Текст книги "Трансатлантический роман. Письма к Нельсону Олгрену. 1947-1964"
Автор книги: Симона де Бовуар
сообщить о нарушении
Текущая страница: 41 (всего у книги 49 страниц)
Пришлите мне свое новое сочинение{332}, как только закончите, может быть, перевести его окажется не таким уж безнадежным делом, и мы возьмем его для «Тан модерн».
Если Вы ответите мне раньше, чем через десять дней, я получу Ваше письмо до отъезда. Сартр шлет Вам большой привет, Бост и Ольга тоже. А я целую от всего верного сердца.
Симона
252. Отель «Луна». Венеция, 21 июня 1953 г.
Дорогой мой Нельсон. Давно я Вам не писала. Потому что вот уже три недели брожу по Швейцарии и Италии, так этим занята и так от этого устала, что нет сил написать ни слова, даже и в письме. В Венеции я отдыхаю и первым делом пишу Вам. Я здесь с моим другом, и к нам присоединился Сартр, он тоже путешествует. Несколько дней мы провели вместе, совершенно потрясенные делом Розенбергов. Я думала о Вас больше, чем когда бы то ни было, зная, что Вы входите в Комитет и исход дела, безусловно, Вас потрясет, хотя вместе с тем я спрашиваю себя, действительно ли Вы питали хоть малейшую надежду, доподлинно зная реальное положение вещей в Вашей стране. У нас надежда забрезжила в последний день, когда Дуглас сумел отсрочить казнь, и казалось, что Верховный суд устыдился. А на следующий день газеты повергли всех нас в чудовищный шок. Не было никакого желания ни купаться, ни рассматривать картины, вообще что-либо делать. Мы прочли все газеты, и Сартр написал статью для парижской ежедневной газеты. В Париже казнь эта отозвалась шумно, демонстранты угрожали американскому посольству, заполнили улицы; волнения охватили и множество итальянских городов. Здесь, в Венеции, жизни поменьше, нам не терпится предпринять какие-то действия, но мы чувствуем полную свою беспомощность. И во Франции, и в Италии даже правые группировки сходятся в одном: это самая грубая ошибка Соединенных Штатов, совершенная в период холодной войны. Никто не смог бы сделать для антиамериканской пропаганды больше, чем сделали они сами, так что французские сторонники США не знают, что им теперь и делать. Галлимар печатает письма Розенбергов из тюрьмы, авторские права будут принадлежать их детям. Некоторые из писем очень трогают, особенно написанные женщиной. Расскажите мне о них побольше, если у Вас есть сведения, а также расскажите о реакции общественного мнения в Соединенных Штатах. Я уже так давно уехала из Парижа, что не получила ни «Нэйшн», ни Вашего последнего письма, отосланного в середине мая. Опубликовали ли они в результате Вашу книгу о Маккарти? Можно ли ее получить для «Т.М.»?
Рада, что Вы с таким упорством читаете «Второй пол». Известно Вам, что бедный мой переводчик скончался? От сердечного приступа. Он не мог больше жить, не переводя «Второй пол», существование потеряло для него всякий смысл, и он умер.
Все время моих странствий по дорогам Швейцарии и Италии ничего не писала, а неистово взбиралась все выше и выше, как можно выше на бедной моей машине, порою вынужденной так же мучительно спускаться все ниже, ниже и ниже. На самом деле, совершенно невозможно и работать, и путешествовать одновременно. Зато прочла весьма увлекательную книгу, которая есть у Вас в логове на Форрест, только не знаю, прочли Вы ее или нет? Это «Стена» Джона Херси. На мой взгляд, не все в ней удачно, его повествованию не хватает непосредственности, мощи, каждый из персонажей в отдельности не слишком-то убедителен, однако в целом он хорошо рассказал эту страшную, необыкновенную историю гетто, постепенно уничтоженного, вырезанного. Начала также читать «Синдикат Убийство» – о рэкете, об организованной преступности в США. Очень занятно.
Так вот, Венеция – красивый город. Когда приедете в Европу, надо обязательно увидеть этот город и сполна насладиться его магией. Милый мой, я уверена, что не сегодня-завтра Ваша жизнь вновь обретет магическое свойство и Вам не нужно будет покупать ее у человечка, о котором Вы говорите. История сенатора, который в течение двадцати четырех часов разглагольствовал, не закрывая рта, мне нравится, мне вообще все Ваши истории нравятся, расскажите еще. У меня же в запасе – ни одной истории, кругом все горы да пейзажи, по почте не пошлешь. Вчера гуляла по пляжу в Лидо, и огромное количество ракушек живо напомнило мне о некоем пляже на озере Мичиган. А чтобы помнить о разных других вещах, мне и ракушек не надо. Я тоже скучаю без Вас, Нельсон, хочу увидеть как можно скорей. Сделайте для этого что-нибудь. Как всегда, от всего моего нежного сердца
Ваша Симона
253. Вторник, 22 июля 1953 г.
Дорогой мой Нельсон. Каталась по Италии, Швейцарии и Югославии, поэтому не ответила ни на Ваше деловое, ни на Ваше дружеское письмо, вообще ни на одно: письма ждали меня в моей заброшенной комнате, где я обнаружила их только по возвращении, вчера вечером (машина моя после знакомства с югославскими дорогами уже не сияет новизной). Прежде всего, спасибо, спасибо за воспоминания, за книгу о Диккенсе, которая выглядит весьма заманчиво, за Вашу статью{333}, к которой я приступила с наслаждением и которую непременно хочу опубликовать в «Тан модерн». Завтра как настоящая деловая женщина беру в свои руки бразды правления, обещаю. Хорошая репродукция Бабушки Мозес, хороша и фотография с Вашей мамой. Не могу сказать, что выглядите Вы красавчиком, ни тем более интеллектуалом, но что-то в этом мужчине есть такое…
Пятница
Милый, снова получила сегодня утром письмо от Вас. Так вот, скучаю без Вас не слишком, но как подобает. Открою маленький секрет, только Вам: когда прочла в понедельник Ваши письма, в частности, то, в котором говорится, что иногда по утрам Вы чувствуете, как в Вас вселяется смерть, смерть, отделяющая Вас от меня пропорционально дальности расстояния, у меня сжалось сердце, не просто от сожаления, но от страшного приступа тоски. Поскольку на следующий день Ольга и Бост улетали в Рим и мы собрались на прощальную вечеринку, я слишком, слишком много выпила, и внезапно, в 2 часа ночи, услышав, как оркестр играет ту самую джазовую мелодию, которую мы с Вами слушали вместе, почувствовала удар в сердце такой силы, что просто-напросто впервые в жизни со мной случился обморок. Видите, хоть я и критикую Ваше сердце, мое собственное сердце-вертолет тоже остается неразрывно связанным с Вами. Нельсон, найдите деньги и приезжайте. Не могу думать, что больше Вас не увижу. Вы ведь хотите приехать, и Вы это сделаете, знаю. Продолжаю ждать Вас, и буду ждать до тех пор, пока Вы не приедете и мы не выпьем вместе виски. Нужно это сделать непременно. Боль в сердце я перемогу, но не стану преодолевать радость и счастье, когда Вы приземлитесь в Париже. Какая трогательная идея – посвятить мне книгу{334}. А я все еще работаю над Вашей, и эта трудная книга, самая трудная из всех мною написанных, идет к концу.
Да, с удовольствием прочту Гайсмара{335} и, возможно, его использую. «Т.М.» должны дать французам возможность узнать все лучшее, что есть в Вашей стране. Его статья о Вас мне понравилась, кое-что он в литературе понимает. Ваши суждения о Микки Спиллейне любопытны; будучи любительницей такого рода паралитературы, я уже читала его детективы, но никогда в жизни и подумать не могла, что он разделяет подобного рода религиозные убеждения! Мне очень понравился «Некто в сапогах»{336}, хотя в нем и есть недостатки. Неплохая идея переписать его заново сегодня, когда Вы стали мастером. И надеюсь, что это принесет Вам также и деньги.
Очень заинтересовало то, что Вы рассказываете о Розенбергах. Помню, как первый раз я что-то читала о них, кажется, в «Гардиэн», сидя у Вас на диване, и Вы мне рассказали о них. Думаю, Вы правы: как, в самом деле, можно доверять России? Дело Берии – весьма подозрительное. Конечно, хотелось бы надеяться на Америку, но стоит мне высказать подобную надежду, как Вы реагируете на это скорее скептически.
Путешествие мое по Югославии было очень волнующим. Страна невероятно бедная, но какая разница с югом Италии, где я была в прошлом году и где тоже столкнулась с ужасающей бедностью! В Италии свирепствует безработица, вся земля принадлежит богатым и живущим где-то далеко владельцам, и, когда сталкиваешься с подобным положением вещей, сердце наполняется отвращением и жалостью. В Югославии вообще богатых нет, все работают и надеются, здесь строят большие школы, в которых дети должны учиться до 16 лет, и чувствуется, что люди доброй воли преодолевают неподатливость земли. Преодолевают с большим трудом, потому что этот народ, преимущественно крестьяне, почти такие же невежественные и примитивные, как индейцы, должен превратиться в народ рабочих и техников. Им уже удалось построить новые города, дороги, мосты: самая маленькая дорога, любой мост – завоевание, требующее тяжких усилий. Какой контраст с роскошной Швейцарией или даже с богатой Северной Италией! Мы должны были везти с собой даже моторное масло, потому что у них нет ничего для содержания автомобиля, почти нечего есть; в результате путешествие было довольно затруднительным, да еще и жара ужасная, поэтому я выдержала лишь десять дней. Но пейзажи чудесные, некоторые города полны очарования, особенно один, мусульманский, с мечетями и женщинами, одетыми в шальвары и паранджи, а люди в этой стране изумительные. Говорили мы с ними по-немецки, хотя Германию они ненавидят, а Францию по этой причине любят.
Хочу немного побыть в Париже. Погода прекрасная, народ разъехался, надеюсь, что удастся спокойно поработать. Получила письмо от Натали, у нее как будто бы дела идут неплохо, хочет стать детским психоаналитиком! Странная идея, поскольку она просто не в состоянии понять другого человека и занята исключительно самой собой.
Голубчик, будьте уверены, что все здесь без Вас скучают, по крайней мере, два раза в год, а я и дня не могу прожить, без того чтобы не вспомнить Вас добрым словом. Я сохранила все наши сувениры, они постоянно у меня перед глазами, как Вы постоянно у меня в сердце. Между нами смерть не проляжет никогда.
Ваша Симона, верное сердце
254. 20 августа 1953 г.
Дорогой Нельсон. Давно сижу без писем с острова Паттерсон по причине забастовки почтовых служащих. И сама не могла ничего послать в течение последних десяти дней, но теперь я уже не в Париже, мы с Сартром уехали на два месяца. Сейчас находимся в Голландии, и, следовательно, теперь я могу послать письмо. Если захотите ответить (а у меня большое желание что-нибудь от Вас получить), можете писать до востребования в Трир, начиная с 28 августа, а после 9 сентября в Цюрих. Мы собираемся спуститься вниз по Рейну, пересечь Шварцвальд и доехать до Австрии. Путешествуем комфортабельно, жары нет, а времени для работы достаточно. Работать необходимо: проклятая Ваша книга не закончена, и нужно еще месяца три-четыре, чтобы довести ее до конца. А в моем случае довести до конца означает и дополнить.
Голландия похожа на сон американской домохозяйки и довольно часто напоминает мне жилые кварталы в Вашей стране. В музеях собрана превосходная живопись, а два дня назад видела выставку Ван Гога. От его последних картин исходит отчаяние, пейзажи наполнены ужасом, который испытывает человек на грани самоубийства. В многочисленных автопортретах тоже следы глубокого беспокойства – каким он себя видел, это о многом говорит! Чарующее впечатление производит также Рембрандт, не только как гениальный художник, но и как человек, личность которого проступает и в его автопортретах, и в последних картинах. Тоже оттенок отчаяния, хотя он и не безумен, как Ван Гог. Это, пожалуй, даже не отчаяние, а глубокая и светлая печаль понимания, что могут и чего не могут свершить даже самые талантливые люди, печаль перед наступающей старостью, угрозой смерти, небытием.
Но одной только живописью все не ограничивается; здесь множество восхитительных небольших городов и деревень, здесь – широкие долины, изрезанные каналами, приятное сочетание воды и земли, прямо в поле вдруг видишь корабль, а дома строятся прямо на воде. А главное, прелестные ветряные мельницы и восхитительное небо. Страна, пожалуй, слишком уж вылизанная, слишком очаровательная, слишком миленькая. Езжу повсюду в машине, верной моей машине, которая начала стареть, но, как и Вы, я привязана к старым вещам, я привязана к ней, как Вы к Вашим старым штанам, старым дырявым рубашкам, которые Вы не в состоянии выбросить, помните, мне самой и против Вашей воли пришлось утопить их в Миссисипи. Я буду очень сокрушаться, когда придет час поменять мою старую тележку на новую.
Только что прочитала потрясающую книгу, если ее переведут, не пропустите, хотя она – огромная. Книга немецкая, в некоторых своих проявлениях несимпатичная, но переполненная информацией о Германии до и во время войны. Разгром, американская оккупация, обо всем написано захватывающе. Это не роман, а документальный репортаж о том, что действительно пережил некий Эрнст фон Саломон, человек интересный, когда-то участник убийства Ратенау{337}. Он исходит из вопросов анкеты, на которую должен был ответить каждый немец по приказанию американской полиции: вопросов всего 131! Он и отвечает с исчерпывающей полнотой и, благодаря этой уловке, ему удается описать всю свою жизнь. Оригинал называется: «Die Fragebogen»{338}. Разыщите ее.
Больших новостей нет, пишу исключительно, чтобы сообщить адреса для возможных писем. Хотя забастовки во Франции создают определенные трудности, мы все равно их поддерживаем, они означают, что эти безмозглые реакционеры не могут все же делать все, как им вздумается, что трудящиеся в состоянии вести борьбу за свои права. Не сомневаюсь, что-то они в этой борьбе отвоюют. Так что вскоре у нас, возможно, будет левое правительство, аналогичное Народному фронту 36-го года. Очень надеемся.
Начало «Прогулки по дикой стороне» мне очень понравилось (мне нравится именно это название, я предпочитаю его всем другим), так же, как и многое другое, но, в общем, мне это кажется, как бы это сказать, невнятным, что ли. То есть, отдельные части не складываются в единое целое. Не хватает единства, Вы начинаете движение в одном направлении, потом меняете его, а иногда даже и не знаете, куда идете. И, кроме того, тут столько аллюзий, что от француза полностью ускользает смысл. Надо показать книжку еще кому-нибудь, например, Босту, чтобы получить беспристрастное мнение. Лично я в замешательстве. Может быть, тут слишком много пафоса, тогда как общий тон – документальный. Ладно, хватит. Скажите мне все, как обычно, и я приму это в сердце свое, как обычно. Ко мне тоже постоянно, в любое время, возвращаются воспоминания, которые мне дороги, приятны и чрезвычайно много для меня значат.
До свидания, милый мой, от всего моего нежно преданного сердца.
Ваша Симона
255. 31 декабря 1953 г.
Дорогой Нельсон.
Наши последние письма разминулись. Вы как будто рассердились на меня, и в результате я чувствую себя виноватой, за то что стала, как Вы говорите, некой иллюзией, но даже если я сегодня не так люблю переписываться, как прежде, это вовсе не означает, что иллюзорно мое сердце, ни в коем случае. Я много раз требовала, чтобы Блейку выплатили причитающиеся ему деньги, они дважды были даже высланы ему в бюро обмена, но оба раза бюро обмена вернуло их назад Галлимару. Кажется, отправить деньги из Франции так же невозможно, как добиться въездной визы для честного американца. Не прочла книги, которые Вы мне прислали, из-за отсутствия времени. Сил уже нет добить этот проклятый осточертевший мне роман, а случится это через пару месяцев.
Мы здесь радуемся самой мягкой зиме, какая когда-либо случалась во Франции. Рождество праздновали при солнце и синем небе. Я была с Сартром, Ольгой, Вандой и моим другом. Боста не было. Он у черта на куличках, в странной независимой африканской стране, где черные владеют землей, капиталом и платят безумные деньги белым поварам и слугам, – в Либерии. Слыхали когда-нибудь про эту страну? Богатые мужчины носят там в течение всего дня темные костюмы и цилиндры, хотя жара такая же адская, как в Юксмале, если не хуже. Бедные, разумеется, ходят нагишом, и тела их покрыты ужасными язвами. Полно бывших нацистов, эсэсовцев и прочих, потому что в Либерии принимают без документов. Там они зарабатывают себе на жизнь и, получив либерийский паспорт, уезжают затем в Соединенные Штаты, невинные, как голубки. Бост и один кинематографист – Чампи хотели снять там фильм, они полетели сверхскоростным самолетом, кометой. С того момента прошло две недели, а мы получили от Боста только одну телеграмму, в которой он выражает свое изумление. Его заверили, что ни в эту страну, ни из нее в другие страны письма не приходят вообще. Пришлось нам пить шампанское и виски, а также слушать пластинки без Боста.
Да, я видела кое-что в кино. Вчера, например, «Маленького беглеца» (обязательно пойдите), замечательный, очень трогательный фильм, с потрясающим актером-ребенком, не слащавым, не кокетливым, ничего такого и в помине нет, но поразительно достоверным и симпатичным. В жизнь Кони Айленда погружаешься так, как будто сам там присутствуешь. Я сразу вспомнила о жарком дне, который мы там провели, пусть и не слишком счастливом, но живом и богатом впечатлениями. Сципион зарабатывает деньги, Ко потихоньку становится идиотом, у малышки Кассуле – дружок, они вместе почти не спят, так как не любят этого, друг с другом почти не разговаривают, так как оба – молчуны, короче говоря, не знают, что им друг с другом делать. Певица вышла замуж за молодого актера, скоро будет матерью и зарабатывает безумные деньги. Так же как и Мулуджи, этот теперь владелец сказочного американского автомобиля, а жена его одевается у Диора. Увы! Мы слушали его в Бобино, поет он устаревшие, идиотские песенки, никакого удовольствия, он и вполовину не так хорош, как прежде.
Я испытала сильное потрясение, увидев в кино так хорошо снятый Нью-Йорк. Страшно даже подумать, что я никогда больше не увижу ни Нью-Йорка, ни Чикаго{339}. Однако попасть туда не представляется возможным, по крайней мере, в ближайшие годы. Что касается Вашего приезда, то я говорила с одним человеком, который знаком с влиятельными американцами, но сделать все равно никто ничего не может. Голубчик, Вы поднимаете вопрос, который я сама иногда себе со страхом задаю: что же будет, если мы снова увидимся? Это будет очень странная встреча. Думаю, что не так-то легко перейти к чисто дружеским отношениям людям, которые любили друг друга, как мы. Вы с кем-то живете. я тоже, но уверена, что нас обоих ситуация приведет в замешательство. И все же я верю, что мы друг друга не подведем и что я буду безмерно счастлива снова Вас видеть и слышать. Во всяком случае, нам нужно попытаться по возможности это устроить, нам ведь терять нечего, так как даже неудача не сможет испортить ни нашего прошлого, ни наших нынешних отношений, а выиграть мы можем много. Словом, прошу Вас, дорогой мой, не сердитесь на меня, я не иллюзия. Пишите, я так люблю Ваши письма. От всего сердца желаю Вам счастья, которого Вы заслуживаете, и ненавижу, когда Вы не чувствуете себя счастливым{340}.
Примите мои новогодние поцелуи, милый.
Ваша верная иллюзия, Ваша Симона
1954
256. 17 января 1954 г.
Бедненькая моя и бесценная американская дилемма. С момента отправления моих новогодних посланий получила от Вас сверкающую рождественскую открытку, маленькое, а следом за ним и большое письмо, а Сартр – кучу красных лезвий. Все шлют Вам по случаю начала Нового года свои самые сердечные пожелания, и я – в первую очередь. Какой же Вы шикарный тип! У Вас есть «Америка изо дня в день»{341}? В «Тайм» опубликована довольно любопытная, хотя и несправедливая рецензия. Читали? Если да, то не воспринимайте всерьез мою уродливую фотографию, помещенную в статье, в такую уродину я пока не превратилась. В доказательство пришлю Вам другую фотографию, которая будет напечатана на обложке «Гостьи» (в марте), тоже несовершенная, но все же лучше этой. Виан клянется, что «Золотая рука» переведена наполовину, что он закончит книгу в течение года. Он обещал ее Кено, а тот хочет напечатать. Здесь изменить ситуацию не в моей власти, Вы это знаете. Очень бы хотелось опубликовать отрывки в «Т.М.», но нет времени, чтобы переводить самой, поэтому жду и надеюсь. Будем надеяться и на все другое. Надеюсь, надеюсь, надеюсь, что наступивший год будет удачнее для молодых аборигенов, и для моего личного аборигена, в частности. Надеюсь, что он преодолеет свои жизненные трудности, как он того желает и как заслуживает. Надеюсь, что однажды, дорогой, мы выпьем наконец этого дефицитного виски. И будьте уверены, что тот день, когда мы его выпьем вместе, станет для меня великим днем, даже если я и не могу выразить этого словами.
Согласна, в той мере, разумеется, в какой мне дают возможность мои знания, с Вашими суждениями об американской литературе. Рассказы Трумэна Капоте ловко сработаны, но не более того. Как получилось, что Ваша рецензия на Фаррелла вышла такой снисходительной? Ведь Вы его явно недолюбливаете? Эта книга оказалась лучше других или что? Мы собираемся напечатать в «Т.М.» большую статью о Маккарти; дела у «Т.М.» вообще идут неплохо, хотя во французской литературе сегодня крайне редко появляется что-либо, достойное быть опубликованным в нашем журнале. Мать Сартра – обладательница большого телевизора, я частенько его смотрю, несмотря на посредственный уровень программ, чтобы оживить воспоминания. А что произошло с нашими маленькими друзьями – змеем и колдуньей, вообще с этим мирком? Исчезли? А со странной субботней дамочкой?
Падчерица Стефы и Фернана Херасси только что приехала в Париж, ей 19 лет, а Тито, за которого она вышла замуж в прошлом году, – 22. Я очень рада была ее увидеть. Она – американка, хотя росла при матери-француженке, он по-прежнему не имеет гражданства, что влечет за собой определенные трудности для них обоих. Стефа преподает в независимой школе в Путни, Фернан рисует, Тито хочет писать диссертацию по экзистенциализму и играет в покер. Мы разговаривали о Нью-Йорке, что вызвало у меня ностальгию. Да, на что я тоже надеюсь, так это на возвращение в эту страну, к Вам.
Ну вот. Атмосфера в Париже улучшилась. Никто больше не помышляет о неизбежной войне, люди расслабились; поскольку коммунисты ведут себя более открыто, стало возможным с ними подружиться. Сартр уже потирает себе руки в предвкушении поездки в Москву в мае, на месяц, по личному приглашению Эренбурга, что довольно забавно, если вспомнить их распри четыре или пять лет назад. Бедная моя американская дилемма! Не очень-то любезно, с моей стороны, разговаривать с Вами о чужих путешествиях! Почему Вы говорите, что в этом году все равно не смогли бы приехать. Дело в деньгах или в чем? А как с книгой, которую Вы переписываете? Вы довольны тем, как она идет?{342}
До свидания, милый. Последние Ваши письма меня опечалили, поскольку Вы сами в них печальны. Но я все равно глубоко и сильно желаю Ваших писем, даже если от них у меня сжимается сердце. Я хочу, как и прежде, оставаться копилкой Вашей сердечной боли, делить ее с Вами. Пожалуйста, пишите, как только сможете. Попытаюсь помочь Вам сохранить надежду. А сама я без устали надеюсь на новую встречу с Вами. Целую от всего сердца.
Ваша Симона
257. 15 февраля 1954 г.
Дорогой мой Нельсон. Вы по-прежнему остаетесь шикарным типом. Так мило, с Вашей стороны, писать такие длинные письма, в то время как я безмолвствую. На сей раз, однако, моему молчанию есть серьезные причины. Во-первых, я уезжала. Вернувшись неделю назад, я хотела немедленно Вам написать, но совершенно глупо заболела, ничего страшного, просто грипп, но он прямо-таки пригвоздил меня к постели, и голова не варит. Сейчас уже лучше, а тут и третье Ваше письмо подоспело, на которое хочу ответить во что бы то ни стало. Я наглоталась бензендрина, уселась за стол и начинаю писать, пусть даже и продолжить придется завтра.
Большое спасибо, голубчик. Спасибо от всего сердца за то, что говорите со мной так доверительно, так задушевно. Я догадывалась о том, что подтвердили теперь Ваши письма, это грустно. Боюсь, что ситуация тягостна также и для Аманды; честно говоря, я не одобряю Вашего отъезда в Чикаго без всяких объяснений и даже без слов прощания. Что Вы выигрываете, ведя себя таким образом? И, разумеется, это не способ разрядить сложившуюся ситуацию. Конечно, оптимальным выходом из положения была бы работа, хорошие заработки, ради того чтобы получить возможность взяться за книгу, которую Вы хотите написать и которая сделала бы Вас счастливым. Главное, на мой взгляд, чтобы работа приносила удовлетворение, а не создавала ощущения ловушки. Очень неплохо было бы также приехать в Париж, когда сможете, и пожить здесь. Но побег сам по себе – не решение проблемы, если Вы позволите мне сие нравоучительное заявление. Вы спрашиваете, не исчезла ли еще магия из моей жизни. Уже давно не говорила я о своей жизни, потому что, как Вы верно заметили, правду, особенно всю правду, говорить нелегко. Да, нам пришлось бы долго бродить по берегам Сены и других рек, чтобы рассказать друг другу все без утайки. Но я все же попытаюсь это сделать, как и Вы попытались. Так вот, магия решительно испарилась. Она была и не вернется вновь. Во-первых, или, может, во-вторых, не столь важно, по причине моего возраста, окружающий мир все больше тяготит меня, что вовсе не способствует присутствию магии. Затем, и это главное, потому что я не смогу больше любить, ибо на сей раз это совсем не та любовь, которую испытывала я к Вам. Что-то кончилось навсегда. Однажды я Вам уже объясняла: Ван Гог смог жить без уха, но прожил жизнь человека, у которого осталось лишь одно ухо. Так же и я живу без магии. Но тем не менее следует признать, что я счастлива. Определенно, хотя и слишком умиротворенно. Молодой (намного моложе меня) человек, с которым я сегодня живу, в большей степени сын, с которым я состою в кровосмесительной связи, нежели любовник. Он и любит меня как мать, требуя исключительно материнской нежности. По этой причине и смогли, должно быть, возникнуть между нами какие бы то ни было отношения, столь не похожие на все, которые мне довелось знать раньше, и ни с чем не идущие в сравнение. Правда то, что ему удалось завоевать мое сердце своей упрямой любовью и настойчивой преданностью, самозабвенностью самоотдачи, как у ребенка, хотя в нем нет ничего инфантильного. В письме очень трудно описать наши отношения. Но я уверена, Вы поймете, каким образом его любовь ко мне и мои чувства к нему порождают во мне это ощущение счастья, хотя и безо всякой магии. Следует добавить, что речь идет об истории, у которой, как я думаю, есть будущее. Конечно, в подобном утверждении есть доля безумия, учитывая разницу в нашем возрасте, но верно и то, что доля безумия есть и в нем самом, как, впрочем, и во всех людях, к которым я была привязана в жизни. Пока он любит так, как сейчас, я буду отвечать на его любовь.
Кроме того, Вы знаете, насколько в Париже жизнь приятнее, чем в Чикаго. Работа изматывает меня ужасно, иногда я ввергаюсь в трудные предприятия без всякой уверенности в них преуспеть. Но друзья помогают, поддерживают, и прежде всего – Сартр, действенно и серьезно, как никогда. В итоге, да, у меня сейчас все в порядке. И все было бы в полном порядке, если бы Вы тоже были положительно счастливы, не просто «не слишком несчастны», и если бы могли радоваться живой дружбе, с душой и телом, вместо этой бумажно-чернильной связи.
А теперь несколько слов о прошедшем месяце. Друг мой хотел придумать что-то интересное на зимние каникулы, а я надеялась хоть на какой-то перерыв после трехмесячного адского труда. И мы внезапно приняли решение отправиться в путешествие на моей новой машине. За один день доехали до Марселя, потом погрузились вместе с машиной на паром и проснулись в Алжире, угрюмом и мокром от дождя: слишком много нищих, слишком бросается в глаза нищета. Поехали прямо на юг, до границы с Сахарой, потом в Тунис. Путь, порою принимавший совершенно эпический характер, пролегал по ужасным скалистым и песчаным дорогам, иногда не различимым для невооруженного глаза. Но всякий раз, как мы увязали, вовремя появлялся кто-то, чтобы нас выручить.
Мой дорогой, я снова побывала в Меденине и Джербе. О, да, евреи и арабы Меденина все так же поразительно сосуществуют. Но только вот магия рассеялась, исчезла окончательно. Например, в Джербе, в темном кафе под сводами, никто уже не курил травку, никто не прыгал в бассейн, чтобы охладить пиво, никто даже с нами не разговаривал. Нет больше Амера Хассина, нет наргиле{343}; пейзажи – да, остались, и верблюды, запряженные в повозки, тоже, но нет больше слоников ночью, нет больше магии. Ненавидят французов, как никогда прежде, и имеют все основания, но для путешественников это неприятно. Нищие, убогие, грязь, голод слишком бросаются в глаза, и довольно трудно не обращать внимания на все это. Вернулась я самолетом, погрузив машину на пароход, она ждет нас в Марселе. И если во время всего путешествия я ничего не писала и совсем не работала, то зато много читала, в основном переписку Ван Гога. Обязательно прочтите, если она переведена. Когда он сходит с ума, полностью отдавая себе в этом отчет, и когда проживает это состояние на грани надежды и отчаяния, это грандиозно. Какой художник, какой человек! Хотелось бы мне когда-нибудь о нем написать. Прочла, наконец, «Бесплодную землю»{344}, которую Вы мне прислали, по-моему, это очень хорошо, глубоко, хотя и слишком неторопливо, как и большинство этих старых книжек. Веришь этому рассказу, живешь им. «Авессалом! Авессалом!» Фолкнера читала с раздражением, хотя технически это сделано безупречно. Рассказывать он умеет, о да! Но в принципе, то, что он рассказывает, мне уже не интересно. И здесь как раз тот случай. Статья Гайсмара о нем мне понравилась, равно как и его статьи о Дос Пассосе и Хемингуэе, это, безусловно, отличный критик. Он прислал мне несколько любезных слов по поводу «Америки изо дня в день», и я рада, что именно он занимается «Гостьей». Пока что этот роман опубликован только в Англии, дорогой мой, в Соединенных Штатах выходит как раз сейчас.
Да, «Жизнь начинается завтра»{345} – неплохая картина. Но во время съемок мы были все же разочарованы. Казалось (Босту и Сартру), что фильм без особых трудов можно было бы сделать лучше. Знаете, мне сказали, что «Мулен Руж»{346} не бог весть что… Сартр продолжает прыгать от радости до потолка всякий раз, когда получает от Вас красные лезвия к бритве, то есть часто.
