Текст книги "Трансатлантический роман. Письма к Нельсону Олгрену. 1947-1964"
Автор книги: Симона де Бовуар
сообщить о нарушении
Текущая страница: 40 (всего у книги 49 страниц)
Симона
245. Рим, август 1952 г.
на двух почтовых открытках кладбища капуцинов
Мой дорогой. Разве это не красота? Как жаль, что мы не видели этого вместе. Все – из настоящих человеческих костей, Вы видите? И все это безумие сотворено руками монахов два века назад. Также из костей и рисунки на потолке. Башенные часы они построили из скелетов, и тут масса других подобных «произведений искусства», но репродукций больше нет. Вам нравится?
Я живу в отеле «Минерва». Как же мне не думать о Вас? Вам Рим не понравился вовсе, но глупость и свинство проявились в Вашем поведении лишь однажды, а все остальное время Вы вели себя мягко. Да, дело сделано, Вы стали воспоминанием, бесценным воспоминанием. Вы помните ту страшную грозу? Мы ехали в такси по безлюдному городу, на который низвергались потоки воды. А сегодня вечером я иду через Рим одна, и сердце полно прошедшим.
Подумайте, что Вы – скелет и скелетом возродитесь, так попытайтесь жить и умереть пристойно.
Нежно целую Ваше живое лицо.
Симона
246. 3 октября 1952 г.
Дорогой мой. Какое разочарование, Вы снова прислали только письма Блейка, и ни слова о себе! Должно быть, письмо затерялось, и в результате я осталась относительно Вас в полном неведении с самого моего отъезда из Парижа, то есть вот уже два месяца. Мне ничего не известно о том, что Вы думаете по поводу моей измены любимой машине с голубоглазым и черноволосым молодым человеком, ни о том, что Вы думаете о монашеских скелетах, мне ничего не известно о Вас, об озере, о доме, о птицах, ровным счетом ничего. Надеюсь, что скоро напишете, и жду признаков жизни, прежде чем подам их сама.
Я вернулась в свой притон на Бюшри, просидев за баранкой от Неаполя до Рима, от Рима до Милана, разыскивая нужную дорогу, открывая для себя множество чудес, и прежде всего – этрусские гробницы VI века до Р.Х., украшенные весьма нескромными рисунками ярких цветов, и в их числе – изображение мужчины, трахающего другого мужчину. Поскольку видно было плохо, я очень глупо спросила: «Это что? Мужчина и женщина?», на что гид строго возразил: «Нет, мадам, двое мужчин». То-то бы обрадовался Жене.
В Милане четыре дня у сестры и ее мужа, страшно скучно. Вести машину стало лень, и я вернулась из Милана поездом, где провели последнюю ночь; машину пригонит зять. В Париже меня ждала огромная и весьма любопытная почта. Бост и секретарь пережили в Бразилии непростые моменты, особенно секретарь, который был в ужасе от бразильских самолетов, не сравнимом даже с ужасом одного из моих героических знакомых. Его ужас был так велик, что он выдумал, будто бы вор украл у него билет на самолет и деньги, разработав целый сценарий ограбления и, как уверяет Бост, недурно играя свою роль, но все равно в глаза бросалось, что единственный вор в этой истории – он сам. В результате он остался в Рио, а Бост один полетел на север, а затем на юг Бразилии. Самое смешное, что он не осмелился признаться в силе своего страха и поэтому вынужден был состряпать свой сложный сюжет.
Правда ли, что Хемингуэй написал замечательную книгу? Слухи идут, но разве можно узнать правду, если только Нельсон Олгрен Вам ее не откроет?
Письма Блейка всех заинтересовали. Я все же попытаюсь переслать ему деньги, которые он хочет оставить Ольге и Босту, поскольку ему они больше нужны. Последние из присланных писем, правда, менее интересны, ввиду изменившихся обстоятельств, и мы их не используем. Если Ваше письмо потерялось, перескажите, пожалуйста, основные его сюжеты.
Во сне недавно я заявляла Вам, что попрошу похоронить меня с Вашим кольцом на пальце, и подобное намерение у меня действительно есть. С Вашим кольцом на пальце и с Вашим лицом в сердце, как и при жизни.
Симона
247. Понедельник, 13 октября 1932 г.
Дорогой мой провинциальный зверь, сидящий за размышлениями{319}.
Получила «Нэйшн», новые письма Блейка, симпатичное интервью и прекрасные снимки от Вашего любезного лица и наконец-то настоящее письмо! Вы ответили на все мои вопросы, даже на те, которых я не задавала. Вы спрашиваете о Вашей книге, голубчик: я вот-вот ее закончу, это большой роман, и только часть его касается Вашего любезного лица. Кажется, тему я Вам уже излагала: надежды, разочарования, дружба, любовь и ссоры в среде французских писателей между 1944 и 1948 годами, их взаимоотношения с политикой в целом, с КП, в частности, проблемы, которые сегодня стоят перед литературой. Я включила в книгу огромный материал, путешествия, беседы за выпивкой, молодежь и старшее поколение, немножко о Кёстлере, о Камю и о Сартре, обо мне самой, разумеется, тоже. Прочел пока что только Сартр, он считает, что теперь нормально, что это лучшее, что я написала; надеюсь, это действительно так. Может быть, через три месяца отдам ее Галлимару. Но вот когда это грубое животное, издательство Кнопф ее переведет?
Я Вам говорила, что секретарь и Бост чуть не погибли? Во время взлета в Лиссабоне оба мотора их самолета заглохли; к счастью, они были уже достаточно высоко в небе и не слишком далеко от аэропорта! Они выбрались оттуда с опозданием на два дня. Ольга просто заболела от страха в первую ночь, и безумие этой особы таково, что она не сообразила даже позвонить в справочную, это сделала я, узнав о ее терзаниях. Бост и секретарь вернулись из Бразилии, совершенно ею пресыщенные, хотя развлеклись там прекрасно. Теперь они хотят повторить этот опыт с Индией.
«Почтительная потаскушка» получила в Венеции приз за музыку. Обозленные на фильм американцы не пожали руки ни режиссеру, ни актерам. В Париже большой успех. Фильм правдивее пьесы, но, боюсь, в США Вы не увидите его никогда. Коммунисты пишут о нем прекрасные рецензии, в настоящее время они вообще настроены к Сартру благожелательно. После возмутительных происшествий 28 мая, когда Дюкло был арестован, Сартр выступил в «Т.М.» в пользу КП, вследствие чего господин Мориак обозвал его «липкой крысой». Теперь коммунисты приглашают его на митинги, хотят с ним сотрудничать, но встречи с ними не больно-то его радуют. Если уж приходится их защищать, лучше с ними не сближаться.
Вы слыхали про шумное дело с исключением из партии Марти и Тийона? Темное, темное дельце, истинной подоплеки которого никто в точности не знает, но антикоммунисты, разумеется, торжествуют. Многие коммунисты тоже, потому что Марти вроде бы сумасшедший. Именно его под именем Массарта вывел Хемингуэй в романе «По ком звонит колокол».
Как угораздило этого идиота-журналиста написать, будто Вы не внушительны, а Ваша маленькая квартира почти уродлива? Этот тип ровным счетом ничего не понимает. Правда, лишь на одной фотографии вид у Вас действительно внушительный, а на другой не очень.
Мне кажется, что снова жениться на Аманде – совсем не плохая идея, так как Вы с ней прекрасно понимаете друг друга; логово на острове Паттерсон представляется несколько пустынным. Когда-то Вы хотели иметь детей и, в сущности, были бы очень милым, хотя и сумасбродным папашей.
Знаете, Нельсон, что меня печалит, и почему достаточно любой малости, чтобы заставить меня расплакаться, когда Вы материализуетесь в своих письмах? Не то, что любовь в конце концов так или иначе проходит, а то, что, сохранив в наших сердцах столько нежности друг к другу, мы не можем наслаждаться каждодневной счастливой дружбой. Мы живем так далеко, и, возможно, я никогда Вас больше не увижу. Вы упорно не хотите приехать во Францию, а у меня нет никакого предлога, чтобы ехать в США. Я считаю, что это несправедливо по отношению к нам, ибо в нежной дружбе, остающейся после любви, можно тоже находить большую радость. Да, именно поэтому я не могу без слез думать о Вас: мы почти потеряны друг для друга из-за безумных расстояний между нами. Но на прошлой неделе я сказала Вам, что похоронят меня с Вашим кольцом на пальце, и пока я дышу, я не буду для Вас потеряна, а Вы никогда не исчезнете из моего сердца, никогда. Да, я помню свой отъезд, свой приезд, все, что мы прожили вместе. И прекрасное бабье лето в прошлом году. Обнимаю Вас с любовью.
Ваша Симона, которая будет существовать для Вас всегда.
248. Ноябрь 1952 г.
Дорогой мой. Как было бы славно встретить Вас однажды утром улыбающимся на площади Сен-Жермен-де-Пре. Почему бы Вам с Амандой не приехать в Париж в свадебное путешествие? Я уверена, что ей бы это понравилось, и мы бы прекрасно ужились. Подумайте об этом.
Я отправила почтой письма Блейка и устроила все для того, чтобы при Вашем посредничестве он получил 40 долларов; на это потребуется время, так как отправить деньги в США – дело нешуточное, но я смогу. Сообщите, если он не получит. Я также добавила речь{320}. С Вами проблема, как обычно, в том, что Вас почти невозможно перевести на французский язык: «Чикаго» будет готово «вот-вот», но когда спрашиваешь Бориса о «Человеке с золотой рукой», он и в этом году отвечает, так же, как отвечал в прошлом, что перевел 150 страниц, не больше и не меньше. Потерпим еще. Кстати, он развелся. Как обстоит дело с переводом моего «Второго пола»? Вы прислали мне вырезку, в которой некто мямлит, как хороша книга, но вышла ли она? Я знала, что Эдмунд Уилсон считается хорошим критиком, но не знала, действительно ли это так. Теперь знаю наверняка, так как он считает мое эссе о Саде лучшим из всего, что знает. Любите ли Вы Сада, голубчик?
Когда-то в старые добрые времена Вас развеселило, что Сартр и Альберт Швейцер – двоюродные братья, так вот, недавно они вместе обедали у Сартра в обществе мадам Сартр-матери. Страшное возбуждение среди журналистов{321}, которые бесконечно звонили во время обеда, спрашивая, какое меню, и прося разрешение сделать фотографии. Швейцер был очень мил и то и дело называл Сартра «мой дорогой кузен». Сартр, надо сказать, относился к нему без неприязни. В конце обеда старичок ушел совершенно неожиданно: «В конце концов цель у нас общая, но пути достижения – разные…»
Видела превосходный фильм, который привел бы Вас в восторг, – «Запрещенные игры»{322}, для которого брат Боста написал диалоги. Кроме того, что он показывает крестьянскую жизнь во Франции в 1940 году, в нем восхищает потрясающая игра маленькой девочки – ни Вы, ни вообще никто ничего подобного не видел: не актриса, просто маленькая девочка, которая плачет, смеется совершенно как в жизни. Как мне сказали, она и не отличала кино от жизни. Детей я не люблю, но к ней испытывала только любовь, и хотя бы ради нее обязательно посмотрите картину.
Моя сестрица с мужем провели у меня вечер. Она сделала иллюстрации к «Гостье» и устроила выставку, не имевшую ни малейшего успеха. В сущности, то, что она делает, с каждым годом становится все хуже, но остановить ее падение совершенно невозможно, она – в тупике.
Сартр несколько дней назад встречался с Дженет Флэннер{323}. Она была мила, но очень озабочена положением дел в США и всей этой свистопляской с «антиамериканской деятельностью». Одной из задержанных предъявили обвинение, что она спала со своим мужем до замужества и что никогда не высказывалась против коммунистов. Флэннер выступила в ее защиту, так же как и в защиту женщины в Германии, которой вменили в вину ее замечание в 1943 году: «Значит, мы союзники с Советским Союзом?» – «Почему Вы так сказали?» – «Да потому что мы действительно были союзниками с Советским Союзом, разве нет?» – «Да, но зачем Вы говорили об этом? Что Вы этим хотели сказать?» – «Только то, что я сказала». На что прокурор с угрожающим видом повернулся к секретарю суда со словами: «Занесите это, она не хотела говорить то, что сказала». Полный бред, правда?
Я Вас поблагодарила за «Нэйшн»? Очень интересно, Гийонне сделает изложение для следующего номера «Т.М.». Если Вам попадется еще что-нибудь в таком же роде, пожалуйста, присылайте. И продолжайте рассказывать мне все о доме и о Вас. Раз Вы мне запрещаете, я больше отчаиваться не стану, так как никогда запретов не нарушаю, даже насчет вечера в «Тип Топ Тап».
С нежностью
Симона.
Кто же победит на Ваших выборах? Здесь все безумно боятся, просто со страху умирают, что это будет генерал{324}.
249. 9 декабря 1952 г.
Милый мой Нельсон. Получила сначала длинное письмо, затем короткое с воспоминанием о далеком пляже и о любви в старые добрые времена. Спасибо, дорогой. Я тоже посылаю Вам некое воспоминание{325}, чуть более объемное, которое Вы получите через несколько дней (оно, разумеется, придет позже, чем мое письмо). Какая чудесная мысль приехать в Париж нынешним летом! Аманда согласна?
Зима ужасна. Она уже наступила, когда Вы задержали меня на солнечном пляже в тепле бабьего лета. Чудовищно холодный месяц, снег, а теперь еще и отвратительный туман, вроде лондонского, темнота, короче, в Париже грустно.
О «Забытых» я Вам говорила давно, как мне кажется. Кадры этой картины, жесткие, как сама Мексика, напомнили мне о наших прогулках в трущобных кварталах. С удовольствием прогулялась бы по ним еще раз. А что Вы думаете про «Огни рампы»? Сначала скажите, видели Вы картину? Здесь – страшные ссоры, столкновение двух кланов, одни – за, другие – против, и оба преисполнены ненависти друг к другу. Я была за, Сартр – против, секретарь – за, Бост – против. Что фильм слащавый – согласна, Кальверо слишком уж добрый, чересчур много говорит, но какое у этого человека замечательное лицо, ситуациям, на первый взгляд, совершенно условным, ему удается придать множество безусловных значений. Девушка хорошенькая… В общем, напишите свое мнение. У нас тут небольшое событие, при котором, впрочем, я не присутствовала: Ко сыграл с Сартром злую шутку, утверждая, что Чаплин пригласил его на обед, а Чаплину сказал, что, напротив, его самого пригласил Сартр; в конечном итоге, они обедали вместе в обществе Ко, Гийонне, Боста, Ольги и Пикассо. Все в восторге от Чаплина. Он заявил, что после избрания Эйзенхауэра президентом в Соединенные Штаты больше не вернется, рассказал массу анекдотов и показал себя таким веселым, доброжелательным и сговорчивым, что даже Сартр, которого трудно расшевелить, был совершенно им очарован. Пикассо весь вечер дулся: он привык быть в центре внимания везде, где бы ни появился, а на сей раз на него не обращали внимания, сосредоточив его целиком на Чаплине. Все страшно много пили. Жена Чаплина Уна и рта не открыла; кажется, что такая манера поведения вообще ей свойственна. Если Чаплин будет жить в Лондоне и часто наезжать в Париж, мы, конечно, будем встречаться, посвятим его в особенности парижской жизни, и мне это доставит удовольствие, поскольку в Нью-Йорке, где мы познакомились, прием был несколько натянутым и ему не хватало шарма. Я же не присутствовала на обеде, потому что как раз в этот вечер вернулся из Израиля мой новый друг, сегодня тому ровно месяц. Нам столько нужно было сказать друг другу, ведь мы не виделись все лето, а до этого встречались наедине лишь трижды. У нас полное взаимопонимание, хотя он намного моложе меня. Он из тех евреев, для которых иудаизм много значит, он чувствует свою обособленность среди других людей, и это чувство вполне разделяет с ним его семья, хотя ни в коем случае ее нельзя назвать религиозной. После возвращения из Израиля он стал особенно чувствителен к антисемитским шуточкам, приобретающим здесь все большую популярность. Он вывез оттуда массу интереснейших наблюдений. О расовой дискриминации, например, которой «белые» евреи (из Германии, Польши, России) подвергают евреев «черных», уроженцев Северной Африки (помните, мы видели их в Меденине?). Белые – богаты и пользуются уважением, черные бедны и презираемы. Это долгая и сложная история, о которой он собирается писать. Если Вы действительно приедете в Париж, я Вас познакомлю, уверена, что он сумеет стать Вам интересным.
То, что Вы объяснили про выборы, меня живо интересует. Я не знала, что Стивенсон был так хорош, в речах его фразы о Боге и другие глупости несколько обескураживали, однако все это, я понимаю, носило чисто формальный, ритуальный характер и не имело ничего общего с реальным содержанием. Да, выборы опечалили здесь всех, кто любит Америку. А после этого разве ничего существенного не произошло? А ФБР, которое ловчит в ООН, а ЮНЕСКО, которое признало Франко, а кинокомедии типа «Шпиона»{326} с Реем Милландом, а чудовищное дело Розенбергов{327}? Какая жестокость! Сартр и другие организовали митинг в их поддержку, послали Трумэну просьбу о помиловании, левые газеты были полны подобных писем, но, по всей вероятности, им это не поможет. Внутреннюю ситуацию в Коммунистической партии тоже веселой не назовешь. Постоянные исключения, процессы не способствуют сердечности взаимоотношений с ней. Тем не менее Сартр считает, что в настоящий момент мы должны работать с ней плечом к плечу, он собирается в Вену на Конгресс мира. Он просил и Вас пригласить, но я знаю, что д ля Вас это слишком далеко, слишком рискованно, а может быть, и просто невозможно. Там не будет ни одного левого американца, они не могут приехать. Но и французов некоммунистической ориентации там тоже будет немного. Следовательно, конгресс получится исключительно коммунистическим, вместо того, чтобы объединить все народы, стремящиеся к миру и к подлинной свободе.
Сартр – весь в политике, радости ему это не приносит, но он возместил себе дискомфорт написанием статьи «Коммунисты и мир», одной из лучших своих статей. «Лук» попросил Сартра разъяснить его нынешнюю позицию. Он согласился при условии, если ему дадут письменную расписку, что слово в слово напечатают то, что он ответит, и не снабдят при этом его текст оскорбительным комментарием; они сочли подобные требования чрезмерными, и интервью не состоялось.
Я долго не писала, потому что погрязла в трудностях организации собственной жизни; мне надо к новому мальчику притереться, Вашу книгу закончить, старых друзей сохранить; короче, не было времени ни на сон, ни наеду, ни на что, честное слово. В водовороте последних недель я даже с бедной моей машиной виделась лишь два раза. Надеюсь, что долго так не продлится, отвечу Вам с обратной почтой. У Вас, конечно, будет что мне порассказать, ибо мое долгое молчание и Вас обрекло на немоту.
Ваш «сувенирчик» пустяк, не больше, но из сердца моего не вырвать ни пылинки того далекого пляжа: память моя всегда будет их лелеять. Принесите мне еще, собственными руками. Очень хочу снова увидеть Вас, Нельсон, которого я так любила. Расскажите о себе. До свидания, милый, с любовью
Симона
1953
Сочтя предложение Симоны де Бовуар превосходным, в восторге от возможности снова увидеть Париж и всех своих друзей времен 1949 года, Олгрен 4 января принимает решение приехать во Францию вместе с Амандой. Билеты на пароход «Либерти» заказаны на 24 марта, он рассчитывает провести в Европе шесть месяцев. С нетерпением ждет он, когда будет готов его паспорт. Проходит февраль. И – горькое разочарование: 10 марта он сообщает, что Государственный департамент отказал ему в ходатайстве «ввиду прежней его принадлежности к Коммунистической партии». Действительно, во время войны в Испании он состоял в бригаде Линкольна и с тех пор был участником дюжины публикаций в поддержку КП. «Либерти» отплывает без него. И лишь спустя семь лет (в 1953 году он и предположить не мог, что ожидание продлится так долго) Олгрен приедет во Францию.
В марте он снова женится на Аманде. Но для него сразу же начинается период долгой и глубокой депрессии: как он сам объясняет, его настигла целая серия «ударов в сердце». В октябре предыдущего года, два дня спустя после сделанного Аманде предложения, он страстно влюбляется в одну молодую женщину; она мечтает выйти за него замуж, но поздно, он уже связал себя обещанием. Однако они продолжают переписываться, пока она не сообщает ему, что выходит замуж за богатого аризонца. Олгрен признается, что не мог смириться с мыслью, что она уйдет из его жизни. Не в силах ничего сделать, он запутывается в паутине, которую сам себе сплел. В мае и в июне, пытаясь преодолеть депрессию, он пишет Симоне де Бовуар длинные письма: верно ли он сделал, всем пожертвовав ради писательства? И терзается сожалениями о потерянной магии Вабансии, Бюшри, об ушедшем времени романа с Симоной, уверяя, что продолжает хранить к ней нерушимое, ни с чем не сравнимое чувство.
250. Сен-Тропез, апрель 1953 г.
Нельсон, дорогой мой. Ваши письма меня огорчили. Первое письмо – тем, что у Вас не будет возможности приехать в Париж даже и со временем. А второе – тем ударом, который Вы получили прямо в сердце. Мне бы так хотелось увидеться с Вами, поговорить, выложить все, что есть и всегда будет у меня в душе по отношению к Вам. Просто ужасно, что Вы не сможете приехать, потому что горячая дружба друзей и еще более горячая моя, безусловно, Вам помогла бы. Знаете, голубчик, на что я надеюсь, глядя со своей, эгоистической колокольни? На то, что после недавних политических потрясений в Советской России{328} изменения, вполне вероятно, коснутся и американской политики, железный занавес поднимется. Вы так не думаете? А я уверена. И через год, возможно, Вы все же увидите своих французских друзей. Нет, в Нью-Йорк я не собираюсь, да мне бы сейчас и не дали визу, нет смысла и просить. В любом случае, когда для меня существует столько всякого рода препятствий, лучше было бы приехать Вам.
Ваше второе письмо заставило меня потерять дар речи. Я бесконечно благодарна, что Вы его мне прислали, не потому, что мне нравится коллекционировать сердечные потрясения вообще, а потому что Ваши мне далеко не безразличны, и я ценю Ваше доверие. Я знаю, что и я была причиной Ваших сердечных потрясений, и, со своей стороны, не в силах забыть некоторые удары, полученные от Вас. Поэтому все, что получаете Вы, эхом отдается и в моем сердце, настолько остро продолжаю я чувствовать нашу близость, но при этом я вовсе не хочу слагать с себя функции Вашей наперсницы, хочу сохранить их на всю жизнь. Увы, помочь Вам это никак не может, в подобной ситуации помочь не может никто. Грустная история. Разумеется, Вы вели себя совершенно правильно, и я склонна выразить Вам свое одобрение, но понимаю, какие муки Вы должны были испытать, очень даже хорошо понимаю. Но раз уж в этой ситуации теперь ничего не изменишь, постарайтесь, прошу Вас, чтобы другие не страдали так же, как Вы, иначе история принимает вовсе абсурдный характер. Зная Вас, боюсь, как бы Вы всем вокруг не испортили жизнь. Скажите мне, что мои опасения напрасны. И, поскольку Вы оказали мне доверие, пожалуйста, продолжайте делать это и впредь, расскажите мне все с самого начала, если не имеете ничего против. Мне важно знать все, что с Вами происходит. Но если не хочется, не надо.
Спасибо за фотографию, она очень на Вас похожа, спасибо за письма Блейка, за новости про всех этих безумцев, за газетные вырезки, за «Нэйшн». Вы просто потрясающий мужчина! Вы заслуживаете счастья и будете счастливы непременно.
Теперь возвращаюсь к Вашему первому письму: Ричард Райт не в лучшей форме. С распростертыми объятьями его приняли по причине антикоммунизма и вообще анти-всего. Если ты против всего, то неминуемо движешься вправо, верно? Боюсь, что, стараясь выглядеть глубоким, он начинает плохо писать. Я получила из Соединенных Штатов много писем относительно «Второго пола», большей частью – благожелательных. Однако одна мужская особь из Чикаго прислала мне на «Де Маго» пакет, совсем маленький. Открываю: бумага, бумага, еще бумага, а внутри последней обертки «желчегонные таблетки» или что-то вроде того. Каков остроумец! Конечно, с жителем Вабансии ему не сравниться, но, может, на Мичиган-авеню{329} живут такие? Один тип из Голливуда хотел сделать фильм по этой книге, безумная идея, как мне кажется, а Вам? Даже притом, что Вы ее не читали.
Я на Лазурном берегу. Вернусь в Париж через десять дней (пишите туда); Лазурный берег не так уж лазурен, тут ветрено, дождливо, но на залитых водой проселках мне хорошо. Часто и очень по-дружески разговариваем о Вас с Сартром, но и с грустью, так как Вы не приезжаете, больше всех грустит Ольга, которая продолжает считать Вас самым поэтичным из всех известных ей людей. Она оставалась в Париже, в то время как Бост в их маленьком домике в Кабри (помните его?) затевал роман, который ему безумно хотелось написать. Тут ему предложили работу над сценарием, совершенно дурацким, однако за такие деньги, что он вынужден был согласиться. Но не успел он вернуться в Париж, как тяжело заболел (что-то с печенью), и две недели не мог приступить к работе. Сознавая, что речь идет о каком-то психическом срыве, о недовольстве собой как причине заболевания, он долго не мог оправиться. Сейчас он уже здоров и глупо тратит себя, делая деньги.
В Канне сейчас проходит фестиваль. Сегодня видела в Сен-Тропез Орсона Уэллса и Эдуарда Робинсона, здесь также порхают стайки хорошеньких девушек и подозрительного вида мужчин. Наверное, Вы правы относительно Чаплина, но я становлюсь сентиментальной, когда дело касается его. Сартр и все разумные здешние люди разделяют Вашу точку зрения. Надо думать, что разум меня оставил, когда я смотрела картину.
Работа, вечно работа. Длиннющая и очень трудная книга, но и ей приходит конец. Кнопф затребовал рукопись, стало быть, через год-два Вы сможете ее прочесть. Разумеется, мне бы хотелось, чтобы она Вам понравилась, ведь это Ваш роман.
Дорогой мой, напишите о себе. В моей теперешней жизни сердечных потрясений нет, дни безоблачны, что вызывает у меня чувство вины перед Вами, но удары, достающиеся Вам, рикошетом настигают и меня. Говорите со мной. Мне бы хотелось заснуть вечным сном с Вами водной могиле. Но будем надеяться, что нам еще суждено выпить вместе виски! Сердце мое полно Вами, Нельсон, Вы знаете, что память у меня хорошая, а сердце – верное.
Ваша Симона
251. Май, 2, 3, 4, 5, 6, 7, 8, 9, 10, 11, 12, 13, 14, 13, 16… 1953 г.
Дорогой Нельсон. Тем лучше, если небо над Вами прояснилось. В качестве хранительницы Ваших сердечных потрясений я много размышляла над Вашей судьбой и пришла к выводу, что речь о поражении не идет. Конечно, предпочтительней было бы довести историю до естественного конца, я имею в виду – до того момента, когда Ваши собственные чувства остынут, ибо через год или два это неминуемо бы случилось, поскольку эта девушка оказалась не той, которую Вы себе вообразили. Конечно, всегда лучше попрощаться тогда, когда любовь уже кончилась. Но если Вы оказались уже связаны женой, детьми, обязательствами? И, возможно, даже она не внушала Вам ни той дружбы, ни того уважения, которое внушала Аманда? Глядя на все это издалека, мне кажется, что Вы сделали правильный выбор. Сердечные потрясения, чувство утраты не слишком-то много значат, они проистекают из насилия, которое Вы должны были над собой сделать, чтобы убить еще живые чувства. Умирать они будут тяжело, долго оставаясь реальностью, пусть и прошедшей, но реальностью, не прожитой до отпущенного срока. Думаю, что чувство утраты, ностальгия долго еще не покинут Вас, возможно даже дольше, чем продлилась бы любовь в Вашем сердце, если бы ей дано было свершиться. Попытайтесь именно таким образом взглянуть на ситуацию, эта точка зрения представляется мне верной, хотя и не слишком приятной. Пруст, которого Вы не любите, чудесно писал о зависимости, возникающей в результате отсутствия любимого существа, зависимости, которую уничтожает лишь присутствие этого существа. Вместо того чтобы говорить: «Я не знал, что зависим от нее, пока она была здесь», может быть лучше сказать: «Я бы никогда не стал зависим от нее, если бы она осталась». При такой перспективе ситуация уже не кажется столь абсурдной. Во всяком случае, мой дорогой, я убеждена, что Ваша жизнь не останется ни без красок, ни без любви, у Вас еще будут «вещи, которые появляются в какой-то момент, а потом исчезают», будут непременно, Вы созданы для этого. Не думайте, что отныне все кончено, так не бывает.
Пойдите посмотрите «Плату за страх». В картине есть и спорные, нелепые моменты, и вкус небезупречен, и психология сомнительная, однако грузовики, груженные взрывчаткой и двигающиеся по ухабистым дорогам, – это нечто.
С Розенбергами дело как будто обстоит получше? Может быть, их в конце концов помилуют? Как Вы думаете? Я упорно верю, что положение улучшится и что мы с Вами еще выпьем в Париже виски этой зимой или будущей весной, прежде чем истечет двенадцать лет{330}…
Из Америки получила тьму симпатичных писем, преимущественно от женщин, но есть и от мужчин, по поводу «Второго пола». Мне сообщили, что книга стала предметом дискуссии на телевидении, Вы это, по крайней мере, видели, лентяй, не прочитавший книги? У меня впечатление, что Вы так никогда и не убедитесь, что автор этой книжки именно я. Ну что ж, посылаю Вам свое эссе о Саде, написанное большей частью в логове на Форрест-авеню{331}, там занятные цитаты из самого Сада, да и издание к тому же красивое.
Бост вчера чуть не лопнул от важности, потому что подрался с мужчиной, который не был калекой. Я обещала ему тотчас же поставить Вас об этом в известность. Событие имело место в одном из сомнительных заведений Сен-Жермен, где он в два часа ночи пил виски с Ольгой и Ко. Двое немолодых мужчин, остановившись у их стола, слишком долго ухмылялись прямо в лицо Ольге. Бост хладнокровно выплеснул им в лицо свой виски. В ответ один из них ударил Боста и расквасил ему нос, испортив новенький, с иголочки костюм. Тогда Бост вскочил на стол, чтобы, в свою очередь, настичь мерзавца, секретарь последовал его примеру, схватил обидчика и приказал Босту: «Ну-ка, двинь ему хорошенько!» Но Бост не могу дарить обезвреженного противника, он подождал, пока тот вырвется, и они сцепились по правилам. Подоспевшие зрители нейтрализовали Боста и впятером отправили его в партер, нанося удары ногами. Взобравшись на стол, Ольга наносила им удары сверху, вырвав с одной из голов порядочный клок волос. Разумеется, в конце концов это закончилось, потому что все на свете имеет конец, но Бост считает, что недостаточно их извалтузил, и надеется в будущем эту работу завершить.
В Париже тепло и солнечно, через две недели я еду на машине в большое путешествие по Швейцарии и Северной Италии. Пишите на улицу Бюшри, консьержка позаботится о моей корреспонденции. На моей улице постоянно вспыхивают жестокие драки, на днях одна из них живо напомнила мне Вашу новеллу «Слишком много соли в бризоли»: двое парней схватились почти насмерть, один упал на землю, а другой страшно бил его ногами; публика же предпочитала не вмешиваться, а хозяин бистро забаррикадировал свою дверь, пока все не было кончено.
