Текст книги "Трансатлантический роман. Письма к Нельсону Олгрену. 1947-1964"
Автор книги: Симона де Бовуар
сообщить о нарушении
Текущая страница: 45 (всего у книги 49 страниц)
1958
276. Январь 1958 г.
Дорогой мой. Ваши парижские друзья шлют Вам сердечные поздравления и надеются на Ваш приезд. Вы приедете? Я как раз получила от Вас милую рождественскую открытку, когда один приятель, вернувшийся из Нью-Йорка, сообщил мне, что прошлой зимой Вы чуть было не погибли, провалившись в глубокую яму подо льдом. Это так на Вас похоже, милый мой, упасть в яму! Осторожней, смотрите не умрите. Я этого не перенесу.
Я тоже вспоминаю. Вспоминаю все. Я счастлива спокойным счастьем. Для меня тоже время чудес прошло. Как Вы говорите, в жизни достаточно испытать одно чудо. Хотелось бы побольше узнать о Вас. Вы все еще живете в Гэри? С женой? Что пишете? Что делаете? Могли бы время от времени послать письмо. Как только моя книга о Китае будет переведена, я Вам ее пришлю. В настоящее время я занята своей автобиографией, только детство и юность. Сартр и Воет считают, что это занятно.
Война в Алжире вызывает у нас омерзение. Какой позор!
Вы приедете? Невозможно не видеть Вас, в то время как Ваше присутствие в моем сердце так сильно. Нельсон, Нельсон мой дорогой, в сердце моем Вы навечно. Целую Вас, милый.
Ваша Симона
В 1958 году Нельсон прислал лишь одно письмо. Печальное. Он снова живет в Чикаго, у него больше нет ни домика на озере, ни, честно говоря, вообще ничего. Вабансии больше не существует, в том месте, где находилось «гнездо для козы», пролегла автострада. По-прежнему во власти многочисленных представителей правосудия, Нельсон не может выехать за пределы Соединенных Штатов, и путешествие в Париж в наступающем году не состоится.
1959
277. 2 января 1959 г.
Мой Нельсон. Спасибо за фотографии, большие, просто замечательные, и маленькие, которые вызвали у меня столько воспоминаний. Спасибо и за книжку. Сартр тоже Вас благодарит, он очень доволен, что его имя присутствует в английском издании «Утро не настанет». Письмо Ваше счастьем не дышит, ну что же, и мое дышать не будет. После мая 1958 года{381} жизнь стала нелегкая, на наших глазах страна устремилась к фашизму, и наша отчаянная борьба против этого кончилась поражением. К этой новой Франции мы уже отношения не имеем, мы сделались иностранцами в собственной стране. Под «мы» я имею в виду себя, Сартра, наших истинных друзей. Арабов будут по-прежнему терзать, за это придется заплатить, и мы будем хиреть. Глупая, ненавистная, отвратительная политика.
Кроме того, Сартр так перенервничал и перетрудился, что с ним чуть не случился удар, были сильные опасения и относительно его сердца, и относительно его мозга, несколько дней он находился на грани катастрофы. Теперь он полностью оправился и будет за собой следить. С моим собственным здоровьем проблем нет, последняя книга (мемуары детства и юности) хорошо продается и пользуется благосклонностью критики. Пришлю Вам, как только ее переведут. По этому случаю многие люди, потерянные из виду и непотерянные, пишут мне о ней нередко интересно и забавно, и это очень меня поддерживает. Писать эту книгу было приятнее, чем любую другую из моих книг, но теперь я в растерянности: а что делать дальше? В нынешней Франции душа к литературе не лежит. И потом, я старею… Порою мысль о том, что мне никогда больше не придется Вас увидеть, наносит мне удар в самое сердце. Дастся ли мне получить американскую визу? Не уверена, да и ехать туда не очень хочется. Я все надеялась, что Вы приедете в Париж, и вот оказалось, что не можете. Я страшно опечалена. Я также опечалена из-за гнезда на Вабансии. Да, Вы были «шикарным парнем». Я храню о Вас только хорошие воспоминания. Ношу Ваше кольцо, его видно и на фотографии, посмотрите хорошенько.
Сердечный привет от Ваших здешних друзей. Полные любви поцелуи от
Вашей Симоны
В июле наконец Олгрен получает паспорт. Его письма становятся веселей. Он с легким сердцем строит планы своего путешествия в Европу.
278. Июль 1959 г.
Навсегда дорогой мой. Книги у меня, выглядят очень аппетитно. Беру их с собой на каникулы. Что касается Вашей статьи «Симона, новая монашенка», Вы уверены, что я была монашенкой? Статья очень милая, спасибо. События, у нас происходящие, особого комментария не требуют, правительство вопит каждый день, что «завтра» произведет великие перемены, но на перемены нет ни малейшего намека. Длится все это уже больше года; тот, кто сказал да{382}, сегодня бы никогда этого не сделал, обладай он достаточной волей, чтобы сказать нет. Короче, застой. Мы работаем. Я, очень серьезно, над второй частью своих мемуаров, но не уверена, что они чего-то стоят. Сейчас еду с Сартром на месяц в Рим, потом еще немного погуляю по Италии. Мечтаю отправиться в Соединенные Штаты будущим летом, но пока что мечта остается бесплотной. И все же перед смертью нам непременно нужно увидеться. Я никогда не перестану все вспоминать снова и снова.
Что у Вас? Расскажите. Я жадно хватаюсь за все, что о Вас здесь говорят (Эллен Райт, например), но это не бог весть что.
Со старой, но не стареющей любовью.
Ваша Симона
279. Сентябрь 1959 г.
Дорогой-и-все-тот-же-Вы. Как получилось, что я снова пишу в Гэри? Я думала, что домик, и комариный сад, и озеро Вам больше не принадлежат.
Разумеется, приезжайте весной в Париж и привозите сумку с чудесами! Не знаю, поедем ли мы далеко, но в любом случае моя наново построенная жизнь не помешает нам, так как я нахожусь в процессе ее разрушения. Да, я снова ощутила потребность вернуться к одинокой жизни и вернулась к ней. Вы, стало быть, сможете гостить у меня, в моей квартире, где у Вас будет собственная комната. Ладно, посмотрим. Равное, что Вы все же приезжаете. Сколько же всяких правдивых и вымышленных историй расскажу я Вам, а Вы мне! Приезжайте, милый. Особой необходимости в деньгах нет, раз Вы будете жить у меня, ездить в моей машине (боитесь, наверное?) и есть мою стряпню (вот это, точно знаю, Вас пугает). Приезжайте, и мы по-стариковски будем абсолютно счастливы вместе. Жду Вас.
Ваша Симона.
Сартр, Бост и все остальные требуют встречи с Вами, прежде чем Вы напялите свой саван.
280. 20 декабря 1959 г.
Дорогой мой. Вы сделались миллионером? Какая роскошная книжная посылка! Самая красивая из книг – моя. Нам предстоит совершить чудесное путешествие, дабы полюбоваться всеми «престолами земли и неба»{383}, которых мы еще не знаем, Египет, Сирия, греческие острова… Начала читать биографию Марка Твена, хотя она не мне предназначена, но я ее на время конфисковала. Начала также и подарок Сартру, книжку, которая говорит «правду и только правду» об Америке. Все тысячу раз Вас благодарят и ждут с нетерпением.
Да будет Вам известно, что я, «трудолюбивая пчелка», хлопочу не над тем, чтобы разрушить или наново построить свою жизнь, это и без меня сделается, а над тем, чтобы создать сценарий к идиотскому фильму – для заработка. Вчера я с ним покончила, что и позволяет мне Вам написать. Кстати, не исключено, что режиссер и компания выбросят сей труд на помойку, на что мне совершенно наплевать, поскольку деньги у меня в кармане. Теперь хочу вернуться к моей настоящей работе.
Париж мрачен, Франция отвратительна, а я процветаю, счастливы также Сартр и Бост, Ольга тоже чувствует себя хорошо, как никогда. У меня накопилось для Вас много историй, но предпочитаю рассказать их вживе. Потерпите до мая. Кстати, надо бы снова подучить американский язык, я все забыла, не помню ни слова. Сначала буду слушать Вас, а потом расскажу в два раза больше.
Счастливого Вам Рождества и с Новым годом. Мое самое страстное желание Вы знаете: пусть этот год действительно приведет Вас в Париж. С любовью от
Вашей Симоны.
У меня дома теперь не просто раковина, а настоящая ванная.
1960
Олгрен во Франции.
Олгрен проводит в Европе шесть месяцев. Живет у Симоны де Бовуар. С середины февраля до 20 марта состоялся первый визит Сартра и Симоны де Бовуар на Кубу. Олгрен, приехавший из Дублина до их возвращения, живет на улице Шельшер. Они встречаются, совершают долгие прогулки по Парижу, выходят в свет, занимаются туризмом. Потом отправляются путешествовать в те страны и города, с которыми хотел познакомиться Олгрен: Испанию, Марсель, Стамбул, Грецию, на Крит. В августе Симона де Бовуар вместе с Сартром совершают большую поездку по Бразилии. Олгрен остается во Франции до сентября. Больше они никогда не увидятся.
281. Рио, пятница, 26 августа 1960 г.
Чудо мое ненаглядное, прекрасный цветок улицы Дагер. Я очень горда, что Вы выиграли деньги на скачках в Довиле, этот Клэрфонтен – золотая лошадь, но почему люди так вопили, когда Вы поставили на нее? Одобряю также те нововведения, которые Вы привнесли в оборудование кухни; только, пожалуйста, не надо ставить слишком много цветов на подоконник, это будет унижать соседей.
Бразилия по-своему тоже недурна. Вчера нам с Сартром торжественно присудили звание «почетных граждан Рио-де-Жанейро», что дает массу преимуществ. Правда, звучит красиво? Да, в качестве пощечины французскому правительству это прекрасно. Я узнала, что это мерзкое правительство оказывало на Бразилию сильное давление, чтобы нас сюда не приглашали, из страха, что Сартр будет говорить об Алжире, а он о нем говорил, о пытках, обо всем. У бразильцев, которые в какой-то степени ощущают себя колонией Соединенных Штатов, колониальных амбиций в сердце нет, и они высоко оценили речь Сартра. Мы занимаемся антиголлистской пропагандой, сколько можем, и это притом, что они сделали нас почетными гражданами Рио.
Меня совершенно очаровала Багиа, черный город, где поклоняются черным богам; даже белые интеллектуалы присутствуют на странных церемониях, во время которых боги вселяются в женщин из плоти и крови. «Мать всех святых» (самая высокопоставленная из жриц) признала в Сартре сына могущественнейшего из богов, а во мне – дочь самой доброй богини, и все заверяли нас, что, если она это утверждает, не может быть никаких сомнений в ее правоте, это чистая правда. В Багии распространены своеобразные танцевальные бои руками и ногами, очень приятное зрелище, вроде того, что существует во Франции и является прообразом классического английского бокса; противники «танцуют», их цель – не коснуться друг друга, приблизившись на максимально близкое расстояние, что требует исключительной ловкости и хитрости. Однако вечерами на пустынных улицах мы видели и другие бои, скверные, с ножами в руках, кончающиеся убийством.
На плантациях какао и табака жалкие крестьяне ведут поистине нечеловеческую жизнь, их содержат, как скотину, и только рабочие на нефтеразработках живут мало-мальски сносно. Ковбои-оборванцы приезжают с окраин страны в огромные скотоводческие хозяйства, обнаженные потные негритянки, увешанные тяжелыми амулетами, безостановочно топчут ногами табачные листья: печальный и чарующий мир труда и невероятной бедности. Это все в худшей части Бразилии, самой древней, самой черной, которая жалуется, что ее подчинили себе Южные штаты, подобно тому, как Южные штаты в США были подчинены богатым промышленным Севером.
Рио, где я нахожусь, огромный, ужасный, уродливый и в то же время прекрасный город, действительно полон невероятных контрастов. Море, бухта, пляж, горы, которые врезаются прямо в сердце города, – все это невероятной красоты. Длинные узкие улицы центра несколько напоминают некоторые кварталы Чикаго: высокими и тяжеловесными зданиями безо всякого очарования, но внушительными. Вопреки всему, смотреть на это приятно, потому что жизнь бьет ключом. А дальше, вверх по склонам, в самом городе и вокруг него – фавеллы, трущобы, в которых ютится 750 000 человек из 4 миллионов населения. Каждая фавелла представляет собой большую деревню, где от 6000 до 80 000 человек живет в дощатых бараках, стоящих на муниципальной, общенациональной или частной земле; они не имеют никакого права жить на этой земле, они скваттеры. Полиция разрешает разрушать бараки лишь в первые два дня после их постройки, но в смешении деревьев и старых хижин как обнаружить новые? Фавеллы эти возникли в результате того, что всего лишенные мигранты, стекающиеся сюда из пустынных районов страны, после многих дней пути на грузовиках в надежде на лучшую жизнь в городе, не могут найти иного места для жилья, кроме самостроя на ворованной земле. Здесь нет ни электричества, ни воды, ни канализации, так что женщинам приходится постоянно спускаться и подниматься на 600 футов, чтобы набрать воды. Поэтому… ночью они предаются диким танцам, прося помощи у богов… днем и ночью они курят наркотики, чтобы забыться. И эти зоны нищеты немыслимым образом смешиваются с кварталами роскоши: вот Вам Рио. Нас поселили в Копакабана, прямо над серебряным пляжем и безграничным, сине-зеленым, рокочущим океаном; с утра до вечера здесь купаются и загорают люди, дети запускают воздушных змеев. Мне бы тоже хотелось понежиться на песке, но слишком много обязанностей: лекции, встречи, официальные обеды и ужины и, кроме того, очень хочется что-то увидеть.
Следующее письмо пошлю в Чикаго. Сюда продолжайте писать до 15 сентября, мне перешлют. С 1 по 10 октября я буду в Гаване, потом вернусь в Париж. Спасибо за Ваши письма, спасибо за стихи, они мне понравились. И люблю я Вас как никогда сильно и навсегда.
Ваша Симона
282. Бразилиа, 23 сентября 1960 г.
Свирепый зверь моего сердца, далекая моя любовь. Думаю, что Вы в Чикаго. Уже давно не знаю, все ли Вы еще на улице Шельшер, или на пароходе, или в Нью-Йорке, или у себя дома, поэтому раньше и не писала. Кроме того, у меня такое чувство, что письма в Бразилию вообще ниоткуда не доходят: после первых Ваших трех маленьких писем, полученных в Рио, – ничего на протяжении нескольких недель. А я так занята, что, когда чудом выдается свободная минута, не оказывается сил ни на что, даже на письмо. Есть занятия интересные, есть умеренно интересные, а есть и откровенно скучные. Лекции, журналисты, официальные встречи (надо улыбаться, а я едва могу себя заставить). Посещения огромных городов, удивительные люди и способы существования, восхитительные пейзажи. В настоящий момент нахожусь в Бразилиа, это один из самых безумных плодов человеческой фантазии, в данном случае – фантазии Кубичека, с которым я встречалась сегодня утром. Ему помогали замечательные архитекторы, некоторым из них удалось создать необычные и гармонические ансамбли. Но какое безумие поместить столь искусственный город в самом сердце пустыни. Мы ехали почти 800 миль через абсолютно безлюдные районы, прежде чем прибыли в этот город. Потрясает то, что рабочие, собранные для этого строительства в духе Древнего Рима, начали с сооружения собственного города для себя, это раскинувшиеся на несколько миль простые деревянные бараки и лавочки, и никаких дорог, и ничего каменного. И это поселение все разрасталось, разрасталось, по мере того как возводился каменный город, и теперь в нем насчитывается 50 000 жителей, куча ресторанов, баров, магазинов, и все это, как в старых вестернах, состоит из крохотных деревянных строений, разве что вместо лошадей здесь ездят на джипах. Повсюду жизнь и красная пыль, я с большим удовольствием прошлась по маленьким кафе, пропустив в каждом по стаканчику. Но Бразилиа покину без сожаления, потому что в этой столице нет ни души, ни сердца, ни плоти, ни крови.
Вы должны гордиться Сартром. Он решил, что одной смуглой алжирки, одной натуральной русской блондинки и двух крашеных ему недостаточно. Чего же ему недоставало? Рыжеволосой. И он ее нашел, и завязал с ней роман: ей 25 лет, девственница (как и ее сестры 30 и 23 лет). На севере Бразилии женщины не спят с мужчинами до замужества. Мне она очень нравится, но меня пугает то, что еще может выпасть на долю этого безумного Сартра, если он добьется своего. Он и сам в точности не знает, чего хочет, но собирается ехать к ней в Амазонию, а если дело примет серьезный оборот, что дальше? Я подумала, что эта новость Вас повеселит.
Ладно, не стану и пытаться рассказывать Вам про Бразилию, оставлю это для наших долгих летних вечеров в доме 1958 на Уэст Эвергрин. Только пусть Вам будет известно, что я помню Гераклион, шиш-кебаб, короля Миноса, помню Альмерию и Гойтисоло, вспоминаю улицу Шельшер, ананасовый сок и Вас. Я хочу, я требую длинных желтых писем к моему возвращению 10 октября. Отсюда больше ничего писать не буду, это почти невозможно, и, кроме шуток, кроме как в Рио, почта не доходит по назначению. В Париже я снова стану Вашей эпистолярной Симоной.
В Париже или в Бразилии я всегда остаюсь любящей Вас Симоной. Я помню массу вещей, новые мечты, ставшие явью, волшебные сны, увиденные благодаря Вам, и такие же прекрасные, как сны прежние.
Целую Вас, мой чародей, с любовью от
Вашей Симоны
283. Отель «Националь» де Куба Гавана
28 октября 1960 г.
О, возлюбленный зверь моего сердца, Нельсон. Столько всего случилось, с тех пор как я пыталась послать Вам письмо из Белема (Вы его получили?). Мы полетели в Манаус на Амазонке. Странный город. Невероятно богатый в течение нескольких лет, когда здесь начали добывать каучук и экспортировать его во все страны мира, он строился как самое экстравагантное место в мире, с массой столь же экстравагантных и уродливых домов. Затем внезапно, когда англичане, украв семена каучуконосных растений, начали высаживать их в Индии, Манаус в шесть месяцев был бесповоротно разорен, и сегодня представляет собой запущенный, мрачный и очень бедный город, зажатый между непроходимым экваториальным лесом и огромной рекой. Адское пекло, парилка. Амазонка! В сравнении с ней Миссисипи – ручеек, не более. В какой-то момент я почувствовала, что заболеваю, и, поскольку мне не хотелось заболеть в Манаусе, мы тотчас же, в 4 часа утра погрузились в самолет и полетели в Ресифе (пятнадцать часов лету). Когда мы сели, я была в совершенно разобранном виде. В Ресифе был свой ад, не такой жаркий, даже с приятным ветерком, но температура у меня самой все ползла вверх, пришлось вызвать врача, и он нашел, что у меня брюшной тиф; ошибся, конечно, так как я довольно быстро поправилась. Во всяком случае, в больницу он меня уложил, где меня накачали антибиотиками, убившими всех микробов, а заодно и меня. Совершенно обессилев, я провалялась там неделю. Лежала я в отдельной палате, но все равно это было ужасно: страшный шум. Глаз сомкнуть невозможно, есть почти нечего, и тоска! И к тому же рехнулся Сартр. Мы решились лететь в Ресифе, с одной стороны, потому что оттуда должны были вернуться во Францию, а с другой, потому что там жила эта рыжая, в которую влюбился Сартр. И в то время как я была распростерта на одре страдания, он прогуливался с нею. Никто и представить себе не может, что такое северный бразильский город, такой, как Ресифе. Девушки обязаны сохранять девственность, иначе их никто замуж не возьмет. С мужчиной можно прогуливаться, только если у тебя в перспективе замужество, иначе это – бесчестие. Поскольку эта девушка, очень увлеченная Сартром, имела и волю, и характер, она встречалась с ним часто, но ее очень обижали упреки семьи и целого города. Чрезвычайно набожная, она, поняв в какой-то момент, что Сартр не прочь с ней переспать, решила, что он дьявол во плоти. Они поругались. У Сартра в этом мрачном и враждебном городе была адская жизнь, он метался между мною в больнице и своей рыженькой, дружелюбной, но до смерти напуганной; он пил чуть слишком и, чтобы уснуть, принимал лошадиные дозы гарденала. В результате, уже с утра он нетвердо держался на ногах, а в течение дня передвигался зигзагами и по стеночке. Его осоловелый вид приводил меня в безумную ярость, когда он приходил ко мне в больницу, но сделать я ничего не могла. Девушка тоже прикладывалась к бутылке, и как-то, когда я уже выздоровела, мы все вместе провели сумасшедшую ночь, она давила стаканы голыми руками и, обливаясь при этом кровью, заявляла, что покончит с собой, настолько она любила и ненавидела Сартра. Кроме того, мы наследующий день должны были уехать. Лежа в постели, я, предварительно прописав ей изрядную дозу гарденала, держала ее за руку, чтобы она часом не выпрыгнула из окошка. Должна сказать, что она очень мила и соблазнительна, она приедет в Париж, Сартр поговаривает о том, чтобы жениться на ней. Все возможно! А что же тогда алжирка? Ладно, будущее покажет. А пока что я болела, Сартр сходил с ума, когда вдруг из Парижа нам позвонили и прислали кучу телеграмм, чтобы мы ни в коем случае не возвращались, прежде чем получим подробное письмо от наших друзей, и что это вопрос жизни и смерти. У нас уже имелись смутные представления о том, что ситуация в Париже ухудшилась и стала для нас опасной, и, следовательно, стали ждать письма, посланного через посредника в Нью-Йорке; однако оно все не приходило. Так мы застряли в этом проклятом Ресифе. У меня было такое чувство, что навсегда. В конце концов долгожданное письмо пришло, из него мы узнали то, что, вероятно, Вам известно из газет: Сартр написал смелое, вызывающее обращение в связи с процессом Жонсона, и мы опубликовали убийственный манифест, касающийся молодых людей, которые отказываются воевать в Алжире. Результат: правительство хочет засадить Сартра в тюрьму (на самом деле, оно не осмелится), а французские фашисты самым серьезным образом помышляют о его убийстве, так что ему следует как-то скрываться. Друзья советуют не возвращаться в Париж, где в аэропорту нас могли бы поджидать шпики и оасовцы{384}, а остановиться, например, в Испании, откуда нас тихонько привезут на машине. Мы согласны. Но до того нас умыкнули кубинцы… В Бразилию так трудно дозвониться или даже послать телеграмму, что кубинский консул дал себе труд проделать путь от Рио до Ресифе (2000 км), чтобы упросить нас поехать в Гавану – как же можно отказать? Пришлось снова ехать на Юг, в Рио, оттуда – к северу – до Белема, потом Каракас и Гавана! Непростое путешествие. В Каракасе нас хотели засадить в тюрьму. Сейчас мы на Кубе, в том же отеле, в котором останавливались в марте, но атмосфера изменилась. Перспектива американского вторжения пугает кубинцев, они напряжены, готовы сражаться, обозлены, и их можно понять. Без дела на этой неделе мы не сидели. Сейчас прощаюсь, потому что надо ехать на завод, обедать с рабочими, повидаться с Фиделем, а потом укладывать вещи. Мы полетим до Барселоны, где Бост с друзьями встретит нас на машине. В следующий раз напишу из Парижа, где рассчитываю найти кучу нельсоновских писем. Пишите же, зверь моего сердца. Боюсь, что без Вас улица Шельшер покажется пустой и безлюдной.
Целую Вас долгим и крепким поцелуем, как хотелось бы и вживе.
Ваша Симона
284. Париж, 5 ноября 1960 г.
Цветок улицы Шельшер,
Джакометти фотографии,
Молчаливый зверь ниоткуда.
Какое горькое разочарование при возвращении домой: вместо груды писем, рассказывающих о Вас, – ничего! Красивая книжка, газеты, прекрасные фотографии Стамбула, сногсшибательный бар, но ни одного письма. Мои-то из Бразилии Вы, по крайней мере, получили или тоже ничего? Но почему бы не написать даже и вне зависимости от этого? Серж рассказал мне о Ваших новостях: Вы были так смертельно пьяны, что пришлось Вас нести до комнаты. Не стыдно? Совсем нехорошо, стыдитесь. Потом он все расскажет подробнее, но Ваших желтых писем мне так не хватает.
Куба не показалась нам столь же радостной, как в марте. Они хорошо работают, улучшают условия жизни рабочих и крестьян, вообще всего населения, но опасаются вторжения лже-кубинцев (американские ветераны, переодетые в кубинцев, противников Кастро), отсюда тревожные настроения. Как всегда живой и симпатичный, Кастро проводил нас в аэропорт, он очень доволен своими приключениями в Гарлеме. До Испании долетели так быстро, что, когда приземлились в Мадриде, я решила, что это Азорские острова; в Мадриде не ждали ни минуты, сразу перелет в Барселону. Поджидавшие нас Бост с друзьями в подробностях рассказали о положении во Франции. Два приятных дня провели в Барселоне (мне так и не удалось найти там ни одного места, где бы кофе подавали без молока), потом, не торопясь, отправились в Париж. Нет никаких причин так уж опасаться правительства, так как инкриминируемый нам манифест подписал 121 человек, всех не посадишь. Полицейские очень вежливо задали нам несколько вопросов, мы предстанем перед судом, который предъявит нам обвинение, но тюрьма или процесс – навряд ли. Нет, опасность исходит от крайне правых, которые были бы счастливы убить Сартра, линчевать его, вот тут речь идет об особах, находящихся в состоянии страшного возбуждения и потому действительно опасных, так что из осторожности Сартр старается не появляться на публике и дома не ночует.
На улице Шельшер все безупречно, но удивительно пустынно, чего-то, а возможно, кого-то страшно не хватает. Сообщу Вам сведения обо всем и обо всех, когда Вы этого заслужите, то есть в обмен на известия о Вас. И так уже это письмо слишком длинное для зверя, который не пишет. Тем не менее целую Вас в хандре, но с любовью.
Ваша Симона
285. 16 ноября 1960 г.
Бездомное и кровожадное животное. Вы не заслуживаете длинного письма, а я таковых написала шесть штук, получив взамен лишь коротенькую писульку, то есть, считай, ничего. Ольга показала мне одно из Ваших писем, и я констатировала Ваши успехи в остроумии: можете, когда стараетесь. Но со мной стараться быть остроумным не надо, просто расскажите мне чистую и голую правду, неостроумную. Она мне гораздо важнее, потому что, вообразите, Вы меня интересуете. Со своей стороны, обещаю тоже не остроумничать (хоть это будет и нелегко), и, следовательно, нам нет нужды соперничать; а если вдруг мне случится против воли блеснуть умом, не пытайтесь со мной равняться, хорошо?
Расскажите о Вашей жизни, о друзьях, о моей врагине, она хотя бы оценила красную рубашку и шарф? Как поживает Стаде и все Ваше окружение? Да, забыла, спасибо Вам большое за стихи, которые я нашла на своем письменном столе, я действительно от них в восторге. Вам надо бы публиковать стихи, в этом жанре Вы больше всего преуспели, и я не шучу. Спасибо и за фотографии. Решительно Вы Джакометти камеры – нет четкой границы между реальностью и жизнью духа, некоторые снимки чудесны.
Я веду странную жизнь. Все наши друзья решили, что Сартр, живя у себя дома, подвергается опасности, не со стороны официальных властей, а со стороны истерических ультра, которые мечтают пристукнуть его, а заодно и меня, живущую на улице Шельшер. Поэтому они обратились с просьбой к одному человеку, которого мы не знаем, уступить нам на время свою квартиру (куда он сам делся, неизвестно), большую квартиру в роскошном квартале, где у нас у обоих по огромной комнате и есть еще гостиная, рассчитанная на бесчисленное количество людей. Весь день мы сидим здесь. Поскольку Сартру запрещены кафе и рестораны, я готовлю дома: ветчина, сосиски, консервы, вот и все меню, если только не приходит Бост или кто-то из друзей и не готовят настоящий обед. Хожу на рынок только с Бостом… Слушаю по радио музыку и все время задаю себе вопрос: о чем же следующая книга? Возможно, это будет последняя часть автобиографии, то есть продолжение того замысла, который возник, когда Вы были здесь, а я ходила в Национальную библиотеку и работала дома. Однако с момента моего возвращения я засомневалась и все чаще думала о романе. Теперь решение принято окончательно: буду писать третью и последнюю часть своих мемуаров. Вторая только что вышла из печати под названием «Сила зрелости», и я ею довольна. Еще до появления книги в магазинах Галлимар заключил контракты на 45 000 экземпляров, и еще 25 000 проданы в первую же неделю. Рецензии положительные, и я надеюсь дотянуть до 200 000, что влечет за собой довольно значительную сумму, которой хватит на ближайшие годы, так что в Чикаго смогу себе позволить проигрыш на скачках. Серж обожает ходить с Вами на скачки! Он все рассказал: и как Вы выиграли 50 долларов, и как тут же все и спустили. Когда я слышу рассказы о Вас, у меня немедленно появляется желание вернуться в Чикаго. Дело происходило во время симпатичного ужина у Моники, где были Гойтисоло и Сартр и где подавали паэллу, поедая которую мы говорили об Испании, Барселоне, политической ситуации… Нам грозило судебное преследование за посягательство на государственную безопасность, но в день слушания дела судья объявил, что Сартр болен, и, похоже, он заболел на самом деле, и две недели должен лежать. Как бы то ни было, вина наша до сих пор не доказана, и пресса не перестает над этим потешаться. Кое-кто считает, что мы настойчиво пристаем к судье, требуя, чтобы он признал нас виновными, более того, чтобы он нас арестовал, а он якобы в отчаянии говорит, что у него жена, дети, что мы не можем так с ним поступать. Такая вот забавная комедия. Будем ждать продолжения, вероятно, что-то изменится и в Алжире, и в Париже.
Рыжая бразильянка пишет симпатичные письма, но в результате Сартр жениться на ней не намерен. Поскольку все его женщины взяли себе новых любовников, это несколько облегчает его положение, относительно, конечно, но тем не менее. Что касается Ольги, то у нее любовника нет, поэтому для Боста ситуация остается прежней. Я говорила Вам о Натали? Право, она создает себе довольно нелепую жизнь. Хотела завести себе еще одного ребенка, но он умер при родах из-за возникших у нее судорог, и теперь она считает себя виновной в его смерти. Кроме того, у нее возникли осложнения – воспаление мочевого пузыря, и с ней все довольно плохо. Новости эти сообщил Орест.
Да, я получаю ежемесячно журнал мистера Стоуна, так же, как и «Нэйшн», которую решила больше не отсылать Вам обратно. Вот Вам, бессовестное животное, настоящее письмо с настоящими новостями; пожалуйста, напишите быстро и длинно. Не забывайте, что люблю Вас, как всегда любила, и, кажется, буду любить вечно. Любовь, любовь, любовь, любовь от
Вашей Симоны
286. Декабрь 1960 г.
О, возлюбленный зверь Альмерии, прекраснейший цветок Стамбула. Я снова водворилась на улице Шельшер и с глубоким чувством снова осознаю себя в качестве непревзойденной квартирной хозяйки. Какое же счастье оказаться жильцом у такой прекрасной хозяйки! В Париже страшно холодно, но довольно приятно, и настроение у меня отличное, поскольку книга моя идет очень, очень хорошо (130 000 за месяц), и денежки рекой текут.
Все упорствуют в своих грехах. Бост ругается с Ольгой, а она ругается с Бостом (вчера он даже хлопнул дверью и покинул супружеский очаг, но держу пари, что скоро вернется). Женевьева со своим дантистом не ругается, скорее всего, они поженятся, таково общее мнение. Одетта ругается с сыном, который днями и ночами пропадает на улице, и никому не ведомо, чем занимается. Ванда грызет саму себя – худший вариант; несколько дней назад она буквально истекала кровью, кромсая здоровенным кухонным ножом мою книгу (не знаю, почему, но внезапно она впала в состояние острой ненависти ко мне), она случайно или нарочно поранила себе руки. И всех этих ссорящихся людей я собираю у себя на Рождество, мы будем есть и пить в том самом месте, где Вы проявили себя столь безответственным постояльцем.
