когда вернусь, буду тебе хорошим мужем». Она же не уверена, хочет ли остаться верной супругой, хотя я держу пари, что да. Я простилась с ней и с Ольгой, которая пребывает во мраке, предвидя конец своей артистической карьеры. Села в поезд. Старая дама оправилась от болезни, отвратительного гриппа, которым сейчас болеет вся Англия и Франция. У нее была высокая температура, и ей надо было лежать в постели, чего она не делала, постоянно двигаясь, а ночью не смыкая глаз, глотая книжки в огромном количестве. Рано утром муж посылает служанку, которая ее будит, так как «больные должны придерживаться режима», состоящего в том, что человека надо разбудить как раз в тот момент, когда он только что заснул. Никто кроме него не имеет права болеть в этом доме, он даже пытался, правда, безуспешно, поднять температуру у себя самого, чтобы сравняться с ней. Старая кухарка тоже болеет и покоится в своей постели. Что касается Сартра, то всю неделю у него страшно болел зуб, и только сейчас боль начинает утихать. А со мной все в порядке. Не одеваюсь, не причесываюсь, не крашусь, целый день пишу или читаю, сплю, как сурок, наслаждаюсь отдыхом и работой. Попалась мне в руки книжка «У подножия вулкана»{277}. Какая гадость, какая, в сущности, претенциозность! Скучно, поверхностно и глупо. «Нагие и мертвые»{278} – так себе. Продолжаю читать превосходную и очень страшную книгу одного англоязычного венгра (Тибора Менде) под названием «Буря в Индии». Вам, любителю Индии, никак нельзя ее пропустить. Познание образа жизни этого народа вызывает потрясение, отчаяние, просто заболеваешь. Начала также замечательную книжку о современном Китае, но она по-французски, и рекомендовать Вам ее бесполезно. Надеюсь, что добрая консьержка перешлет мне Ваше письмо, если вообще ей будет что мне переслать. Безобразная женщина по-прежнему в восторге от Вашего романа, она считает, что сцена в тюрьме пре восходит даже написанное Жене, а Жене она почитает. Я оставила ее в ужасающем состоянии: ей предстоит удалить 13 зубов, которые гнили с военного времени. Дантисту пока что удалось вырвать только один, после чего она почувствовала себя плохо и целый час бредила под действием обезболивающего наркотика. Общий наркоз ей противопоказан из-за сердца. Дантист трепещет при одной мысли, что надо удалять у этой безумной еще двенадцать зубов. Другое жестокое испытание переживает моя несчастная секретарша, больная раком и пригвожденная к больничной койке: у нее выросла борода, усы и волосы по всему лицу, лицо страшно распухло, в легких – метастазы. Жить ей осталось пять-шесть недель, о чем она не догадывается. Эта больница – просто ад, где на соседних койках постоянно и громко умирают старухи.
Какое облегчение – бежать от всего этого ради собственного эгоистического спокойствия. Удачно ли начался для Вас год, стой надлежащей долей спокойствия и скуки, которую Вы предпочитаете? Нежно целую.
Ваша Симона
212. Париж, суббота, 10 февраля 1951 г.
Сердце мое. Вернувшись домой, обнаружила Ваше толстое, засаленное и милое письмо, и стало стыдно, что почти две недели я не писала на Форрест-авеню. Когда живешь в Ля Пуэз, почти нечего сказать! А теперь Ваши многочисленные вопросы взывают к ответам, и я тотчас же примусь за дело, если только сон не сморит меня на середине пути. Хотя на часах всего половина десятого, я чувствую себя глубоко уставшей. Не уверена, что действительно хорошо отдохнула в своей деревне: прикованная к работе, как каторжница, я почти совсем не была на воздухе. Если сегодня до конца не допишу, сделаю это завтра.
Отвечу на Ваши вопросы. Сартр и вырезками из газет, и Вашими суждениями удовлетворен, спасибо. Полностью согласна с Вашими оценками как его творчества, так и произведений Жене. Бедняге Сартру так досталось, что не до шуток. Перед отъездом из Парижа у него всю ночь была ужасная зубная боль; дантист сказал, что ничего страшного и он может ехать. В действительности же, приехав в деревню, он мучился так сильно, что решился поехать к врачу в соседний город, а после этого визита пришлось страдать еще несколько часов, пока боль успокоится. Вернулись вчера, он снова кинулся к дантисту, в 16 часов, когда мне удалось увидеть его на минуту: он тут же меня отправил, потому что опять боль была безумной. Сегодня утром Ко, сам больной, звонил мне трижды, потому что, в неурочное время придя на работу, узнал, что Сартр промучился с 16 часов вчерашнего дня до 9 утра следующего и опять пошел к врачу, а к 10 просто обезумел от боли. «Ему так больно, что он говорить не может, думаю, сейчас начнет кричать». Никто не знает, в чем же дело, почему уже залеченный зуб так сильно болит, подозревали уже бог знает что. Когда я пришла после обеда, он все еще мучился и мрачно ждал нового адского приступа. Не на шутку взволновавшись, я силой потащила его к дантисту, который по телефону казался смертельно напуганным: этот зуб не мог так болеть. Через час возвращается Сартр, весь светится улыбкой: это был другой зуб, соседний, он и мучил его две недели!! Тот зуб, которым никто не занимался, так как все усилия были сосредоточены на первом, давно вылеченном! В конце дня он мог уже работать и играть на пианино, теперь все пойдет хорошо.
Самое ужасное, что он писал пьесу{279}, анонсированную на середину мая; пьеса очень длинная, трудная в работе, а он не дошел пока что даже до середины, стало быть, на счету каждая минута. Теперь наконец допишет.
Ольга играет хорошо, хотя представления, в целом отвратительные, будут через несколько дней прекращены, и ее это удручает. Этого Эрмантье даже в музее Гревена невозможно было бы использовать, он бы разрушил всю магию.
Маккой подвергся в клубе мордобою, который устроил писатель по имени Кессель. Он русского происхождения, такая же вонючка, как сам Маккой, и я подумала, что Вас это известие порадует. Нас с Сартром пригласили в Израиль, но я в этом году не поеду. Пьеса задержит его в Париже до июня, а в Израиле в это время самая страшная жара. Может быть, поедем в Бразилию, где в июне и даже в июле совсем не жарко. В настоящее время мне ничего не хотелось бы организовывать. Хитрющая она, эта Ваша Бетти. Она начинает мне очень нравиться. На мой взгляд, она гораздо лучше знает, «что такое литература». Дайте ей почитать «Чужую кровь» и особенно «О морали двусмысленного».
Выставка моей сестры открывается через два дня, безрадостная для меня перспектива, так как я буду вынуждена любезничать с уймой людей, которых обычно тщательно избегаю. Будем, по крайней мере, надеяться на успех. Разгневанный Бост отправился на линию Мажино – репортаж для «Меркьюри». Зато Прекрасная певица привозит из Бразилии на три миллиона мехов, драгоценностей, платьев, кучу золота плюс любовника-миллионера, который хочет на ней жениться. В своих «лекциях» она утверждала, что «можно быть экзистенциалистом и при этом мыться в ванной несколько раз в неделю». Что еще? Бост приезжал к нам в Ля Пуэз, Старая дама испытывает к нему слабость. Мы ели страсбургский пирог, пили шампанское, к величайшему раздражению старого-господина-которого-никто-никогда-не-замечает.
Правда ли, что Чикаго угрожает радиоактивное облако, а также снег, загрязненный в результате испытаний атомного оружия в Неваде? Со дня на день Вы, значит, можете упасть замертво. Слышала, каких-то негров подвергли суду Линча за изнасилование белых женщин, что немыслимое число пассажиров вы уничтожили в железнодорожной катастрофе под Нью-Йорком, что на улице замерзла молодая негритянка. Ну и страна у вас! В Ля Пуэзе я вспоминала на досуге об озере, о виски, о потерянном в песке ключе, о множестве других событий, и сердце сжалось от тоски. Еще одна причина, мешавшая мне писать.
Получила печальное письмо от Натали, простое, милое, но печальное. У нее, у бедной, в лучшую сторону ничего не меняется. Если она приедет летом в Париж, надо будет побыть немного с ней, хотя она, естественно, и думать забыла, что обещала вернуть мне занятые деньги.
Вашему письму повезло, ибо два других, которые мне переслали, до адресата не дошли. Ваше же, толстое и симпатичное, ожидало меня здесь. Продолжайте писать. До свидания, чудовище мое, помнится, что Вы любили меня когда-то.
Ваша Симона
213. Воскресенье, 18 февраля 1951 г.
Милый. Опять одно из этих маленьких голубеньких писем, однако большего я и не заслуживаю, поскольку давно не писала сама. Я обратила внимание, что Вы пользуетесь новой пишущей машинкой. Жду истории ее появления. Бедная Бетти! Такая лукавая, и знает, что такое литература, раз ей понравилась «Гостья». Мне очень жаль, что она свихнулась до такой степени. У Вас совершенно замечательные друзья, дорогой мой, а французская поговорка гласит: «Скажи, кто твой друг, и я скажу тебе, кто ты». Последнее точно уж имеет к Вам самое прямое отношение. Что у Вас с фильмом? Виан, которого я встретила несколько дней назад, перевел уже тридцать страниц – адский труд, но ему кажется, что он ухватил Ваш стиль и сможет делать по десять страниц в день, так что кончит в апреле. Будем надеяться.
Выставка моей сестры в определенном смысле имела большой успех: за один вечер галерею, размером не больше, чем большая комната на Форрест-авеню, посетило больше тысячи человек. Из любви ко мне мой адвокат пригласила на вернисаж весь светский Париж. Когда я вижу эту пятидесятилетнюю, довольно уродливую, при этом благопристойную и пресную даму, я чувствую себя такой старой, благопристойной и пресной, что не могу понять, по какой же причине она так ко мне привязана. Однако «факт налицо», как любит говорить наша безумица. Я поблагодарила ее за то, что она пригласила столько людей, на что она, взглянув на меня в упор, спросила строго и холодно: «Разве Вы не просили меня это сделать?» – «Да, конечно, а если бы я попросила луну, например?» И снова она, строго и холодно: «Я бы все сделала, чтобы Вы ее имели». Ну, что Вы на это скажете? В итоге три часа подряд я пожимала руки совершенно незнакомым и скучным людям. Бедный Сартр тоже поболтался там с четверть часа, и все тотчас бросились на него с вопросом: «Как ваши зубы?» Он жутко злился. Фотограф снял Сартра, сестру и меня на фоне марокканского пейзажа, на следующий день фотография была опубликована в ежедневной вечерней газете. Я выгляжу на ней так ужасно, что не рискую послать ее Вам, особенно учитывая то выражение отвращения на моем лице, с которым я взираю на картину: сразу ясно, что я о ней думаю. Сестра моя была удостоена нескольких вежливых статей и вполне довольная отправилась обратно в Милан. В результате продать удалось одну-единственную картину, а все удовольствие стоило безумных денег (200 000 франков, то есть примерно 600 долларов), а так как деньги мои, им на это наплевать. Теперь же, если попытаться понять суть проблемы, надо ответить на вопрос: заслуживают ли вообще эти картины какого-либо интереса? Ответ – отрицательный, хотя в сравнении с тем, что она рисовала два года назад, они много лучше, их вполне можно купить, и они могут иметь неплохую прессу во всяком случае, они не хуже, чем многие картины известных современных художников. Она получила массу комплиментов, которым была несказанно рада. Муж ее, явившийся по столь торжественному случаю, еще некоторое время пробыл в Париже, но я его видела лишь один раз, прежде чем они отбыли. Так или иначе, сама я вместе с Сартром и Бостом уезжаю завтра, и счастлива. Вместо холода, сырости и ужасной погоды в Париже у меня будет солнце и снег. Спускаясь с горных вершин, буду с нежностью думать о Вас и желать всей душой, чтобы Вы были рядом. Пожалуйста, посылайте Ваши глупости до конца этого месяца в Орон, Приморские Альпы, а потом – в Сен-Тропез, Вар. Сартр от зубной боли больше не мучается, только – от пьесы, обещанной к 1 апреля. Работает над ней как сумасшедший. Бост, тоже как сумасшедший, работает над своей книгой об Испании, а я над своим романом, правда, с меньшей долей безумия. Безобразной женщине вырвали 10 зубов, и это единственная случившаяся с ней перемена. Старик Андре Жид тихо угасает: Нобелевская премия, 81 год, может быть, ему и пора уходить. Некоторые уж слишком торопятся его выпроводить, и это отвратительно: у Сартра просили написать про жизнь Жида, его творчество, его смерть! Разумеется, он отказался. «Мух» будут играть до 4 марта, после чего Ольга погружается в пустоту; очень жаль, так как многие все же сумели оценить уровень ее исполнения.
Как птицы и белочки с Форрест-авеню пережили зиму?
До свидания, Нельсон, сердце мое. Расскажите мне о Вас. Вы дороги мне, как никогда, а я, как всегда,
Ваша Симона
214. Орон, понедельник, 26 февраля 1951 г.
Дорогой мой. Уже давно мне ничего о Вас неизвестно. Думаю, что консьержка переправила почту на Лазурный берег, где я буду только через неделю. Здесь я погружена в снега, очень высоко в горах, так высоко, что у меня авторучка подтекает, как в самолете. Солнце, красота. Расположившись на просторной террасе, греюсь на солнышке, как в июле в нашем садике, одета, правда, чуть теплее, чем тогда. Стола нет, но мне лень подниматься с шезлонга, поэтому выкручивайтесь сами, чтобы разобрать мой трясущийся почерк.
Во вторник вечером я уехала из серого, печального, утомительного Парижа вместе с Сартром, который мечтал лишь о том, чтобы спокойно поработать, и Бостом, который, в свою очередь, и также страстно, как я, мечтал покататься на лыжах. Из Ниццы автобус довез нас в самое сердце гор – нелегкое предприятие, так как в этом году зима во Франции суровая: снегопады без конца, снежные лавины… Дорога только что была погребена под обвалом, и автобус проехать не мог. Нам пришлось целый километр пробираться пешком, неся на себе багаж через обломки скал, подниматься, спускаться, чтобы добраться до другого ожидавшего нас автобуса. Онто и довез нас к месту назначения уже ближе к ночи. Какой глубокий, девственный снег! Встаем в 8 часов. В 9 с лыжами на плече я поднимаюсь на фуникулере на страшную высоту. Отсюда спускаюсь вниз на лыжах, и снова тот же путь. Читаю дурацкие книжки, ужинаю, ложусь спать. Сартр прикован к своему столу, Бост карабкается на гору вместе со мной, но спускается гораздо быстрее, чем я, потому что мне страшно, я скольжу медленно, часто останавливаюсь. Несмотря на все предосторожности, вчера все же поранила себе колено и посажена под арест у камина. Завтра продолжу это безумное и чарующее развлечение, которое обожаю. Каждый раз ведь спускаешься по-разному, зависит от лыжни, от снега, каждый день разного, да и сам ты меняешься изо дня в день. Представляю Вашу ненависть ко всему этому, Ваше зеленое от страха лицо на этих вершинах, бедненький Вы мой! Должна сказать, что многие ломают себе ноги, здесь это очень принято. В воскресенье с 4-х часов утра ездили по ледяным дорогам Лазурного берега, проехав примерно 200 миль в окружности, до захода солнца катались на лыжах, потом возвратились. Аборигены (парикмахер, торговцы, фотограф) катаются целый день и совершенно не работают. Все веселы, очаровательны, как умеют быть только обитатели французских гор. Один прекрасный молодой человек лечил мое колено, не взяв за это ни гроша. Кстати, здесь уйма молодых красавцев, с кожей цвета меди, волосами цвета солнца и голубыми глазами, но я даже не пытаюсь с ними заговаривать, ибо сердце мое и плоть окаменели, и думаю, что навсегда. Почти каждую ночь кошмарные сны мои связаны с Вами. Вы не появляетесь, возникают всё какие-то другие люди, странные вещи, и всякий раз присутствует ужасное чувство непоправимой, неизмеримой утраты, которое преобразуется в отчаяние, тоску, после чего немедленно следует пробуждение, и я знаю, что для меня все кончено.
Жду Ваших писем; нежно Вас целую, незабываемая моя, великая и потерянная любовь.
Ваша Симона
215. Сен-Тропез, понедельник, 5 марта 1951 г.
О, звероподобный зверь мой. Только успела отправить мою заснеженную почту, как мне передали Ваше длинное письменное письмо, такое славное и прямо-таки набитое газетными вырезками. Благодарю, благодарю. Что же такого смогли Вы поведать Роберту Лаури о любви? Обладаете ли Вы хотя бы малейшим пониманием смысла этого слова, как это подобает человекообразному человеку? И что обо всем этом знает он? Чрезвычайно любезно с Вашей стороны держать на Вабансии спальное место на тот случай, если я вернусь еще раз. Думаете, это может произойти? Это зависит в такой же степени от Вас, как от Трумэна и Сталина. Старик Жид умер. Пресса пишет об этом недостойно, хотя и признает, что он был значительной фигурой. Умереть в 81 год, спокойно, в кругу друзей – вот действительно нормальная смерть. Было два католика, ненавидевшие Жида: романист Мориак и поэт Клодель. Малышка Кассуле замечательно их разыграла: на следующий день после смерти Жида она отправила Мориаку телеграмму: АДА НЕТ. МОЖЕТЕ ВЕСЕЛИТЬСЯ. ПРЕДУПРЕДИТЕ КЛОДЕЛЯ. Подпись: АНДРЕ ЖИД. Мориак был вне себя (а кто послал, не знает).
Завтра, после двухнедельных каникул, собираюсь вновь приняться за работу. Колено мое в порядке. Бост, тоже повредивший коленку, также излечился, и мы вдоволь с ним накатались по снежным склонам под ослепительным солнцем. В воскресенье наш очаровательный курорт превратился в большую ярмарку, по всему побережью разъезжали сотни машин и автобусов, тысячи людей кувыркались на склонах, где обычно нас было не больше двадцати, все друг друга сшибали. За один только день – пять сломанных ног и неизвестно в точности, сколько растянутых лодыжек и вывихнутых колен. При несчастных случаях пострадавших мгновенно спускают вниз на санях, поскольку в самом поселке врачей нет и ближайший доктор находится в пяти милях отсюда. Вас бы это возмутило так же, как и то, что на французских пляжах людям свободно позволяют тонуть.
