Текст книги "Трансатлантический роман. Письма к Нельсону Олгрену. 1947-1964"
Автор книги: Симона де Бовуар
сообщить о нарушении
Текущая страница: 22 (всего у книги 49 страниц)
Ну, все, будьте хорошим мальчиком, как всегда, и начинайте готовиться к Вашему великому путешествию. Не забудьте пленку, чтобы снимать во Франции и в Италии. До свидания, дорогой, до скорого свидания. И не забудьте захватить с собой партию свежей любви, способной конкурировать с моею.
Ваша Симона
123. Среда. 16 февраля 1949 г.
Милый мой, дорогой молчун. Давненько не было писем: думаю, недели две, из-за этого я в хандре; кажется, Вы так далеко, что уж и не верится, что смогу прижать Вас к своей груди в начале мая. Ведь это будет, милый, правда? У меня тоже нет никакого желания писать письма. Возможно, потому слова так наскучили Вам, что нам вскоре суждена новая реальность. Весна медленно и верно вступает в свои права, дни становятся теплее. А книга моя становится все толще по мере Вашего приближения, и это хорошо. Кроме этого, ничего достойного упоминания.
Процесс Кравченко продолжается все так же бессмысленно. Жаль, но никто не понимает, из-за чего все эти яростные перебранки русских. Вчера встретила Кёстлера, он теперь владелец дома в пригороде Парижа, куда он нас с Сартром пригласил на уик-энд.
Мы отказались. Тогда он предложил провести вместе вечер в Париже, на что тоже последовал отказ. Потом – вместе пообедать, но Сартр ответил, что не хочет, и мы объяснили, что не можем поддерживать никаких отношений с другом Мальро и сторонником де Голля. Он рассердился и выглядел при этом, как побитая собака. Я была рада.
Затем был тягостный и совершенно выбивший меня из колеи вечер с бедным нашим другом, только что потерявшим жену, тем самым вдовцом с тремя детьми. Наверное, из всех мне знакомых супругов это была единственная пара, о которой смело можно было сказать, что они действительно, всем сердцем и плотью своей, любят друг друга. Он подробно рассказал мне о похоронах, о том, как она умирала, как тяжко констатировать, что детям наплевать на эту драму, и как печально возвращаться в навсегда опустевший парижский дом. Он не жаловался, вел себя достойно и по-дружески, отчего все приобретало еще более трагический характер. Всю ночь мне снились кошмары. Дорогой мой, делайте все, что Вам вздумается, можете злиться на меня и даже перестать любить, если угодно, только, пожалуйста, не умирайте. Не умирайте, я этого не перенесу. Договорились?
Вы снова вернулись в мои сны и в мою постель. Это не совсем то, что было раньше, но нельзя же слишком многого требовать от человека из снов. Очень мило с Вашей стороны было уже и то, что вообще явились из своего далека. Как с билетами? Закончена ли книга? Жду Вашего письма, сама скоро напишу побольше, а сейчас шлю Вам свои поцелуи и напоминаю, что есть в Париже женщина-влюбленная-в-Нельсона по адресу: улица Бюшри, дом 11. Помните об этом. До свидания, отшельник мой любимый. Остаюсь
Ваша и только Ваша Симона
124. Воскресенье, 20 февраля 1949 г.
Дорогой и любимый. После Вашего милого письма чувствую себя гораздо лучше. Когда Вы молчите, я начинаю бояться, что Вы женились, что у Вас пятеро детей и я больше никогда Вас не увижу. Предупреждаю, мой милый, что Вы никак не можете нанести мне подобный удар именно сейчас, когда газовая плита на кухне отремонтирована, красные шторы заказаны, итальянская валюта закуплена. Все вокруг предупреждены, что на лето я исчезаю, а я сама непрестанно жду Вас с утра до вчера, а иногда и ночью. Если Вы, заманивши меня в ловушку, там меня и бросите, я приду и застрелю Вас (и Ваших детей тоже). Возникает еще одно опасение, когда читаешь Ваши письма: у Вас как будто нет никаких других намерений, кроме как ничего не делать, а только играть в карты, пить, ходить по странным людям и в результате оказаться без денег, без головы, без одежды, без всякой способности путешествовать. Или же Вы хотите доставить ко мне молодого аборигена в разобранном виде? Все это достойно сожаления. На самом деле Вам надлежит оставаться затворником в гнездышке на Вабансии, учить французский язык и писать мне письма – занятия, которых вполне достаточно, чтобы дни Ваши стали радостными и полезными. Раз в неделю можете выйти, чтобы купить какой-нибудь гостинец во Францию: бутылку виски, лакомства, вторую бутылку виски, «Южный конфорт». Вслед за тем начинайте собираться в дорогу – дело нелегкое, ибо в Париж отправляются с тщательно отобранными вещами, чтобы быть красивым и элегантным. И хорошенько продумайте все наши дни и ночи – их будет много, и все должны иметь тщательно составленную программу. Что скажете о маршруте Париж – Марсель – Италия – Тунис – Алжир – Марокко – Марсель – Париж? Такой вариант возможен. Посмотрите на карту и поразмыслите.
На каком же заглавии в конце концов Вы остановились? Если не получите в Нью-Йорке Ваши гранки вовремя, пусть их перешлют авиапочтой на улицу Бюшри, дом 11. Собственная моя книга совершенно очевидно к маю закончена не будет, хотя работаю я, как каторжная. Ну и пусть, она подождет, вот и все, это не столь важно.
Я уже говорила Вам о письме Херасси, в котором он пишет об ухудшении своего положения. Два года назад их семье было предписано эмигрировать во Францию. Так как вовремя они этого не сделали, их предупредили, что они будут депортированы в Испанию (а он бывший красный генерал во время гражданской войны!). Денег у них нет, жена потеряла работу, а он ничего в жизни не умеет, кроме как писать картины. Сын их продает газеты, но его заработка недостаточно, чтобы выжить, да еще платить за юридические консультации. Не знаю, что и делать, чтобы им помочь.
Надо еще поработать. Краткость моих писем в эти дни объясняется безумной работой. Люблю я Вас бесконечно и через несколько недель, надеюсь, дам Вам это почувствовать сполна, так что нет необходимости без конца повторять одно и то же. Жду Вас с таким же нетерпением, как в прошлом году, и, как тогда, потеряю голову при виде Вашего глупого лица.
Целую Вас, дорогой.
Ваша Симона
125. Пятница, 25 февраля 1949 г.
Дорогой и долгожданный. Одно письмо как минимум потерялось, так как я ничего не знала о билетах, и новость сия наполнила меня радостью. Значит, в Шербуре Вы будете 9 или 10 мая, верно? Туда я не поеду, это уродливый и к тому же сильно разрушенный город. Поезду Вас будет прямой. А на вокзале в Париже я Вас встречу и отвезу на улицу Бюшри. Ваше название мне понравилось, и я от души поздравляю Вас с завершением книги. Как бы и мне хотелось того же! Мы потихоньку вползаем в весну, в моем бедном и грязном, но симпатичном квартале толпами бродят арабы, ночью из маленького кафе доносится арабская музыка, показывают арабские фильмы; много пьяниц и клошаров. Вчера одна старуха, сидя в куче окурков, собирала урожай табака в большую коробку, чтобы завтра продать его на площади Мобер в четверть цены. И недостатка в клиентах у нее нет, они с жадностью готовы курить какой угодно табак, лишь бы он был дешевым. Все это Вы скоро увидите. Какая радость!
Процесс Кравченко мне уже поднадоел, однако одно свидетельское показание привлекло внимание, это была немецкая коммунистка, муж которой, выразивший в 1936 году несогласие с официальной линией партии, был вызван в СССР на беседу в Центральном Комитете, после чего его сослали в лагерь на юге России (страшный трудовой лагерь), где он вскоре и умер. А ее выдали эсэсовцам, и те отправили ее в Равенсбрюк. Она вспоминала об этой трагедии просто и с достоинством, и даже на коммунистов это произвело сильное впечатление.
Провела вечер с бедным вдовцом, всякий раз после этого я заболеваю и мне снятся кошмары. Он перечитывает старые письма и уже не знает, в каком же времени он действительно живет, поскольку прошлое кажется ему более реальным, чем смерть любимой женщины. Еще мы с Сартром встречались с Камю. Он был очень мил и вел себя по-дружески, увы, надо признать, нам совершенно нечего сказать друг другу. Хотя Камю находится в оппозиции и по отношению к де Голлю, и по отношению к коммунистам, с нами он не имеет точек соприкосновения почти ни в одном пункте. К примеру, он необычайно серьезно относится к этому делу Дэвиса, хотя ничего серьезного в нем нет. И, как я уже Вам говорила, он не способен перенести поражение, это просто бросается в глаза – поражение его оскорбляет.
Молодой и чрезвычайно уродливый негр, да еще с огромной и страшной бородой, только что закончил переводить «Америку изо дня вдень». Она ему понравилась, несмотря на некоторые ошибки. Теперь он ищет издателя. Могли бы Вы посоветовать кого-нибудь, кто бы этим заинтересовался? Дорогой мой, чем ближе Ваш приезд, тем меньше у меня охоты вступать в переписку. Мысленно призываю Вас каждый день – Вы уже здесь, живете со мной в Париже, Вы больше не принадлежите Вабансии. Как же я могу посылать Вам письма? Вы чувствуете, с каким нетерпением, с какой любовью я Вас жду? Никогда еще моя любовь не была столь пылкой.
Ваша Симона
126. Среда, 2 марта 1949 г.
Мой милый и нежный. Вы просто ангел, что послали посылку моей матери. В полном восторге, она спросила у меня, каковы же эти Олгрены, и я ответила, что особенно жена – замечательная женщина, что я поблагодарю их от ее имени, что и делаю. Спасибо, милый мой провинциал, огромное спасибо.
Снова вдруг грянула зима, как будто весна и лето уже кончились. Может быть, Вы уже приезжали, а я не заметила? Со вчерашнего дня идет снег, холод, ветер, темнота и печаль. И все же я не унываю, так как скоро опять, как в прошлом году, поеду недели на три на юг, а когда вернусь, Вы будете уже совсем рядом и привезете с собой солнышко. Помните, как однажды Вы сказали: я это сделал для Вас. Чтобы украсить наше жилище, я купила еще картины: второго Ван Гога, одного Тулуз-Лотрека, который Вам, безусловно, понравится, и Пикассо, который, возможно, Вам не понравится (тогда мы его снимем), и в настоящее время занята покупкой потрясающих кресел белой кожи. Надеюсь, Вы сочтете мой дом «действительно элегантным».
Большая моя забота – отдать напечатать мое эссе до отъезда. Женщина, которая обычно берет печатать мои рукописи, очень загружена и не успеет сделать, а во всем Париже невозможно найти никого другого, кто смог бы расшифровать мои каракули. Как Вам удается так легко меня читать? Может, Вы притворяетесь, что читаете? По мере движения времени работа моя становится все более лихорадочной.
Познакомилась с отличным французским поэтом Шаром. Кроме того, он – герой Сопротивления, рассказал несколько замечательных историй, которые я думала Вам пересказать сейчас, а потом решила сохранить до Вашего приезда. В устном исполнении они лучше. Вы будете кричать, что это ложь, а на самом деле они правдивые.
Сестра моя едет в Марокко, чему несказанно рада моя мать. Она утверждает, что любит своих дочерей больше всего на свете, хотя встрече с нами предпочитает любую другую встречу, неважно с кем. Меня тревожит то, что я тоже хотела бы поехать с Вами в Марокко, однако и речи быть не может, чтобы мы встретились там с моей сестрой. Хотя она тоже меня «обожает», между нами так мало общего, она так безразлична к моей жизни, что мне претит самая мысль о возможности посвятить ее в наши отношения. Странно. Я познакомила Вас с Херасси, познакомлю еще с некоторыми из моих друзей, в то время как, если я говорю с сестрой, у меня всегда такое чувство, что ее ни в коем случае не следует посвящать в какие бы то ни было подробности относительно моих любовных переживаний. Но там видно будет.
Виделась с американскими интеллектуалами. Один из них, очаровательный гомосексуалист, долго жил у индейцев, носит в ухе серьгу и на ногах – зеленые сапоги. Американцы в Париже нынче кишмя кишат. Вы бы не нашли комнаты в гостинице, если бы я не догадалась забронировать ее в отельчике, хорошо мне знакомом. Сегодня гуляла по Большим бульварам – это черное сердце Парижа, они старенькие, из далекого времени, трогательные. Очень хочу, чтобы Вы полюбили Париж. Я покажу Вам, и хорошо покажу, замечательные уголки. Приезжайте, милый, увидите, мы будем счастливы. Вы – мой Нельсон, ожидаемый с нежностью, а я, как всегда,
Ваша Симона
127. Среда, 9 марта 1949 г.
Нельсон, любовь моя. Я подхватила ужасный насморк, скорее даже грипп. Проглотила кучу таблеток вместе с горячительными напитками, состряпанными барменом и представляющими собой смесь бурбона, коньяка, рома и кипятка с сахаром. Причем кипятка – минимальная часть. Пила стакан за стаканом, сначала, чтобы полечиться, а потом, потому что моя сестрица с мужем меня доконали. Сейчас лежу в постели, пьяненькая и противная, глаза слезятся. 11 мая Вам предстоит лицезреть весьма аппетитную дамочку.
Между Марселем и Алжиром, дорогой мой, я предполагала Италию, уверена, что Вам понравятся Венеция, Рим, Неаполь. Целый месяц пить настоящее кьянти, есть спагетти и осматривать дивные города – разве не замечательно? Я купила итальянские деньги. Если ж Вам это не улыбается, могу продать их обратно. Когда мы окажемся вместе, Вы, возможно и будете хмуриться, но я – никогда. Если не успею закончить книгу, буду продолжать работу лишь в той мере, в какой это нам не сможет помешать. На нашей фотографии, которую я снова рассматривала, мы выглядим отлично, без Вас никогда я так не выглядела. Буду ли я снова такой? Привозите Ваши деньги, их легко будет продать на черном рынке. Гостиница «Одесса», где жила моя русская подруга, находится на Монпарнасе, а в более фешенебельной «Лютеции» во время войны квартировали немецкие офицеры. Я же нашла нечто гораздо более шикарное и оригинальное: отель «Бюшри-Бовуар». Если Вам больше по вкусу другие отели, скажите, я готова забронировать Вам комнату…
Как могли Вы подумать, глупый человек, что я забыла «Утро не настанет»? Она в процессе перевода, и переводчик, некий псих, который обожает всякого рода безумные предприятия, от нее в восторге. Что касается издателя, то я жду окончательного ответа. Один из них мне сказал: «Мы печатаем слишком много плохих американских романов, и уже не остается средств, чтобы напечатать один хороший». На самом деле, он действительно без гроша и вообще ничего не издает. Книги у нас плохо продаются.
Нельсон, я умираю. С самого начала письма не перестаю чихать, кашлять и плакать. Попытаюсь-ка заснуть.
Суббота
Принятого в прошедший вечер грога мне, чтобы поправиться, оказалось недостаточно. У меня ничего серьезного, но я едва ли смогу работать: лежу в постели, и сегодня утром все, что расположено в области головы, у меня болит – глаза, уши, нос, щеки и зубы. День не сулит радостей, так как я обещала моему бедному другу-вдовцу поехать вместе с ним на кладбище, где похоронена его жена. Так надо же случиться, чтобы был такой ужасный холод и я так плохо себя чувствовала.
Почему же Вы не учите французский, бездельник этакий?
В четверг на три недели уеду из Парижа, снова на юг, в то место, где была в прошлом году. Там спокойно поработаю и восстановлю здоровье. Ужасно устала. До свидания, дорогой. Продолжайте мне писать по-прежнему, каким бы бессмысленным делом это Вам ни казалось: письма помогают ждать, радоваться скорой встрече и придают Вам большую реальность. По эту сторону Атлантики ждет Вас огромная любовь.
Ваша Симона
128. Четверг, 17 марта 1949 г.
Дорогой и любимый. Последний поцелуй перед отъездом из Парижа. Страшно много дел, поскольку через несколько часов я убываю. И все же, получив Ваше милое письмецо, не могу отказать себе в желании ответить стремительным поцелуем. Весна проклевывается даже в Париже, она ждет меня в Кани. Чувствую себя хорошо и счастлива, ибо где-то в мире существует «шикарный парень» (Вабансия, Чикаго, США). В последние дни я ужасно выглядела и голова совсем не варила из-за чудовищного насморка. Вы бы меня пожалели, как тогда в Мексике, в день убиения яйца. Теперь же, когда я вернулась в нормальное состояние, я бы Вам уже не так понравилась. Знаю, что внушаю Вам страх, когда нахожусь в слишком добром здравии. Надеюсь все же день 11 мая встретить в наилучшей форме.
Как я уже говорила, Ваш роман – в процессе перевода; переводчик в восторге, потому что обожает безумные предприятия. При этом он хотел бы в мае побеседовать с Вами, чтобы прояснить смысл польского жаргона. Отрывки мы напечатаем в «Тан модерн». Вы и представить себе не можете, насколько лучше стал наш журнал, с тех пор как мы ушли от Галлимара: мы продаем в два раза больше номеров, чем прежде. Галлимар кусает локти, а мы торжествуем.
События, связанные с Индокитаем, настолько удручают, что могут соперничать лишь с самыми ужасными случаями суда Линча, имевшими место в США, и даже превосходят их. Вечером даже в центре Парижа индокитайцы не смеют выходить на улицу, так как их могут забить до смерти. В Индокитае же дело обстоит равно ужасно как для французских солдат, так и д ля туземцев. Французское правительство подписало соглашения с Бао-Даем{209}, которого там все ненавидят – он предал и Францию, и Индокитай. Война, стало быть, будет продолжаться, и наших вьетнамских друзей это удручает и пугает.
До свидания, милый. Буду ждать Вас и в Кани, как в Париже, и также Вас любить. Долгий и горячий поцелуй Вам, Нельсон.
Ваша Симона
129. Кань, среда, 23 марта 1949 г
Голубчик Вы мой дорогой. Очень стыдно, что не писала Вам целую неделю, но я Вас жду, ждала и верно любила. И Вам так хорошо это известно, что писать казалось бесполезным. Что касается прекрасного края, где я нахожусь, то больше всего мне хотелось бы показать его Вам. И я это сделаю. Вы должны привезти наш дневник и фотографии из Гватемалы и Мексики. Когда мы окажемся рядом, я смогу восстановить свои впечатления, которые почти не осмеливаюсь вызывать в памяти, так как без Вас это слишком мучительно.
Получила от Мерло-Понти открытку из Такско: вид церкви, от которого вздрогнуло мое сердце. Мне, в отличие от Вас, Такско понравился. Мы славно провели там время, помните, как вечером в кафе напротив церкви мы слушали радио?
В четверг вечером я уехала из Парижа, в поезде спала, доехала до Ниццы, до Средиземного моря, а потом до того очаровательного места, той же старой деревушки, в которой я была и в январе. В моей комнате есть маленькая лоджия, и выходит она прямо на море. Смешно, в этой французской средневековой деревне дома большей частью принадлежат сегодня американским художникам, вернее, эстетам – особой фауне, состоящей из старых дам и безумных педерастов, которых полно в Гринич-виллидж, в Санта Фе и кое-где в Калифорнии. Они здесь накупили себе крестьянских жилищ с палисадниками, и каждое утро я наблюдаю, как старые дамы в бархатных брюках поливают цветы. Вечером они приходят в гостиницу – пропустить стаканчик. А я не пью вовсе и весь священный день работаю не покладая рук, прерываясь лишь на послеобеденную прогулку, пешую или автомобильную. Вначале погода оставляла желать лучшего, потом нам явилось наконец настоящее небо Юга, голубое и солнечное. Повсюду растут приземистые фруктовые деревья, сплошь покрытые цветами, без единого листика, одни цветы, как на полотнах Ван Гога. Я их обожаю. На холмах за пределами деревни туземцы выращивают другие цветы – для продажи, в основном гвоздики. Для них специально построены теплицы, крыши которых на ночь накрываются, а с появлением солнца откидываются.
Перечитала «Семь столпов мудрости» и переписку Т.Э.Лоуренса. Какой человек! Странный, обворожительный, наделенный чувством юмора совершенно особого свойства, весьма жестко относящийся к самому себе и с глубочайшей серьезностью – ко всему, что ему представляется важным. И писать умеет. Вы знаете его? Я что-то не припомню. Сначала читать скучно, он перечисляет все аравийские племена, а потом оторваться невозможно – отличное чтение для Вас, пока будете на пароходе, если, конечно, у Вас останется время от французского языка. Вдоволь ли Вы наигрались в покер и попили? Правда, у Вас в запасе еще шесть недель. Забыла сказать: в «Бовуар-Бюшри Отеле» у Вас на завтрак будет все, что пожелаете. Немножко успокоились? Разве могли бы в «Одессе» или в «Лютеции» устроить лучше? А в «Бовуар Отеле» для Вас – любовь в любое время, как пожелаете, свежая или консервированная, высшего качества, чего в другом месте, пожалуй, и не получишь.
Жду письма и, как всегда, жду Вас. Думаю о Вас день и ночь, Нельсон. Шесть недель. Зацелую до смерти, дорогой, как сладко будет Вас целовать!
Ваша Симона
130. Кань, среда, 30 марта 1949 г.
Голубчик Вы мой дорогой. Дни теперь стремительно катятся к 20 мая. Здесь спокойно, солнечно и приятно, точно как в прошлом году в это же время. Я тогда тоже пробыла три недели на Юге, неподалеку отсюда, и работала все над той же нескончаемой книгой, хотя не с таким напряжением, поскольку не собиралась ее заканчивать, уже ожидая Вас. Как чудесно будет увидеть Вас в этом году в моей стране! И раз уж Вам так нравится всякий день выполнять какую-нибудь небольшую задачу, связанную с путешествием, я Вам одну подкину: позаботьтесь об итальянской визе. От французов, отправляющихся в Италию, визы не требуется, только паспорт. Так ли обстоит дело и с американцами? Наведите справки. Я уже говорила, что у меня есть деньги на месяц жизни в Италии. Жить будем по-королевски.
Какой потрясающий тип, этот Лоуренс (Т.Э.)! Завоевал Аравию, написал большую книгу, потом решил в течение семи лет жить под чужим именем и жизнью простого солдата, хотя ненавидел и армию, и офицеров, и солдат. Ненависть как раз и послужила причиной этого решения. Доступно ли это Вашему пониманию, хитрющий Вы человек?
Два дня назад я взяла такси, чтобы навестить мою больную русскую подругу. Она всю зиму прожила неподалеку, в другой прелестной деревне{210}, надеясь поправить здоровье. Муж навещает ее лишь время от времени, работа удерживает его в Париже так прочно, что она иногда неделями остается в одиночестве. Занимает себя переводом скверных американских детективов, на которых издатели зарабатывают целое состояние, в то время как хорошие романы еле-еле продаются. Она также ходит на прогулки, веря в собственное излечение, однако. Это ужасно, – я еще в Париже знала, что подлые бациллы по-прежнему живут у нее в легких. Мне нужно было проводить подругу на поезд, а до того я повезла ее покататься. Ей очень понравились и виды, и моя хорошенькая деревня вместе с гостиницей, она же, в свою очередь, рассказала мне о здешних местах всякие страсти, ибо как раз в этой провинции еще водятся колдуны и всякая подозрительная нечисть. Я так рада была ее повидать и хоть немного порадовать, чувствовала свою необычайную близость к ней, бедняжке. Она страшилась Парижа, всего, что ей там предстоит узнать и что я уже знала, а она еще нет. Когда ее поезд тронулся навстречу горькой правде, сердце мое сжалось. Как, должно быть, ужасно месяц за месяцем целые годы постоянно переходить от надежды к отчаянию, от отчаяния к надежде, и снова – к отчаянию.
Милый, приятно читать Ваше ласковое письмо. Читала его, сидя на балконе, прямо над синим морем. Истории о Фарреле{211} меня всегда интересуют, хуже писателя нет ни в США, ни во Франции, до чего тщеславный, докучливый и ничтожный человек.
Пора снова приниматься за книгу, которую уже не чаю закончить до Вашего приезда. Возможно, мне удастся это сделать недели через две после того, если только Вы будете спать днем – а я надеюсь, что будете – и на это время оставите меня в покое.
До свидания, Нельсон, я вполне счастлива. Как славно будет снова пожить рядом с Вами! Теперь пишите в Париж. Да, не забудьте узнать, существует ли прямой поезд от Вашего парохода до Парижа, и в котором часу. В самом деле, будет гораздо лучше, если я Вас встречу на вокзале. Всего два часа разницы, зато это освободит меня от томительного ожидания на таможне, на паспортном контроле и прочее; в порту особенно долго с этим возятся. Итак, я буду на вокзале.
Любовь, любовь, любовь, любовь, любовь.
Ваша Симона
131. Ментона, четверг, 7 апреля 1949 г.
Дорогой и любимый вскоре прибывающий. Ну и ленивая же у Вас жена! Я теперь пишу не больше, чем Вы. Уже целую вечность от Вас нет никакой весточки. Впрочем, моя парижская консьержка наверняка сохранила для меня почту, и в понедельник письмо Ваше окажется на улице Бюшри; пишите мне теперь туда. Вот уже неделю, как я уехала из гостиницы в Кани, так как какой-то человек заранее забронировал мой прекрасный номер, да и самой мне хотелось чего-нибудь новенького. Кончилось тем, что поселилась водном из тех больших и роскошных отелей, к которым ни Вы, ни я особой склонности не питаем, зато он расположен в замечательном месте, над морем, на самой оконечности мыса, в девственном лесу, полном сосен и желтом от цветов. Это потрясающе. Здесь никого нет, и в просторной комнате, куда проникают солнце, ветер и ревущее море, я чувствую себя прекрасно. Сегодня, наблюдая упрямые волны, которые то накатывались на меня, то откатывались, но были все время рядом, я думала о том, что через месяц другие волны, другого океана понесут Вас ко мне, что, безусловно, придаст им смысл. Нельсон, дорогой, я так Вас хочу.
Сообщите, где Вы остановитесь в Нью-Йорке, чтобы я послала туда последнее письмо или телеграмму: «Не приезжайте, нашла другого мужчину, с черной бородой и не провинциала». В любом случае, известите меня обо всех обстоятельствах Вашего прибытия. Из Ментоны, где я живу и который находится в полумиле от итальянской границы, проехала на днях в автобусе по Ривьере. Лет пятнадцать назад я там была, она и сейчас очаровательна; здесь старинные селения с уличными аркадами. Может быть, именно по этой дороге мы с Вами отправимся из Марселя в Италию: осмотрим итальянское и французское побережье, Геную, Рим. Если будете действительно хорошо себя вести, я позволю Вам рискнуть и сыграть в рулетку в казино Монте-Карло (такое же место, отведенное исключительно для игры, как Лас-Вегас или Рино; в прилегающем саду повсюду расставлены служащие, обязанные помешать возможным неудачникам покончить с собой). И, напротив, если совершенства в поведении Вам достичь не удастся, получите право лишь на рыбу в Аквариуме{212}.
Пешие прогулки, работа, чтение – вот и вся моя жизнь. Почти уже дочитала переписку Лоуренса: 800 больших страниц. Это нечто. Какой человек! Его считали неврастеником, и не без основания: каково оставаться простым солдатом до самой смерти (несчастный случай с мотоциклом), провести двенадцать лет в армии, при этом армию ненавидя, в то время как ему предлагали множество интересных и хорошо оплачиваемых должностей, ведь он был так знаменит! Мне он ужасно нравится, хотя порой и вызывает неприязнь (и Вы ведь тоже).
В Ментоне появился Жене в сопровождении красивого брюнета, последнего своего любовника. Они сняли небольшую квартиру в старом городе и пришли ко мне в гостиницу выпить виски. Жене очень мил. Не так давно он закончил первоклассную повесть{213}, рассказывающую о жизни в Испании, где он в юности занимался проституцией, жизни невероятно жестокой. Не в том смысле, в какой тяжелой может быть, например, Ваша жизнь, нет, а в смысле гнусной, презренной, гадкой, как он и сам ее ощущает. Он испытывает чувство вины за то, что занимался проституцией и ради денег обирал других людей, и т. д. Он очень удручен провалом своей пьесы, которую критики дружно обругали.
Закончила править корректуру моего первого тома, он появится в книжных магазинах как раз к Вашему приезду. Пусть это письмо, как обычно, принесет Вам мою любовь и поцелуи.
Ваша Симона
132. Париж, 11 апреля 1949 г.
Дорогой и бесконечно милый. Ровно через месяц, день в день, Вы снова у меня в ловушке, голубчик мой. Что за приятная перспектива! Сегодня утром, вернувшись с Юга ночным поездом, обнаружила Ваши письма – целых два, и такие приятные.
Известно ли Вам, что в этом году во Франции ожидается приезд 375 000 американцев? В Париже и в Марселе слышна исключительно американская речь. Дорогой мой, я все узнаю относительно Вашего парохода. Вокзал, на который прибывают поезда из Гавра, я знаю, я справлюсь о времени и приду Вас встречать. Если мы не встретимся, вернусь домой. В следующий раз пошлю Вам номер своего телефона, я его еще не выучила наизусть, поскольку себе самой звонить не приходится. Но, уверена, мы не разминемся.
Наденьте свою сногсшибательную желтую рубашку. Пожалуйста, приезжайте, и не беспокойтесь Вы из-за денег, я в этом году в порядке, будете моим гостем. А я, возможно, приеду погостить еще раз к Вам в США. А если нет, то это не имеет значения. Брать взаймы ничего не надо, серьезно Вам говорю. Если в будущем году тот перевод, который сейчас в работе, принесет Вам доход, а мне понадобятся деньги, Вы мне их вернете. Между Вами и мной проблемы денег не существует. Если у кого-то из нас заводятся деньги, они тотчас становятся общими, ведь мы любим друг друга. Мыло с собой брать не нужно! Вы что, считаете, что мы тут во Франции не моемся? Так нет же, моемся время от времени. В самом деле, берите с собой только одежду, виски и, если можете, любовь. Благодаря Вашему плану Маршалла, у нас теперь есть даже американские фруктовые соки и вообще все. Не тревожьтесь, Вы – мой гость, будете как сыр в масле кататься.
Прекрасно, что Вы любите Стендаля, он был достойнейший человек, как и Вы. Приезжайте же, милый, и позвольте мне Вас любить.
Ваша Симона.
P.S. Сигареты получила.
Олгрен во Франции.
Олгрен приезжает в Париж в начале мая. Живет на улице Бюшри. Симона де Бовуар знакомит его со своими парижскими друзьями. Затем они вместе путешествуют: Рим, Неаполь, Искья, Тунис (Джерба), Алжир, Фес, Марракеш. Во Францию они возвращаются через Марсель, останавливаются в Кабриу Ольги и Боста, а в сентябре прибывают в Париж. Обратно в Америку Олгрен возвращается уже не пароходом, а самолетом.
«Первое письмо Олгрена было радостным. При посадке в Гандере он узнал из газеты, что награжден Пулитцеровской премией. И сразу – коктейли, интервью, выступления на радио и телевидении: Нью-Йорк его поздравлял. Один из друзей привез его из Нью-Йорка в Чикаго на машине. Он был очень доволен своим путешествием по Европе и счастлив по возвращении. Он писал мне: „Мы ехали всю субботу и все воскресенье, и так чудесно было снова видеть американские деревья и высокое американское небо, огромные реки и равнины. Это не такая яркая страна, как страны европейские; от нее не так замирает сердце, как, например, от красных черепичных крыш, когда едешь в Париж трансатлантическим поездом или когда летишь на самолете из Марселя в Париж. И нет в ней ничего грозного, как, например, в серо-зеленом освещении Марракеша. Это только простор, тепло, комфорт, уверенность и дремота, и на это нужно много времени. Я был рад, что принадлежу этой стране, и меня утешала мысль, что, где бы я ни был, всегда могу вернуться именно на эту землю“. Он повторял, что ждет меня, и вера ко мне вернулась».
