Текст книги "Трансатлантический роман. Письма к Нельсону Олгрену. 1947-1964"
Автор книги: Симона де Бовуар
сообщить о нарушении
Текущая страница: 11 (всего у книги 49 страниц)
Суббота
Мирно отпраздновали Рождество. Отобедали роскошным гусем с начинкой из жареных каштанов. Потом я работала в своей комнате и мечтала о Вас. Я никогда не посылаю и не получаю рождественских открыток. Вернулся из Парижа Сартр и привез новые американские книги, на которые я тут же набросилась. Еще он привез пирожные и шампанское, и мы пировали, когда калека и внучка легли спать. Старая дама, стоит ей чуть-чуть выпить, становится очень забавной, каждому норовит сказать правду – в форме шутки, но весьма едкую.
Намерена остаться здесь еще неделю, потом Париж и, возможно, пять дней в Берлине. Сообщу точнее. Перспектива вернуться в город вовсе меня не радует, еду только по обязанности, из-за «Тан модерн», выхода моих книжек, подготовки путешествия в Америку и т. д. Сартру Париж показался зловещим. Уверена, что и у меня будет такое же чувство. После публикации моего первого романа{124} я находила много удовольствия, знакомясь с новыми людьми, выходя из своей раковины; сегодня же почти все мне скучны, а общая атмосфера во Франции – отвратительна. Куда как лучше было бы делить болото с милым крокодилом.
До свидания, дорогой. Пишите в Париж. Даже и без писем я верю в Ваше сердце, верное и горячее, как у меня. И все же так больно иногда, что нельзя Вас держать рядом облеченным в плоть. Нельсон, муж мой, любовник мой, люблю Вас.
Ваша Симона.
Голубчик, почему Вы ничего не ответили по поводу путешествия в Мексику?
28. Вторник, 30 декабря 1947 г.
Нельсон, любимый муж. Получила вчера Ваше письмо с маленьким красным ангелом. По всей видимости, Вы больше не придерживаетесь своего графика, отправляете теперь письма по понедельникам! Полностью согласна: два месяца проведем в Мексике, а там на Вабансию. Да, дорогой, в моих глазах Вы выглядите очень по-американски с этой Вашей милой манией все планировать до мелочей. Иногда я и сама тщательно планирую события. Например, очень точно предусмотрела, как я Вас поцелую, когда мы увидимся, как мои губы встретятся с Вашими, а мое сердце прижмется к Вашей груди, и еще множество других подробностей, кои рука честной женщины отказывается воспроизводить. Надеюсь, что планы мои Вас устроят. Чтобы путешествовать по безбрежному миру, нет уж такой большой потребности в организации. Знаете, в прошлом году американцы тоже меня предупреждали, что якобы будет невозможно найти номер в гостинице, предварительно его не забронировав, о каком бы городе ни шла речь. И тем не менее мы с моей калифорнийской подругой никогда ничего не бронировали, ничего жестко не планировали, и все шло как по маслу. Во время путешествия надо чувствовать себя свободным, делать что хочется, в тот самый момент, когда хочется. Я даже полагаю, что иногда надо уметь нарушать и собственные планы. Конечно, в каких-то случаях минимум предусмотрительности необходим, но на свете столько прекрасного и интересного, что если одно и упустишь, то набредешь на другое. Я всегда путешествовала именно так, а путешествовала я много, и в конце концов мне всегда удавалось увидеть все, что я хотела. И все же, согласна, надо собрать информацию о Мексике.
Надеюсь, что буду располагать суммой в 1000 долларов с лишком, предназначенной исключительно для двух месяцев путешествия. Этого хватит. Что касается точной даты моего приезда, то пока что не могу ее назначить, мой дорогой, ибо она зависит от множества вещей. В любом случае я не собираюсь ждать полтора месяца, чтобы Вас увидеть, Вы что, с ума сошли? Перед Калифорнией я, по крайней мере, неделю проведу с моим мужем, чтобы убедиться в его материальном существовании, убедиться, что это не сон. Быть в Америке и не увидеться с Вами – да я бы умерла от нетерпения. Жестокое сердце! Неужели, зная, что я так долго нахожусь вблизи от Вас, Вы могли бы терпеть и не явиться меня поцеловать? Какая милая затея – записать для меня Ваш голос: когда у Вас будет скверное настроение и Вы не захотите со мной разговаривать, я поставлю пластиночку, и мне станет не так одиноко.
Мой дорогой, Вы не представляете, какое счастье принесли мне, сказав, что эта зима для Вас лучше прошлой благодаря мне. Желаю, чтобы в наступающем году мы приносили друг другу только счастье. О, разумеется, мы будем и ворчать, раздражаться, будет случаться и дурное настроение, но все это не так уж и важно. Что до меня, то боюсь, что во время путешествия буду не так мила, как в обычное время, из-за приступов жадности и упрямства, так что, бьюсь об заклад, за два месяца у нас будет две ссоры, но короткие, потому что я слишком Вас люблю и Вы слишком хороши, чтобы я смогла Вас ненавидеть более получаса. Мне так радостно, когда я об этом думаю; может, доберемся до Гватемалы, даже до Гондураса, если нам захочется, а когда я говорю «нам», я предполагаю, что у Вас тоже есть кое-какие права в выражении своей воли.
Закончила толстую книгу плохого французского писателя Андре Моруа{125}, это история Соединенных Штатов. Горжусь тем, что о многом я знаю больше, чем он. И, кроме того, он так набит предрассудками, что просто приводит меня в ярость. И все же он меня кое в чем просветил. Я намерена столько всего прочесть в нашем гнездышке – о Линкольне, о Джексоне и других. Перечитала «Пилон» Фолкнера, уже читанный лет десять назад, но сегодня приобретающий новое значение, оттого что я знаю Америку и особенно Новый Орлеан. Книга хороша лишь наполовину. У него излишне трагический взгляд на человеческую жизнь; да, она трагична, но в то же время и нет. В Ваших книгах эта ее двойственность чувствуется очень хорошо, а у Фолкнера все наполнено единым пафосом. Иногда оправданным, как в «Свете в августе», а в иных случаях становится даже смешно, когда подобную трагедию делают из покупки шляпы или из дегустации бутерброда. Однако он умеет показать вещи, мы их видим, и невозможно вырваться из тотально трагического мира, в него веришь. «Американская дилемма», скажу я Вам, грандиозна. Она знакомит не только с чернокожими, но и со всей Америкой, равно как и с европейцами, со всякого рода предрассудками, недоброжелательностью, притеснениями и т. д.
Узнала из газет об ужасной снежной буре над Нью-Йорком; о Чикаго – ничего, и это несправедливо. Вы не замерзли, любимый? В Нью-Йорке 55 человек погибло от холода.
Знаете, почему возникает впечатление, что я пишу чем угодно, только не руками? Печальная история. Дивная красная ручка заболела. Она почти непригодна к употреблению, я же ни за что на свете не соглашусь сменить ее на другую, ведь это подарок в честь нашего медового месяца – и он бесценен. Попытаюсь починить ручку в Париже, а если не удастся, буду пользоваться такой, какая есть. Другой подарок, еще более бесценный, серебряное колечко, чувствует себя хорошо. Я не снимаю его ни на минуту. Мне нравится этот тайный знак, что я принадлежу Вам. Спокойной ночи, любовь моя. Я счастлива Вашей любовью. Целую Вас, как это предусмотрено в моих поцелуйных планах на Вабансии.
Ваша Симона
1948
59. Пятница. 2 января 1948 г.
Мой Нельсон. Ну не мило ли с моей стороны писать Вам сегодня вечером, умирая от усталости, так как страшно много было работы. Мой дневник путешествия по Америке закончен, хотя не совсем. Надо еще внести некоторые поправки, но с этим можно подождать до перепечатки, ибо перечитать рукопись, написанную моей рукой, – испытание даже для меня самой. Может, научите меня печатать на машинке? Теперь снова вернулась к моему эссе о женщинах. Я уже говорила Вам, что никогда не страдала от того, что родилась женщиной, а иногда даже и радовалась этому. И все же, когда я гляжу на окружающих меня женщин, то прихожу к выводу, что проблемы у них – специфические и стоят того, чтобы рассмотреть их особо. Надо будет уйму всего прочесть: психоанализ, социология, право, история и т. д. – страха мне это не внушает. Меня радует перспектива посещения библиотек, как во времена студенчества, дабы просветиться и поразмышлять над приобретенными знаниями. Займусь этим сразу после возвращения, через четыре дня. Я вернулась к тому, что уже было сформулировано прежде, и набросала основные идеи и общий план сочинения. Я чрезвычайно увлечена и поэтому весь день изнуряла себя работой.
Прекрасно встретили Новый год. Старая дама и ее внучка опьянели от шампанского. Малышка, очаровательная, инфантильная и похожая на мальчика, хотя ей уже почти пятнадцать и она очень хорошенькая, танцевала и совершала опасные прыжки. Девочки в этом возрасте волнуют, они так много уже знают, хотя о многом другом и не подозревают. Если бы я родилась мужчиной, возможно, мужчина этот стал бы большим развратником, ибо спать с совсем молоденькими девочками и быть ими любимым – большое удовольствие, должно быть. Но, по правде говоря, я быстро бы их бросала, так как зачастую они слишком глупы, слишком ребячливы и быстро надоедают. Когда я преподавала, они нередко в меня влюблялись, что вовсе не всегда вызывало у меня неприятие, три или четыре раза я до такой степени попадалась, что начинала себя вести очень плохо. Из этого проистекали бесконечные истории, ибо для меня все это было хотя и не лишено удовольствия, но малозначительно, для девочек же, пусть на время, это было важно, и мне следовало обращаться с ними осторожно. Обо всем об этом я Вам на досуге подробно расскажу на берегу синего моря в Мексике. В настоящее время подобные приключения не представляют для меня никакого интереса. В очень молоденьких девушках всегда есть и что-то притягивающее, и что-то тошнотворное.
Сейчас читаю замечательного Стивенсона – о южных морях. Давайте поедем туда как-нибудь, мой дорогой, хотя боюсь, что больше там уже не увидишь дикарей, которые прожорливо набрасываются на других дикарей или же за неимением оных – на белых. Теперь, очевидно, они стали на путь цивилизации. Но как хороши и удивительны должны быть эти места! Мы там украсим себя цветами и, согласно обряду, увенчаем головы искусно заплетенными в косички бородами, как у стариков. Есть будем кокосовые орехи, а спать возле ревущего моря. Надо бы об этом серьезно подумать.
Моя мать все повторяет мне по телефону, сколь хорош Ваш подарок. Еще раз благодарю. Всякий раз, вспоминая о Вашей любезности, я просто таю. Помните, ведь это было первое мое впечатление о Вас – истинно любезный мужчина. Сейчас, нуда, я думаю о куче других прелестей, ведь я люблю Вас, а любовь, говорят, слепа, в то время как в любезности Вашей я уверена, потому что отметила ее еще до того, как полюбила Вас.
Суббота
День голубой и солнечный, воздух теплый и сладостный. Я совершила небольшую приятную прогулку. Жаль, что надо уезжать, здесь я могла бы вволю работать, читать и спать. Шесть недель пронеслись, как миг. Мне пора возвращаться.
До свидания, милый. Пойду еще немного поработаю. Ваша влюбленная-в-Нельсона
Симона
60. Четверг, 8 января 1948 г.
Мой Нельсон. Вот я и снова в Париже. День возвращения был поэтичным и счастливым, как это случается, когда меньше всего ожидаешь. Все казалось враждебным: сверху падало нечто среднее между дождем и снегом, какая-то обледенелая вода, темная и грязная. Забастовка торговцев – и все кафе, магазинчики, рестораны закрыты. Но против ожидания – никакой мрачности. Я нашла Ваше нежное письмо, и оно составило мое счастье. Целый день я с Вами разговаривала (по-английски). И все же я рада была вернуться в город. Обожаю города, даже темные и печальные, каким был Париж. Выпила немного виски (правда, не «скотч», а бурбон) с друзьями в барах, зашла в «Тан модерн», где накопилась почта и где меня ждал английский перевод «Чужой крови», который вы, следовательно, получите в мае. Мне бы так хотелось объединить лягушачье существование на Вабансии со своей трудовой жизнью. Хотелось бы, чтоб Вам стали доступны мои книги, особенно эта, мой второй роман, который, безусловно, мог бы что-то поведать Вам обо мне. Я хочу, чтобы мы обоюдно углубляли наше знакомство. Поэтому я рада, что этот перевод при всех содержащихся в нем многочисленных нелепостях в мае одновременно появится в Лондоне и в Нью-Йорке, и мы сможем обсудить его, путешествуя по Мексике. Ладно, ограничимся Мексикой. Одни мои друзья, вернувшиеся с Кубы, просто в восторге от этой страны. Не поехать ли нам туда из Нового Орлеана, а уже потом в Мексику? Это из области мечты. Вас Вест-Индия не привлекает, Вы боитесь, что это ловушка для туристов, не так ли? А мне было бы очень интересно, и мы могли бы отложить Мексику на следующий год. Но не будем спешить, подумайте хорошенько. Самое главное – провести два месяца в совместном путешествии, а где – это уже не так важно.
Вернемся ко вторнику. Вечером в одиночестве я отправилась на Елисейские поля – смотреть «Гроздья гнева»{126}. Я страшно разволновалась от звуков американской речи, а также при виде той самой дороги, по которой я ехала с моей калифорнийской подругой через Аризону и Нью-Мехико. Я узнала места, особенно мост через Колорадо. Некоторые эпизоды прекрасны, например, на жалком ранчо, когда полицейские убивают проповедника. Это «жесткий» фильм в самом лучшем смысле этого слова, никогда таких не видела. Вчерашний день был потрачен на массу бесплодных занятий, на кучу пустяков и на сон. Я чувствую себя довольно уставшей, возможно, перетрудилась в деревне. Сегодня читаю про женщин, мне это интересно, но печаль Парижа проникает и в меня. Немножко всплакнула, потому что люблю Вас и очень без Вас тоскую, ночью долго с Вами разговаривала. Люблю Вас.
Ваша Симона.
Спасибо за «Письмо из Чикаго». Очень интересное и забавное. Вы – талантливый памфлетист. Когда Вы сердитесь и становитесь желчным, мне это нравится, конечно, при условии, что сердитесь не на меня. Вы можете становиться злым! Однако перевести это будет нелегко. Если за два дня никого здесь не найду, придется браться самой, такая уж работа. Скажу в «Тан модерн», чтобы послали Вашему литературному агенту расчет объема по двум статьям (не так много), или не надо? Сартру очень понравилось, он смеялся, когда понимал.
61. Пятница, 9 января 1948 г.
Возлюбленный муж мой Нельсон. Париж мрачнеет день ото дня – темный, холодный, сырой, пустой. Располагай я квартирой, достойной этого имени, возможно, мне не было бы так зябко. Весна еще так далеко! Желать Вас и страдать от этого – согласна, но не от мрака в сердце. Ладно, что толку стенать. Вы бы сказали так: если в аду захочешь стакан воды, хоть глотку надорви – не принесут.
Утром иду в Национальную библиотеку. Именно там двадцать лет назад я готовилась к последнему своему экзамену, самому трудному. В 9 утра приходила и в 6 вечера уходила, прерываясь лишь на часок, чтобы пообедать. Родители, не слишком хорошо ко мне настроенные, не хотели понять, что мне действительно необходимо поднатужиться и что такой юной особе, как я, нужно при этом как следует питаться, они даже на обед мне денег не давали под предлогом, что пообедать можно дома. Если бы я возвращалась домой специально, чтобы пообедать, мне пришлось бы потерять уйму времени, не говоря уже о силах. Поэтому я предпочитала съесть кусок хлеба в городском саду, иногда – с холодной сосиской. И все читала, читала, конспектировала – с невероятным энтузиазмом. Я отличалась завидным трудолюбием. Одна украинская подруга{127}, которая ничего не делала, предпочитая флиртовать с венгерскими или румынскими студентами, иногда любезно кормила меня пирожными. Мне странно было видеть, как она кокетничает с этими типами, ибо я-то никогда этим не занималась, мужчины меня не интересовали, а я очень мало интересовала их, плохо одетая, без следов косметики, плохо причесанная, с идиотскими круглыми щеками, я была просто студентка, поглощенная занятиями. Она же бегала к испанскому художнику{128}, даже спала с ним, не осмеливаясь, впрочем, мне об этом сказать из страха меня отпугнуть. А я была так наивна, что ни о чем не догадывалась, хотя они жили в одной гостинице. Позднее они поженились, родили ребенка, и он, еврей да еще очень красный, отправился сражаться в Испанию. Теперь они живут в Нью-Йорке, и в прошлом году я с ними много общалась Месяц назад Фернана арестовали по подозрению в политической деятельности и собирались отослать его во Францию или засадить в тюрьму как «красного». Она, уже немолодая и некрасивая, хотя очень симпатичная, надрывается, работая на обувной фабрике. Все эти воспоминания охватили меня сегодня утром. Когда двадцать лет назад я выходила на улицу в 18 часов и смотрела на людей, они выглядели свободными, а я мечтала о счастье, которое представляла себе как освобождение от родителей, обитание в собственной комнате и чтобы никто не приставал ко мне с вопросами. Как же я желала этой независимости! Как грустна была эта жалкая и уродливая квартира, где ждали меня родители, всегда в дурном настроении. И ни капли свободы! За мною не признавалось права выходить одной после ужина, и мне оставалось лишь читать, писать и снова работать – с тяжелой головой, нетерпеливым телом и пустым сердцем. Тогда я упорствовала в своей любви к жизни еще больше, чем сейчас. А Вам известно, как я люблю ее сегодня. Страстное желание свободы и одиночества мучило меня, и на следующий год желания мои исполнились, когда я прошла конкурс. Но в тот момент как же мрачны были мои вечера по возвращении из Национальной библиотеки! Сейчас все иначе; я уже не чувствую себя такой же молодой, как двадцать лет тому назад. Вы знаете, что сегодня мне как раз исполнилось сорок? Я просто в шоке. Предпочла бы одарить Вас более юной любовью, хотя Вы и любите меня такой, какая я есть. Грустно быть вдалеке, да еще в таком возрасте, и давать Вам столь малую часть того, что могла бы Вам дать при другой жизни. Вы ни разу ни в чем меня не упрекнули, и, разумеется, любовь, которую я питаю к Вам, настоящая, но… не хочу стареть. Еще в прошлом году мне было на это наплевать, а сейчас – уже нет. Все из-за Вас. Теперь я беспокоюсь по множеству поводов. Например, боюсь лететь в Берлин; до такой степени, что, наверное, туда не поеду вообще, потому что поездом – слишком долго. Может быть, еще переменится, и я в конце концов поеду. Мысль о смерти меня пугает, чего прежде совершенно не наблюдалось, во всяком случае, не в такой степени. Конечно, я всегда страшилась самой идеи, что когда-нибудь должна буду умереть, но это никогда не мешало мне ни в каких действиях: независимо от того, скоро или нескоро, все равно ведь настанет момент смерти. Сегодня я думаю иначе. Потому что хочу продолжать целовать Вас, хочу вволю насытиться Вами, не хочу, чтобы Вы страдали из-за меня; если умру, буду чувствовать, что провинилась перед Вами. Короче, в голове вертится масса глупостей такого же рода. Мне было бы отвратительно умереть, заболеть, состариться, подурнеть или стать калекой, все по Вашей милости. Хотелось бы, чтобы Вы наслаждались любовью женщины вполне живой, в добром здравии, милой и красивой. Сделаю для этого все, что в моих силах, дорогой мой.
Доброй ночи. На сердце тяжело и в мыслях пасмурно. Если бы Вы могли улыбнуться мне. Мне так бы это пригодилось, ибо чувствую себя глупой, очень глупой и продрогшей лягушкой. Так бы хотелось свернуться калачиком в Вашем крокодильском брюхе и заснуть безмятежно. Спокойной ночи, любовь моя.
Воскресенье
Перечитала письмо и поняла его бессмысленность. Не я одна печальна, все друзья, с которыми встречалась в последние два дня, тоже пребывают во мраке. Да и как иначе жить в сегодняшней Франции? Манифест, который мы подготовили с Камю и Руссе (я Вам уже три месяца о нем говорю), никто не воспринял. Прогрессивное крыло социалистической партии намерено было выработать программу в истинно революционном духе, действительно левую и некоммунистическую. Теперь на это надеяться не приходится: манифест прошел как-то незаметно и ничего не дал. На самом деле мы и не хотим никаких выходов в политику, но без политики ничего во Франции писать нельзя, а писание становится тоскливым и безнадежным. У всех такое чувство. Поэтому все подавлены. Друг молодого человека с трубой, напившись на прошлой неделе, нечаянно покончил с собой – вышел через окно седьмого этажа. Вот что случается с нынешними молодыми французами, они слишком много пьют и делают глупости из-за отсутствия перспективы. Нет, я не просто была в злобном настроении в пятницу. Жить вдали от Вас, вдали от счастья, которое Вы мне даете, кажется нестерпимым, если это никак не оправдано, если здесь больше нечего делать. Вы понимаете, что я хочу сказать. Но Вам не следует слишком огорчаться из-за меня. Говорю с Вами совершенно откровенно, потому что Вы умеете определить истинную цену вещей, ни больше и не меньше. Возможно, положение улучшится, и в любом случае могло бы быть еще хуже.
В Национальной библиотеке мне вернули мою студенческую фотокарточку, того времени, о котором я рассказывала в начале письма. Посылаю ее Вам. Я должна жить в два раза дольше, чтобы научиться любить Вас, мой дорогой.
Продолжаю собирать информацию о женщинах. Узнаю всякие забавные вещи, порою – непристойные. И как же люди – и мужские, и женские особи – странно себя ведут, какие причуды у них в голове! Большинству людей совсем нелегко жить в этом мире вольготно, особенно женщинам, если они должны правильно себя вести, одновременно и лелеять свое самолюбие, и ощущать радость жизни. Даже сейчас, когда права их увеличились, это нелегко. Будет время, я расскажу Вам на Миссисипи истории, приводящие в дрожь. Жду этого момента, милый. Мне Вас не хватает, Вы мне нужны, люблю Вас.
Ваша Симона
62. Вторник, 13 января 1948 г.
Мой дорогой. Письмо Ваше, такое веселое и теплое, развеяло всю печаль. Я почувствовала Ваше тепло вокруг себя. Окажемся ли мы, не будучи супругами, в одной каюте на пароходе из Цинциннати? Было бы обидно мне – спать со старушками, а Вам – с пожилыми бородачами. Любопытно было бы посмотреть, какое найдете Вы средство, чтобы «испортить нашу любовь», и как Вы себе это представляете. Не уверена, что Вам это удастся. Во всяком случае, попробуйте. Дорогой мой, рейс 15 мая из Цинциннати представляется удобным, но Вы должны понять, что я живу очень далеко и что не так легко, как Вы думаете, выстроить маршрут путешествия, то есть я не могу дать гарантий, что окажусь в нужном месте в такой-то день. Существует множество проблем, пока что не разрешенных. Тем не менее почти наверняка я буду в Чикаго в начале мая, 8-го или 10-го, и наверняка мы сможем провести два месяца в путешествии. В Южную Америку вместе с Сартром и Камю я еду читать лекции в середине июля{129}, потом через три месяца вернусь и останусь с Вами на месяц или даже больше, пока не знаю. Прежний план изменился, в Чикаго я прилечу прямо из Парижа, а Калифорнию и Нью-Йорк оставлю на осень. Как раз в тот момент, когда Вы потеряли 40 долларов{130}, я без всяких усилий выиграла 50, пошлю их Вам в нашу копилку, запретив на них играть. Наверняка смогу получить еще 250, но я Вас лишаю права ставить на них, это мои деньги, на мое путешествие с моим мужем. Голубчик, Вы становитесь слишком добродетельным, мне стыдно за Вас. Когда Вы совершаете что-то ради меня, я откликаюсь на это всем сердцем (никогда не забуду, как Вы отказались носить подтяжки и как мило сказали при этом: «Вы же просили меня больше их не носить!»). Но мне совестно при мысли, что Вы не позволяете себе ни женщин, ни игры и ведете монашеский образ жизни. Пожалуйста, перестаньте. В самом деле. Говорю совершенно серьезно, и говорю потому, что так и думаю. Я трезво рассудила и пришла к выводу, что, в сущности, ничто не может повредить нашей любви. И Вы можете приводить на Вабансию столько женщин, сколько захотите, и совершенно необязательно мне об этом сообщать, если Вам этого не хочется. Ибо, если я заявляю: делайте все, что Вам нравится, только рассказывайте мне об этом, то значимость сделанного безмерно возрастает. Не лучше ли в таком случае просто смолчать, чтобы и не рассказывать, и не лгать. То есть и не думайте даже о том, что Вы должны что-либо мне рассказывать, а просто делайте все, что Вам хочется, если Вам этого действительно хочется. Знаю, как Вы любите меня. И знаю, что Вы действительно мне верны. Чувствую это так глубоко и так горячо, что ни о чем другом не беспокоюсь. Вы не должны жить как монах, ибо таковым не являетесь, с чем Вас искренне поздравляю. Не омрачайте свою жизнь, дорогой мой. Я ничего не хочу Вас лишать. Позвольте себе немножко покера, немножко женщин, в этом нет ничего дурного. От всего сердца благословляю Вас на порок, как и на добродетель. Вы всегда останетесь д ля меня бесценным крокодилом. Муж мой лучезарный, как же я Вас люблю! Боюсь, что Вам будет трудно меня утомить и наскучить мне с поцелуями, Вам это никак не удастся. И настоящим подвигом будет извлечь меня из постели ради восхождения на мексиканские вулканы.
Четверг
Веду очень упорядоченную жизнь. Каждое утро – четыре часа в Национальной библиотеке, обед с той или другой подругой, после полудня – работа в кабинете у Сартра, ужин с ним в одном из ресторанов и, наконец, виски с содовой где-нибудь в баре. Ложусь в полночь, а потом все сначала.
Положение моих друзей не слишком утешительно: малышка русская снова тяжело заболела, каждый вечер уколы, потому что температура не спадает. Она знает, что через год может умереть, и ждет чудодейственного американского лекарства. Поможет ли оно? А с еврейской подругой просто катастрофа. Десять лет назад она была страшно в меня влюблена. Принимая во внимание ее молодость, казалось, что к серьезным последствиям это не приведет. К несчастью, психоанализ вызвал движение вспять, и вчера она объявила мне, дрожа всем телом, что, несмотря на мужа и ребенка, боится, что продолжает любить меня так же сильно, как когда-то. Это было неприятно, я не очень-то люблю вспоминать об этом деле (как Вы – о Мэри Дж.), а главное, не понимаю, что же мне делать теперь. Ведь я не испытываю к ней никакой симпатии. И в любом случае она должна жить своей жизнью, а не цепляться за меня, но этого-то как раз она и не может. Эти пациенты психоаналитиков, невротики, проводящие жизнь в пережевывании собственных проблем, действуют чрезвычайно угнетающе.
Что касается развлечений, то имела место ночная попойка с Камю, Кёстлером и его женой. Началось в ресторанчике Латинского квартала, принадлежащем очень красивой негритянке: отличная креольская кухня, песни, Кёстлер рассказывал смешные истории про непристойные фильмы, которые тайком показывают в Марселе, и был со всеми очарователен. Потом он повел нас в одно из этих ужасных и нелепых русских заведений, которые сам обожает, и где мы поглощали водку стакан за стаканом под звуки дешевых сентиментальных русских песен. И он стал невероятно агрессивен, как это всегда случается с ним, когда напивается. Начал в свойственной ему женственной и инфантильной манере бросаться стаканами в Сартра, почти подрался с ним, ударил Камю, подбив ему глаз. Бедняга Камю в ярости хотел набить ему морду, но мы ему не дали, и Кёстлер исчез в ночи, когда мы возвращались домой. Поскольку Сартр был мертвецки пьян, у него украли кучу денег. А Кёстлер потерял примерно 200 долларов в дорожных чеках. Камю страшно на него зол, а тот ничего не помнит. Звонил Сартру, чтобы он способствовал примирению. Кошмарный тип, особенно когда ссорится с женой и друзьями. Не слишком веселым оказался вечер, я уже не нахожу удовольствия в такого рода забавах. Сама я выпила немало, хотя и не опьянела. Как и вы, ненавижу тратить время попусту, время, которое могло бы принадлежать Вам. И я не имею права отнимать его у Вас, если только речь не идет о чем-то стоящем, что Вы могли бы одобрить. Вся эта комедия оставила у меня мерзкое послевкусие.
Солнце, которое Вы зажгли в моем сердце, тем не менее не погасло, и в конце концов все совсем не так плохо. И днем, и ночью Вы всегда со мной. Люблю Вашу любовь и Вас.
Ваша Симона
63. Воскресенье, 18 января 1948 г.
Мой Нельсон. Поскольку сегодня Национальная библиотека закрыта, я изменила программу. Пишу Вам из «Де Маго», шумного и разгоряченного от обычной воскресной толкотни – толпы народа, идущего с проповеди в церквях Сен-Жермен-де-Пре. Человек, два месяца назад переживший трудный роман с двумя дамами, больше не появляется. Вчера был хороший вечер: в маленьком театре Сартр, Камю, его приятельница и я слушали замечательную черную певицу Маргарет Вуд, которую я однажды видела в Нью-Йорке. Знаете ее? Красавица и, на мой взгляд, такая же прекрасная певица, как Мэриан Андерсон. Она исполняла классику и спиричуэле. Публика была в восторге. Потом ужинали с дочкой и внучкой Старой дамы (сама она осталась в деревне). Я Вам говорила, что мы не в восторге от этих двух молодых особ, но мы должны были их пригласить. Поэтому попросили Камю пойти с нами, и все прошло очень симпатично. На каждую из наших встреч он приводит очередную девицу (хотя женат и имеет детей). На сей раз она оказалась прелестной, поет в небольших клубах, а когда была моложе, вкалывала на заводе. Не знаю, каким образом она стала певицей, но у нее чрезвычайно печальный опыт общения с мужчинами, которых она считает грязными животными, всех, за исключением Камю, столь милого в обращении. Досадно то, что не сегодня – завтра и он ее бросит, и уж тогда горю ее не будет предела, ибо она как будто влюблена в него по уши. Этот Камю – в черных очках, за которыми он прятал синяк, полученный накануне от Кёстлера, – произвел на меня странное впечатление.
Внучка Старой дамы праздновала свое пятнадцатилетие. Была в восторге и ликовании, оттого что оказалась в местах, предназначенных исключительно для взрослых. Под сильным впечатлением от такого красивого мужчины, как Камю, она играла в даму. Все это было забавно. Ужинали в русском ресторане, а потом пили шампанское в приятном клубе, где была хорошая программа и, в частности, номер под названием «певец-экзистенциалист», в Париже это означает лишь склонность к экстравагантности. Самое занятное, что он и правда сумасшедший: изображая русских, вопит, бьет посуду. В конце концов он сломал стул, взмок от пота и у него чуть не случился припадок. Во многих кабаре ему отказывают, ибо за ним числятся поломанные пианино и даже побитые клиенты. Вот уж действительно талант. Поздним вечером явился знаменитый молодой актер театра и кино{131}, любимчик всех молоденьких девушек и всех старых дам во Франции, и, вынуждена признать, по справедливости, ибо он – само очарование. Он пришел повидаться с Сартром и выпил бокал за здоровье внучки, которая умирала от восторга. Думаю, что это был самый прекрасный день рождения, о котором пятнадцатилетняя девочка может только мечтать. Пили немного, все было весело, спокойно, по-дружески. В наши дни так редко случается насладиться передышкой от постоянного напряжения, я была полностью удовлетворена. Обычно или сидишь одна, или сцепляешься с другими на почве политики.
