Текст книги "Трансатлантический роман. Письма к Нельсону Олгрену. 1947-1964"
Автор книги: Симона де Бовуар
сообщить о нарушении
Текущая страница: 3 (всего у книги 49 страниц)
17. Вторник, 24 июня 1947 г.
Нельсон, любовь моя, я влюбилась в Ваше имя, видя его в Вашем написании в конце дорогих мне писем, и решила им воспользоваться. Да, очень красивое имя. Вполне подходящее для такого красивого человека. Оно Вам идет. Впрочем, достаточно и того, что оно Ваше. Я не собираюсь ничего изымать из Вашей особы, беру все, что есть.
Итак, любимый мой Нельсон, узнайте, что деревня прекрасна сегодня вечером. Тиха, задумчива, тепла. Не умею выразить это английскими словами. В некотором смысле писать по-английски полезно для меня: никакой скверной литературы, никакой литературщины вообще мне не позволено. Остается сказать лишь то, что есть сказать, и как можно более прямо и неприкрыто: деревня тиха, задумчива, тепла, она прекрасна. После ужина я долго сидела в саду, глядя, как небо теряет свои голубые и розовые оттенки, как кусочек луны сияет над крышей, и радуясь, что, будучи человеческим существом, обладаю двумя глазами и сердцем. Как победно цветут розы! Я не очень-то люблю цветы, люблю только те, которые Вы мне покупаете (и тогда поедаю их с большим аппетитом), но эти розы меня просто поражают. Как странно, что они, такие прекрасные, остаются никем не подаренными, такой же абсурд, как подарок без дарителя. Кто-нибудь вспомнит, разумеется, о Боге, но на самом деле таких подарков никакие боги не сделают. И вишни мне тоже по душе. Вдоль железной дороги – от Сен-Реми до Парижа – высажены вишневые деревья, осыпанные красными плодами, привычная с детства и традиционная картинка, и тем не менее новая, новая с наступлением каждого лета, как моя любовь к Вам обновляется всякий день.
А теперь, после цветов и вишен, темы исключительной и высокоморальной, благопристойной и банальной, поговорим о педиках и гомиках. Вчера вечером я отправилась в один ночной клуб, весьма занятный; на сей раз это был не погреб, а, напротив, чердак: спокойная мещанская публика, уродливая, глупая, оркестр – хуже не бывает. Но с удивительной программой: достаточно красивые и юные молодые люди, переодетые женщинами, накрашенные, с длинными волнистыми волосами. Вам, без сомнения, такое знакомо. Некоторые из них вправду женщины, да и только: крупные, но красивые и грациозные. Удивителен же был характер сценок, которые они исполняли, – обескураживающая смесь непристойности и поэзии. Поэтичности не специально заданной, истинной. К примеру, играли они историю Адама и Евы. Один тип изображал древо Познания – в точности дерево Чарли из ленты «Чарли-солдат»{36}, если Вы припоминаете. И был длинный змей, совершенно обнаженный – ничего, кроме большого черного хвоста, и была гнуснейшая Ева (само собой разумеется, что к женщине они питают отвращение), и смешной маленький Адам, и изумительный человек-яблоко; все они исполняли замечательные небольшие танцы. Были затем и другие сценки, но эта была самой лучшей. Я сидела с друзьями в клубе до 3 часов утра, попивая скверный бурбон и глядя во все глаза.
Продолжаю работать над своей книжкой об Америке. Сначала излагаю все, что чувствую, потом произведу отбор. Уже описала три первых недели, теперь перехожу к моему приезду в Чикаго. Очень трудный кусок. Не знаю пока, как я хочу рассказать о нашей первой встрече. Ясно, что я не собираюсь ничего говорить о нас с Вами, да разве знаю я что-нибудь о Чикаго, что шло бы не от Вас? Да, я должна найти способ сказать правду, не говоря ее; в конце концов это и есть литература: искусные выдумки, втайне говорящие правду.
У меня есть план месячного путешествия по Швеции в августе. Известно ли Вам хоть что-то об этой стране, Вам, шведу наполовину? Испытываете ли Вы к ней хоть какое-то чувство? Там перевели одну из моих книг, поэтому есть некая сумма денег. Вы ведь не читаете и по-шведски, не так ли?
Совершенно без сил, оттого что легла так поздно прошлой ночью. Лежу в кровати, собираюсь поспать. Еще одно или два слова. То, о чем я пишу, мне безразлично, удовольствие приносит сам факт письма к Вам. Словно я Вас целую, что-то физическое – пишу и как будто я обнимаю Вас, ощущаю любовь к Вам через пальцы, которые пишут, и так прекрасно чувствовать любовь в каждой живой частице своего тела, не только в голове. Конечно, писать не так приятно, как целоваться, на самом деле это занятие немножко черствое, одинокое и печальное, и все же лучше, чем ничего, выбирать ведь не приходится. Итак, пишу неизвестно что, как видите, всякие глупости, только чтобы не сказать до свидания. Сегодня утром целый час провела с одной молодой американкой, с которой познакомилась накануне ночью. Сидели на террасе «Флоры», болтали. Она недурна, но до чего глупа, чудовищно глупа. Однако я с удовольствием говорила по-английски. Вначале оробев, но постепенно слова сделались мне послушны. Из своего окна или из сада я вижу, как каждый час медленно садятся или гордо взлетают в аэропорту по соседству самолеты. И всякий раз я думаю о Вас. Во многих других обстоятельствах тоже, равно как и вне обстоятельств вообще. Вы живете со мной денно и нощно.
Теперь Вы придете ночевать со мной. До свиданья, до свиданья, я очень устала. Не хотите прощаться, так явитесь мне в сновидениях. Надеюсь, что это все же произойдет, хотя никогда не бывало прежде по причине нелюбезного Вашего отказа.
Целую Вас на бумаге, а погаснут все огни, я закрою глаза, и губы мои вспомнят вкус Ваших поцелуев, и я представлю себе Ваши руки, обнимающие меня, и с этим надеюсь уснуть.
Ваша Симона.
Мне понравилось Ваше название – «Квартеронка и торговец», хорошо звучит.
Среда
Возлюбленный Нельсон, пришло толстое желтое письмо с фотокарточками. Как они мне нравятся! Очень хороша та, где мы вдвоем, у Вас прекрасное лицо настоящего «аборигена». Как это возможно, чтобы мое письмо Вас смутило? Ведь в них всегда столько любви. Дорогой мой, что бы я ни делала, работаю я или выпиваю, нахожусь ли в одиночестве или в компании других людей, Вы всегда в моем сердце и должны это знать. Начинаю уже разрабатывать планы Америки-с-Вами, мы будем счастливы. Отправлю это письмо сегодня вечером, до свидания. Люблю Вас, безумец Вы мой.
Ночь
Я немного рассердилась на Вас за то, что письмо мое причинило Вам неудобство; слишком глупо, даже для такого сумасшедшего, как Вы, почувствовать себя не в своей тарелке из-за писем, полных самой глубокой любви. Нельсон, милый, просто невыносимо думать, что из-за меня Вы можете расстраиваться, но если это происходит, прежде всего не скрывайте этого от меня, давайте никогда не лгать друг другу, попытаемся всегда говорить правду. Плакать Вы меня не заставили, все равно я чувствовала Вашу любовь ко мне.
18. Суббота утро, 28 июня 1947 г.
Нельсон, любовь моя. В Париже, где я осталась на два дня, было ужасно, такой жары здесь не было с 1900 года. Я подумала о Чикаго, должно быть, в знойные дни на авеню Вабансия жизнь нелегка. Здесь она просто убийственна, как выражаетесь вы в Америке. Писание или какое-либо другое дело требует огромных усилий. Ужинала с Безобразной женщиной. Мы пошли в дивный старый ресторан Пале-Руаяль, пили шампанское. Почему мы вечно с ней пьем шампанское? Не знаю. Там ужинал также Жан Кокто (шестидесятилетний знаменитый французский поэт, педераст) в компании трех молодых гомосексуалистов, довольно красивых. Мы некоторое время вели общий разговор, Кокто показал себя весьма дружелюбным и очень остроумным. Принимая во внимание, что Безобразная женщина, если вообще причастна к сексу, то представляет скорее лесбиянок, я одна была в этом сообществе нормальной, испытывая по этому поводу злорадство. Поведение этих гомосексуалистов всегда меня смешит: сколько усилий, чтобы казаться мужественными, матерыми, а вместе с тем женственными. Они в друзьях с Безобразной женщиной, и я считаю, что делаю доброе дело, когда помогаю ее писательским опытам. При помощи своих книг она обретает друзей. Сейчас она уже не так несчастна, как прежде. Безусловно, что из всех, кого я знаю, она – самая интересная женщина, и мы провели прекрасный вечер.
До того, после полудня, имели место грандиозные празднества у Галлимара с соответствующим случаю буфетом. Вручали премию в 100 000 франков, присуждаемую молодым, она досталась поэту-гомосексуалисту, о котором я Вам рассказывала{37}, подкидышу, ставшему вором и автором прекрасных и непристойных произведений. Сегодня его фотография во всех газетах, и это в тот самый момент, когда его любовнику назначено отбывать тюремный срок в восемнадцать месяцев за кражу серебряных ложечек в дорогом отеле. Он рад деньгам, но не рад фотографиям в газете. Потом все там же у Галлимара был дан коктейль в честь Стейнбека{38}, но я не стала с ним здороваться, особенно в такой толпе, и не пошла. В настоящий момент в Париже просто уйма американцев, почему же не Вы, любимый мой?
За эти два дня я повидала очень старых своих друзей, с которыми не виделась почти двадцать лет, прежде всего, одну очаровательную Старую даму{39}, которая потрясла мое воображение, когда я была маленькой, а ей было 40 лет: тогда мне казалось чем-то чудесным и волнующим быть сорокалетней женщиной; ну так теперь, когда этот возраст случился и со мной, он оказался не лучше и не хуже любого другого возраста. Ей сейчас 60, она больше не производит на меня никакого впечатления, но я страшно ее люблю. С нею была молодая супружеская пара, наши общие друзья{40}. Жена приходила в себя после того, как проглотила булавку! Несколько дней назад она ехала в машине, и во рту у нее была булавка, машину тряхнуло, и она проглотила эту булавку, да еще большую! Ее отвезли в больницу, и она пробыла там четыре дня. При помощи рентгеновских лучей за булавкой постоянно наблюдали, когда она оставалась в желудке, а потом медленно спускалась в кишечник. Наконец вышла. Меня бы булавка в желудке полностью терроризировала, а ей хоть бы что. С нею все время случаются подобные приключения, что подвергает постоянным испытаниям ее бедного мужа.
Ну вот, сейчас собираюсь возобновить свою работу. Надо писать книгу про женщин, так как обещала отрывок из нее одному нью-йоркскому журналу. Они уже заплатили мне 250 долларов и заплатят еще 250, когда статья выйдет. Эти деньги я оставляю в Нью-Йорке, мой дорогой, они дадут нам возможность пожить в Новом Орлеане. Писать – значит строить наше путешествие, наше счастье, нашу любовь. Достаточно мощный стимулятор. До свидания, мой любимый. Надеюсь, в этом письме не окажется никакого вредоносного для Вас яда, ничего, кроме бумаги, чернил и любви. Не думаю, что оно могло бы хоть как-то Вам повредить, и все равно боюсь. Нельсон, любовь моя, я хотела бы, чтобы никогда Вы из-за меня не расстраивались. Вам может меня недоставать, Вы можете сокрушаться, что находитесь вдали от меня, – мне тоже Вас недостает и я тоже сокрушаюсь, но это не тягость. Желаю, чтобы моя любовь обволокла Вас так нежно и тепло, чтобы Вы почувствовали, как удобно Вы в ней расположились. Люблю Вас очень крепко, в Чикаго я не думала, что буду так сильно любить Вас этим обжигающим французским летом. Целую Вас.
Ваша Симона
19. Среда, 2 июля 1947 г.
Нельсон, любовь моя. Какое хорошее письмо Вы мне прислали; хочется плакать от нежности, что я и сделала, уронив слезу на белый цветок. Люблю Вас. Счастлива, когда Вы говорите, что эта любовь добрая, поскольку сама была в этом уверена, Вы ведь знаете. Во-первых, хорошо, что письмо длинное; когда они длинные, я могу читать их целую неделю, пока не выучу наизусть, а в конце недели придет следующее письмо. И потом, пришло быстро, оно субботнее, а я получила его вчера, совсем живое и свеженькое. Более того, Вы говорите со мной не торопясь, спокойно и дружески, будто мы сидим в квартире на Вабансии, попивая «Южный конфорт»{41}, или лежим на двойной кровати в Нью-Йорке, неторопливо беседуя, чувствуя, как мы близки. Знаете, вначале я боялась, что мы все больше будем отдаляться друг от друга: в своих первых письмах Вы были настороже, они мало что говорили; точно так, как в наш первый день Вы притворялись очень занятым, помалкивали и беспрерывно ускользали. А теперь я чувствую, как Вы все ближе ко мне. А Вы тоже? Я так рада, что Вы немного рассказали о себе, для меня это страшно важно. Я о многом хотела бы узнать. Во-первых, почему Вы всегда стараетесь держать дистанцию между собой и другими людьми? Меня это интересует и интригует. Я лучше бы смогла Вас понять, если бы мне были известны причины. Далее, каким образом разочаровала Вас КП?{42} Я не тороплю с ответом, но очень хотелось бы, чтобы при случае Вы могли мне это объяснить.
Мой дорогой, я горда мыслью, что заставляю и Вас так гордиться Вашими нервами и Вашими мозгами, как если бы «Вы носили шелковое белье»! Стало быть, пора покупать сигары, если есть желание!
Единственное, что не приносит мне ни счастья, ни гордости, так это наш урок французского. Вы все сделали неправильно, да и сделали только половину. Когда Вы пишете по-французски, я ничего не понимаю. Никак не могу назвать Вас хорошим учеником. И все же завтра пошлю Вам две свои книжки в надежде, что в будущем Вы сможете их прочесть.
Милый, Вы пишете, что вначале не знали, с кем имеете дело. Я тоже, никогда даже имени Вашего не слыхала, вот что самое странное в нашей истории. Конечно, покидая Чикаго в первый раз, я знала, что меня к Вам тянет, но ни малейшего представления о том, кто Вы такой. Я приехала в Чикаго, измученная дискуссиями, доведенная до крайности той абстрактной жизнью, которую пришлось вести в Нью-Йорке, и в надежде ощутить себя наконец женщиной в глазах настоящего мужчины. Я чувствовала, что как раз в Ваших глазах я и была женщиной, и это мне нравилось, потому что мне нравились Вы. Но как события могли развиваться дальше? Будет ли меня так же тянуть к Вам, как при первой встрече? Поэтому-то я и захотела снять номер в гостинице. А после, в течение дня Вы мне все больше начинали нравиться, поцеловали меня, и я была счастлива остаться ночевать у Вас на Вабансии. И лишь на следующий день я действительно стала к Вам относиться всерьез; сначала было хорошо в постели, а потом просто я полюбила Вас. Сейчас мне кажется, что я знаю Вас страшно долго, что мы были друзьями всю жизнь, какой бы недавней ни была наша любовь. Милый мой, ночью и днем я чувствую себя под покровом Вашей любви, она оберегает меня от всякого зла; когда жарко, освежает, когда дует холодный ветер, согревает; пока Вы меня любите, я не состарюсь и не умру. Стоит мне лишь представить себе, как Ваши руки обнимают меня, и я чувствую тот самый толчок в животе, о котором Вы говорите и от которого неможется всему телу.
Четверг
Со времени последнего письма я вела необычайно спокойную жизнь: ни тебе погребков, ни party, ни интеллектуальных изысков. На исходе дня, сжигающего тебя до агонии, ни работа, ни любовь, ни счастье не имеют больше никакого смысла. И вдруг в небе возникла огромная черная туча, и странные фантасмагорические образы поплыли в приглушенном свете дня, а вскоре уже нельзя было видеть ни неба, ни пейзажа – лишь мотающееся под ветром вишневое дерево, а дождь так и хлещет и небо трещит. Многие деревья рухнули, погибли цветы – настоящее поле битвы. Никогда в жизни не видела подобной бури, даже в Греции, в Дельфах, куда доходят отголоски бурь мифологических и инфернальных, даже в Новом Орлеане, где земля и небо, казалось, обезумели.
Но после, какой покой! Друзья зашли поужинать, и мы провели вместе долгий вечер: была женщина с булавкой, ее муж, Старая дама, которую я так люблю, и Сартр. Я нервничала, это буря привела меня в такое состояние. Поэтому много пила, а когда я много пью, мой дорогой, то теряю всякий здравый смысл; как только друзья ушли, я сама сделалась бурей, и бедный Сартр извелся, пока я пророчествовала о жизни и смерти и все такое прочее – глупость страшная. Когда я пьяна, все представляется мне трагическим, патетическим, устрашающим – необычайно важным и вместе с тем незначительным, поскольку все кончается смертью; я готова была биться головой о стену. Не сделала этого, но долго бредила в ночи, разгуливая по мирным деревенским тропинкам, и приняла решение больше никогда не пить.
Знаете, жизнь для меня – не то, что само собой разумеется, хотя я всегда была очень счастлива, – наверное потому, что я так хочу быть счастливой. Я страстно люблю жить, гоню от себя самую мысль о неотвратимости смерти. Живу с ужасной жадностью, все хочу взять от жизни, хочу быть женщиной, но также и мужчиной, иметь много друзей, но не нарушать своего одиночества, работать до изнеможения, писать хорошие книги и в то же время путешествовать, развлекаться, проявлять щедрость, но оставаться эгоисткой… Видите, как нелегко получить все, что я хочу. Короче говоря, когда мне это не удается, я прихожу в бешенство…
Итак, после грозы я снова обрела спокойствие, написала текст о женщинах, чтобы заработать доллары и Новый Орлеан для нас обоих. Во вторник вернулась в Париж. Повидала там свою еврейскую подругу, о которой упоминала в разговоре с Вами, некогда блестящую студентку, но, правда, по большой любви вышедшую замуж за арийца. Четыре года она вынуждена была скрываться, и теперь в ней не осталось ничего блестящего – глубоко несчастная женщина. Она ко мне очень привязана, а я к ней не слишком. У меня есть еще одна подруга, русская{43}, у нее туберкулез, и она тоже ко мне привязана. Грустно сознаваться, но я не так уж дорожу этими подругами. То ли они слишком молоды, то ли слишком психопатки. Не знаю, по сути, единственная женщина, которую я ценю и уважаю, это Старая дама, о которой я писала. Для других я представляю собой нечто вроде матери или старшей сестры, притом, что у меня вовсе нет ощущения, что они мои дочери. Я и не желаю никаких дочерей. Ах, нет, я забыла, у меня есть дочка, которую я очень люблю, это еще одна русская, вышедшая замуж в Лос-Анджелес, вместе с которой я путешествовала в этом году{44}. Она действительно имеет значение для меня. Я Вам расскажу о ней в следующий раз. Не могу писать часами, так как завалена работой.
Поскольку Сартр уехал из Парижа на целую неделю, я тоже решила отправиться к морю, поплавать, походить и поразвлечься, поеду на Корсику. Завтра лечу в Аяччо. Я там была однажды десять лет назад с женщиной с булавкой, ее мужем и сестрой; мы спали в палатке и кашеварили на свежем воздухе. Это дивный край. Уже давно мечтала туда вернуться, но до сих пор было очень трудно забронировать место на пароходе или в самолете. Я в восторге. Надеюсь, что не сгорю в полете; если что, узнаете из газет. Не удивляйтесь, если на этой неделе не будете получать моих писем с прежней регулярностью, думаю, что с Корсики они идут дольше. Хотя писать обязуюсь постоянно.
Милый, час назад отправила книги (авиапочтой). Пожалуйста, начните с «Чужой крови». Мой дорогой, мне так хотелось бы, чтобы мои письма приносили Вам столько же счастья, сколько мне приносят Ваши. Почувствуйте, что я рядом с Вами, как я чувствую Вас рядом с собой. Если мы не видим друг друга, то только потому, что свет погашен, но я могла бы касаться Вас рукой, могла бы Вас целовать, и я делаю это, милый мой возлюбленный.
Ваша Симона
20. Вторник, 8 июля 1947 г.
Мой Нельсон. Впервые нарушаю собственное правило отправлять Вам письма два раза в неделю. На Корсике это кажется таким бессмысленным! Возможно, это письмо придет позже того, что я напишу из Парижа. Но чувствую себя не в своей тарелке, если Вам не пишу. Всякий час испытываю желание рассказать, что делаю, что вижу. Поэтому попытаю счастья с помощью корсиканских автобусов и самолета из Аяччо.
Край этот невыразимо прекрасен, как и в моих воспоминаниях. Дикий, пустынный, синее море, высокие горы, цвета яркие и глубокие, а более всего восхищает меня запах маки, запах сухих трав, английского названия которых я не знаю; с этим запахом я просыпаюсь у себя в комнате, где он чувствуется столь же явственно, как и на улице. Двенадцать лет назад, когда я плыла на пароходе, я ощутила его уже в море, издалека, а в пятницу, сходя с самолета, узнала вновь. Жизнь здесь суровая: почти нечего есть, почти никакого транспорта, пустынные тропинки, на которых легко можно заблудиться. Расскажу Вам потом, как заблудилась в горах. За три дня я стала такой страшненькой, что Вам бы очень не понравилась: красное от солнца лицо, волосы – без следа былой прически (от морской воды), ноги расцарапаны ветками и колючками, на мне старое платье и потрепанная обувь.
Однако давайте все по порядку. Сначала на аэровокзале в Париже (7 часов утра) со мной случился приступ дикой ярости, потому что они забыли включить меня в список пассажиров, хотя я забронировала себе место за неделю до вылета. Они порекомендовали мне поехать прямо в аэропорт, в Бурже, чтобы там решить все на месте. В аэропорту говорят: можно отправиться в Марсель через Лион, но без всяких гарантий. Начало путешествия, стало быть, было отравлено гневом и беспокойством. В конце концов мне удалось добраться до Марселя, а оттуда – до Аяччо. Зато какой восторг лететь над морем и приземлиться на гористом берегу! Было 14 часов. В каком-то жалком ресторанчике я ела омара, на Корсике повсюду подают омаров, но все блюда готовятся здесь на жутком оливковом масле с привкусом ила, что крайне неприятно. Отведав этих илистых блюд, я отнесла свой рюкзак в «Гранд-отель», место, некогда элегантное, а ныне пребывающее в абсолютном запустении. Мне оно таким и нравится. При нем пыльный сад из пальм и цветов, а внутри все разваливается на куски. Из моего окна видно, как далеко простирается море и берег, и, по мне, это замечательно. Я выкупалась на прелестном песчаном пляже. Весь этот пляж и море принадлежат мне, ибо в настоящее время нет никаких туристов в этой бедной стране. Какая жалость, что я не умею плавать: в детстве мы никогда не ездили к морю, я научилась держаться на воде лишь лет десять тому назад, именно держаться, не передвигаясь. Тем не менее все равно получила удовольствие. Вернувшись в Аяччо, бродила по узеньким улочкам и по крохотному порту. Вам бы понравился этот город: он напоминает Марсель в миниатюре, во-обще-то, просто деревня. В горячих сумерках молодые люди виртуозно играли в шары, другие бесцельно слонялись по площади у моря, их голоса мягко шелестели. И это было так приятно, так весело, особенно, когда вспомнишь о жестких и сухих американских улицах, где всякий непременно спешит куда-то по делам.
На следующий день пошла купаться с утра. И было еще лучше. После обеда мне захотелось прогуляться в горы, за 30 миль от Аяччо. Я знала, туда ходит маленький автобус, отправляющийся в 15 часов, но знали бы Вы, что это за автобус! На него рассчитывало вдвое больше людей, чем он мог вместить. Мы ждали и ждали до четырех, когда прибыл другой автобус, и все к нему кинулись. Загрузили багаж и выехали лишь около пяти. По дороге шофер то и дело останавливался – выпить рюмочку пастиса, поболтать с друзьями. Короче говоря, дорога заняла два часа. Любой средний американец был бы сражен подобным обстоятельством насмерть, только местные молодые безумцы были от этого в восторге, и я тоже. В деревушке – очень симпатичная, в горах – я нашла стол и дом. Рано легла, в шесть утра была уже на ногах, так как собиралась предпринять длинное путешествие в горы. Маршрут был обозначен на моей карте и в «Голубом путеводителе», кроме того, я опросила нескольких крестьян, которые объяснили мне, по каким именно тропинкам следует идти, – по их словам, это очень легко. Выпила чашку кофе с молоком, съела кусок жесткого корсиканского хлеба с не-прокопченной ветчиной и пустилась в путь через леса и камни. Первые два часа прошли восхитительно, пока не добралась до деревянного моста через ручей, а дальше – никаких тропинок. К счастью, рядом оказался дом, а возле него мужчина косил траву. Он-то мне и объяснил дорогу, я вернулась к мосту, нашла тропинку, довольно долго шла по ней, пока не поняла, что она не та, что мне нужна, пошла подругой тропинке – тоже не та. Изрядно уставшая, с пустым желудком, я рухнула и заснула где-то в 13 часов, не имея представления, что мне делать дальше. Повернуть назад, не может быть и речи, какой стыд, это нарушило бы все мои планы. Я вернулась к тому самому дому, карабкаясь по крутому холму, – ни души, просто беда. В последнюю минуту хозяин появился. У него не оказалось никакой еды для меня, но он дал мне напиться и был так любезен, что сопровождал меня примерно с полчаса по лесу, чтобы показать эту чертову тропинку, которая на самом деле не имела ничего общего с той, по которой я пошла вначале и которую непосвященный совершенно не в состоянии обнаружить. Проводник мой отказался взять какие бы то ни было деньги, корсиканские крестьяне невероятно приветливы, несмотря на свою крайнюю бедность, а возможно, именно по этой причине. Я вскарабкалась на вершину, пейзаж восхитительный, и снова никакой дороги, чтобы спуститься, и какое-то время я продиралась сквозь чащу и камни, настоящее приключение, только немножко тревожно. Через два часа пути я вышла к деревне, вовсе не к той, к которой рассчитывала выйти; впрочем, в данной ситуации мне это было уже безразлично, хотелось найти хоть какую-то крышу над головой и еду. Нашлась и крыша, и что поесть, но я так вымоталась, что была даже не в состоянии Вам написать, хотя хотелось. Знаете, я шла с 7 часов до 19 с остановкой лишь на два часа и с постоянной тревогой, что заблудилась, руки мои дрожали, ноги болели. Вчера уже и речи быть не могло, чтобы продолжать идти. Снова поднявшись в 6 утра, я села в автобус и доехала до Бонифачо, где и нахожусь. Прекрасная прогулка. На огромной скале, нависающей над морем, громоздятся старые-старые, поблекшие от времени домики, отсюда видна расположенная в нескольких милях Сардиния. На маленькой площади пила пастис вместе с местными юнцами, которые там собираются. Омар на обед, омар на ужин, правда, и кое-какая другая рыба. Проснулась в десять, сейчас почти полдень, собираюсь уезжать. В пятницу я в Аяччо, в субботу – в Париже. Оттуда снова Вам напишу. Там, должно быть, ждет меня Ваше письмо.
Дорогой мой, если бы знали, как я ненавижу писать, особенно во время путешествий, да еще после долгих прогулок, когда я падаю от усталости, Вы бы поняли, что это письмо – самое любящее из всех полученных от меня. Ведь именно сейчас мне особенно ненавистно писание. Не люблю сидеть взаперти, в угрюмом обеденном зале, в то время как можно было бы бродить по маленьким солнечным улицам да любоваться морем. Но все-таки пишу и остаюсь взаперти, потому что всему на свете предпочитаю беседу с Вами. Теперь до свидания. Приедете ли когда-нибудь со мной на Корсику потеряться в здешних лесах? До свидания, мой Нельсон, мой возлюбленный. Думаю о Вас день и ночь, куда бы я ни шла, Вы повсюду со мной. Мы не расстанемся никогда.
Ваша Симона.
Будущей весной надо бы после Нового Орлеана побыть какое-то время во Флориде, где-нибудь в крохотной деревне. Мы бы покупались вместе, и Вы научили бы меня плавать.
21. Суббота, 12 июля 1947 г.
Нельсон, любовь моя, продолжаю восхвалять Вам Корсику и говорить о том, как мне здесь понравилось. Я писала Вам из Бонифачо. Потом мне захотелось отправиться еще в один маленький порт, который называется Порто-Веккьо. Поскольку автобусы туда уходили в 4 или 5 часов утра, что, в общем-то, слишком рано, я взяла такси. Отъезд был назначен на 14 часов, и после обеда с омаром я принялась ждать. Но и после сиесты, в 16 часов, такси все еще не появлялось. Я пожаловалась по телефону, меня выслушали и сообщили, что шофер должен быть в настоящий момент в Аяччо, так как утром его видели на дороге; я была в гневе, хотя на корсиканцев и невозможно всерьез сердиться. Мой собеседник предложил, что сам отвезет меня, что и сделал. Это был еще один прекрасный вечер. На грязном постоялом дворе стены номера увешаны яркими рисунками, изображающими полуобнаженных женщин с черными или рыжими волосами, что выглядит комично в подобном месте. И оказалось, что это творчество американского солдата-художника, который родом из Чикаго (он уточнил это, подписав произведение). Хорошенькая черепашка бродит у меня в комнате по кровати. После ужина я понаблюдала коммунистический мини-митинг, который состоялся в помещении, выходящем прямо на улицу и в изобилии разукрашенном красными знаменами, огромными фотографиями Сталина и Тореза{45} и освещенном свечами (электричество в деревне отключили). Старые и молодые напряженно слушали молодую чернявую коммунистку, которая объясняла им, что такое фашизм. Я не люблю КП, но испытываю симпатию к людям, которые с таким жаром стараются узнать что-то об огромном мире, окружающем их бедный и такой прекрасный остров. На следующий день немного ходьбы по извилистым горным тропинкам, а потом большой грузовик остановился и довез меня до другой деревни. И тут начинается еще одна история, типично корсиканская. Во вторник утром я собиралась сесть в автобус; мне сказали, что отправление часов в шесть утра, я проснулась на рассвете и в шесть была на месте: никакого автобуса. Ждала, ждала, пока люди мне не сказали, что шофер накануне крепко выпил и скорее всего еще спит. В 7 часов мы отправились к нему под окна: все было закрыто, ничего не поделаешь. Часом позже один местный из молодых яростно постучал в дверь гостиницы, потом пошел и разбудил хозяина, тоже мертвецки пьяного, а тот поднял шофера. Тот, полуодетый, устремляется к автобусу, автобус устремляется по извилистым узким дорогам, все смеются до упаду, и никто не беспокоится по поводу потерянного времени. Я много ходила и разговаривала с деревенскими жителями о немецкой и итальянской оккупации, о корсиканском подполье и т. д. Так приятно под вечер оказаться в какой-нибудь жалкой маленькой гостинице, где крестьяне едят отвратительный маслянистый суп, выпить с ними красного вина, с каждым побеседовать. Много узнаешь, в этом краю люди вовсе не глупы, всем интересуются, женщины просто красавицы и кажутся счастливыми, несмотря на бедность. Прямо посреди дороги на Аяччо мы натолкнулись на целый выводок молодых куропаток; шофер тотчас же остановился, мужчины попрыгали из окон, чтобы изловить этих куропаток, а весь автобус обезумел от возбуждения. В Аяччо кто-то стрелял, снова всеобщее возбуждение, все бросились на улицу, и страшное разочарование: никого не убили. Мне нравится эта любовь к жизни, эта привычка воспламеняться по любому поводу.
