Текст книги "Трансатлантический роман. Письма к Нельсону Олгрену. 1947-1964"
Автор книги: Симона де Бовуар
сообщить о нарушении
Текущая страница: 26 (всего у книги 49 страниц)
Однако если Вы не женитесь, я Вас прощу, может быть. Целую, как будто уже простила, Нельсон, любимый мой.
Ваша Симона
155. Суббота, 10 декабря 1949 г.
Нельсон, любимый. Это только поцелуй по случаю конца недели и чтобы Вы не забыли, что я Вас люблю. Послала Вам подарок к Рождеству, ничего особенного, так как не представляю, что Вам нужно, ибо в Париже Вы купили все, что хотели, и для себя, и для гнездышка на Вабансии. Но я нашла книгу, которую сама очень люблю. Гораздо больше, чем альбом с видами Парижа, который я Вам подарила раньше. Она представляет пригороды, и хотя фотограф не может сравниться в гениальности с нашим славным Нельсоном с Вабансии, он хорошо сделал свое дело. Посмотрите внимательно на фотографию под номером 20. Это дансинг Робинзона, который мы видели на Марне, а на 63 – место, где мы с Вами закусывали. Помните велосипед? Был такой чудесный день, мы ужинали на островке, Вы так здорово гребли! Прекрасный день среди других прекрасных, проведенных с милейшим из всех живущих мерзких соблазнителей. Как дела, дорогой? Хорошо ли она работает?
У нас тут период великих литературных событий. Присуждают ежегодную Гонкуровскую премию, самый важный приз, который может получить роман. После премии он тут же автоматически становится бестселлером и расходится тиражом в 100 000 экземпляров, не меньше, для Франции весьма значительным, автор получает славу и деньги. Приз назначают десять стариков, что-то типа академии, при этом происходит яростная борьба между издателями, случается, они не прочь подкупить некоторых стариков. Жюри, призванное выбрать лучший роман, неминуемо выбирает худший, поэтому неожиданным сюрпризом этого года оказался как раз выбор действительно лучшего романа – «Уик-энд на берегу океана»{240}, воспоминания о битве при Дюнкерке, не слишком противоречащие «Последнему из ремесел» Боста, и плюс к тому совершенно необычные. Мы опубликовали большой кусок в «Тан модерн». Галлимар торжествует, тем более что в его руках и книжки, награжденные менее престижными премиями. Женщина, лишенная таланта, получившая одну из них, поведала журналистам, что трое суток не ела и не спала, снедаемая желанием приобрести славу. Ее сфотографировали с широко открытым ртом, с безумными от счастья глазами, и все потешаются. Гонкуровский лауреат, профессор английского языка, некоторое время провел в Кливленде. Я дала ему Фрэнки Мэкина в надежде, что он его переведет, но он как будто полагает, что объем слишком велик. Это становится серьезной проблемой.
Дорогой и удачливый соблазнитель, прочитала часть Вашего письма Сартру и Босту, они просто обезумели от зависти. Вы теперь знаменитость на Вабансии.
Здесь тоже дует белый снежный ветер, мой дорогой, так что наши друзья химеры страдают от холода, а я все еще помню, как мы задыхались от жары в адском пекле Марракеша.
В воскресенье за обедом с Эллен Райт узнала, что Карсон Маккалерс пыталась покончить с собой и в результате на нее надели смирительную рубашку. Причина ее паралича состоит главным образом в злоупотреблении коньяком: они с мужем выпивали по три бутылки вдень, плюс вино, коктейли, виски – все, что под рукой, а кроме того, безумие ее вызвано как будто переделкой ее последнего романа в пьесу{241}. Будучи очень стесненной в деньгах, она тем не менее сочла инсценировку ужасающей и решила, что ее друзья просто решили спровоцировать провал, с ней случился припадок, ее увезли в больницу, потом в Нью-Йорк, половина тела у нее отнялась, и, возможно, в таком состоянии ей суждено оставаться до самой смерти. Это ужасно. Эллен, которая в юности играла в шекспировском театре, собирается вернуться к актерской профессии и сейчас сотрудничает с одной американской труппой. Несмотря на свою глубокую любовь к Райту, она вовсе не жалуется на его внезапный отъезд в Буэнос-Айрес, потому что таким образом приобрела свободу. Право, я нахожу ее совершенно очаровательной.
Страшный Уильям Филипс превозносил мне величие и либерализм Вашей нации: каждый может выразить свою волю, каждый, исключая сталинистов. Сталинисты, само собой, должны быть лишены свободы, большинство же так называемых либералов – сталинисты, следовательно, должны быть лишены свободы. Все понятно? Сам Филипс наслаждается свободой и ни в чем не сомневается. Что из этого следует? Я заговорила про ужасное положение в Греции. Вы слышали о концентрационных лагерях? На одном из островов держат в заключении 15 000 греков, либералов и коммунистов. И эти лагеря не уступают нацистским. Прямо-таки зловещая информация поступает об этих местах с недавних пор: ваши доблестные американские солдаты морят голодом, избивают и пытают тех самых греков, которые сражались с немцами. Это еще хуже, чем в Испании, откуда распространяется тоже достаточно сильная вонь. Я все сказала Филипсу. Фактов он не отрицал, хотя ответил: «Греция не угрожает миру, не то что СССР». На что я: «Но речь идет об американской политике». Он: «Нет никаких доказательств, что Америка ведет себя так всюду». Грандиозно, не так ли? Доблестный Уильям Филипс.
Мой торговец газетами заловил-таки меня в свои сети, день ото дня он удивляет меня все больше, рассуждая о Кафке и атомной физике. Он арендовал театральный зал на улице Муфтар, и с 10 января мы с Сартром должны там выступать. Лекции будут по вторникам. Отказать мы не смогли.
Милый мой, мы с Сартром и с Бостом на неделю уезжаем к мадам Морель в ее заледеневшую деревню. Отъезд 26-го вместе с ее дочкой и внучкой, возвращение 3 января. Это означает, что уже следующее письмо (рассчитайте хорошенько) Вам следует направлять по адресу: Ля Пуэз, департамент Мэна и Луары. Я желаю получить свое письмо к Новому году. Книгу Вашу отправила авиапочтой, хотя отныне авиация внушает мне страх. Мне так одиноко без Вас, дорогой мой. Но весна и лето наступят вновь, и луч солнца с Вабансии ко мне вернется. С каждым днем, любовь моя, люблю Вас все больше.
Ваша Симона
156. Суббота, 17 декабря 1949 г.
Мой нежный друг. Обедала с Силоне{242}, который проездом находится в Париже (без Дарины). Он проведет здесь неделю. Вот уж кто никогда бы не преуспел на Вабансии в качестве сутенера: он просто был вне себя от ярости, когда я попыталась заплатить по счету. Он – итальянец, в жизни своей никогда еще женщина не пыталась за него платить. В Риме они не допускали, чтобы я их куда-нибудь пригласила. В конце концов и только после жестокой битвы, мне удалось одержать победу. Никакого сравнения с Карло Леви. Кажется, что этот милый Карло Леви сделался почти сталинистом, настолько он горд своей фотографией в «Унита», ежедневной газете ИКП, с весьма лестными комментариями. У Силоне на этот раз детское тщеславие Леви вызвало смех. Сам он показался мне скучноватым, но, как всегда, симпатичным. Мы провели вместе очень короткое время. Он нашел средства, чтобы организовать большую политическую партию – между Москвой и планом Маршалла: 180 000 членов, как он говорит, что неплохо, только он не слишком верит в политические акции – черта, которую я в нем очень ценю. На следующий день между ним и Филипсом завязалась в моем присутствии острая дискуссия, от которой я получила удовольствие. (Филипс похвалил мой английский, уверяя, что я не сделала ни одной ошибки – что Вы на это скажете?)
Здесь у КП возникли большие проблемы, чему я очень рада. Многие интеллектуалы из числа коммунистов недовольны всеми этими процессами, отлучением Тито и т. д. и выходят из партии, очень об этом шумят. Между другими, вовсе не интеллектуалами, возникают серьезные противоречия по разным поводам.
Вы помните ту блондинку, о которой я так часто Вам рассказывала и которая вот уже двадцать лет беспробудно пьет? Убежденная в своей гениальности, она ни в чем не сумела преуспеть; ничего не написала, только иногда в пьяном виде появляется на сцене. Когда-то совсем молодой Сартр был в нее влюблен, а она жила с большим французским актером Дюлленом. Так вот, на этой неделе Дюллен умер в больнице. У него очень странная и жалостная история, смех сквозь слезы, которую Вы чудесно сумели бы описать. Конечно, блондинка сыграла роковую роль в его судьбе, способствуя его разорению и отравляя конец этой бедной старой жизни своим delirium tremens{243}. С другой стороны, ей и самой пришлось туго, ибо когда Дюллен заболел (у него было очень тяжелое заболевание почек, и одну почку удалили), друзья перевезли его в больницу и запретили этой женщине к нему приближаться. Она и сама плохо себя чувствовала, денег не было совершенно, и восемь дней без еды и в полном одиночестве она провела в своей комнате. Одна из прежних ее рабынь, ныне свободная и замужняя, занималась ею и помогла ей. Дюллен умер, так ее и не увидев. Возможно, он и хотел ее увидеть, не знаю, но друзья опасались ее истерических приступов. Я могу их понять. В конечном итоге они не позвали ее даже на похороны (она не была законной супругой), и она отправилась туда своим ходом. Никто с ней не заговорил, и на кладбище с ней случился ужасный припадок. Рабыня по имени Зина позвала беднягу Сартра, и хотя вот уже два года, как он не питает к ней ни малейшей привязанности, он все же решил ей помочь. Зина говорит, что в течение пяти лет ни разу она не была трезвой, лечение в клинике не дало никаких результатов, нет у нее ни родных, ни друзей и ни гроша в кармане. Сартр намерен попросить денег у друзей Дюллена, а в результате будет сам ее содержать. Это еще не самое худшее (хотя он содержит действительно уйму людей); самое худшее, что для блондинки он оказался последней надеждой и должен будет ее утешать, уговаривать взять в руки перо, запрещать пить. Я буду ему помогать. Сейчас он у нее, поехал туда напуганный, так как в предыдущий его визит она бросилась на него, предлагая себя всю без остатка! Ей 46 лет, но у нее нет возраста – вся красная, распухшая от алкоголя, тяжелая, бесформенная, просто беда. А что бы сделали Вы, шикарный соблазнитель с улицы Вабансия?
Начинаю потихоньку приходить в отчаяние по поводу Фрэнки Мэкина. Талантливый профессор английского языка и писатель, которого я предполагала пригласить в качестве переводчика, написал мне, что «потребуется два года тяжелого труда, чтобы сделать эту работу». Он отказался. Кто же согласится? Кто? Кено не знает, как за это взяться, да и никто другой не знает.
Нью-йоркский издатель предлагает мне 750 долларов за «Второй пол», а ведь это две книги, больше 1000 страниц! Деньги получу в Нью-Йорке, что удобно, потому что в следующий раз именно я полечу самолетом в Чикаго, а не Вы в Париж. Только что получила «Все люди смертны» в итальянском переводе, очень красивая книжка. Посылать ее ленивому соблазнителю бесполезно, ввиду абсолютного незнания последним итальянского языка. Серьезно, голубчик, расскажите мне о Вашей будущей книге. Вы о ней думаете? Идею нащупали? Или пока отложили свой замысел в сторонку? Счастливого Рождества, любовь моя. В полночь расцелую Вас в сердце моем, как постоянно делаю и днем, и ночью. Попрошу, чтобы Дед Мороз обещал мне встречу с Вами и не затягивал с этим. Это будет для меня самый ценный подарок. Желаю, чтобы и Вы считали меня рождественским подарком, достойным Вашей туфли.
Ваша Симона
157. Среда, 21 декабря 1949 г.
Дорогой мой соблазнитель, ленивый и свихнувшийся. Только что от меня вышел курьер, унося обратно посылку, весьма заманчивого вида, от «Робера Фабиана», за которую я должна была выложить огромную сумму денег (10 000 франков, 30 долларов), коей у меня не оказалось. Надеюсь, что она того стоит. Завтра или послезавтра мне нужно будет поехать за ней на вокзал. Не так уж глупы французские таможенники, как Вы думаете, мой милый. Во всяком случае, Вы просто ангел, что послали мне это чудище, долго оно не прождет.
Вчера на Бюшри был настоящий лазарет. Задыхаясь от насморка, я весь день провела в постели, не в силах делать ничего другого, кроме как читать детективы, а теперь, спеша утолить жажду труда, я не собираюсь терять дорогое время на гадкого и нелепого молодого провинциала, который мне даже не пишет.
Подружка Дюллена оказалась в менее плачевном состоянии, чем предполагал Сартр: смерть старика скорее принесла ей облегчение, вот уже порядочное время как она не пьет, и стоило только Сартру снабдить ее деньгами, и все пошло, как по маслу. Во-первых, она заявила, что отныне не намерена спать с мужчинами во имя верности Дюллену (неизвестно, правда, какие же мужчины на это претендуют). Она решила также сохранить любовь к Сартру (платоническую), уверяет, что ему это необходимо. Она будет любить его, как свое дорогое дитя, вводя в мир поэзии и мистики. Разумеется, она знает, что в Бога он не верит, однако мистической жизни ему явно не хватает, и она этот недостаток восполнит. Кроме того, она собирается писать большие книги, и все будет отлично. Бедняга Сартр от всего этого содрогается.
В субботу вечером у Камю была генеральная. Все его «друзья», радостно пророча провал, были разочарованы благожелательностью критики. В действительности пьеса{244} – вещь мертвая и скучная, лишенная фантазии смесь Сартра, Мальро, меня самой, сказанного-пересказанного. Тем не менее я была рада, что она понравилась, так как бедняга в скверной форме: легочная болезнь снова обострилась, и сделать ничего нельзя – ему остается только ждать, отдыхать и надеяться. Когда мы пришли поздравить его после спектакля, он вызывал жалость.
Боюсь, что Бост не очень-то обрадуется Вашей информации. Судьба книги его огорчает: во Франции писатели, критики, вся эта публика курит ему фимиам, только читатели к ним не присоединяются. Конечно, он опечален тем, что в США книжку плохо перевели, и я, пожалуй, ничего не стану ему об этом говорить.
Посылаю Вам «Грязные руки» в переводе нашего друга Абеля; загляните в нее, когда Вам надоест не знать, что такое настоящая литература. Мне сказали, что этот Абель орал и возмущался, потому что я не узнала его в самый первый момент. Бог мой! Как будто мы так часто с ним виделись! Что Вы, лгунишка, имеете в виду, когда пишете, что «делаете клише с фотографом»? Что он фотографирует, а Вы в это время довольствуетесь тем, что бродите поодаль и морочите ему голову? Не хвастайтесь, он Вам и пальцем ни до чего не даст дотронуться.
Одиноко ли Вам в Вашей девственной постельке, мой дорогой? Не забудьте сменить простыни, когда я явлюсь к Вам спать. Никогда не забуду Вашего изумления, когда, придя с простынками под мышкой в нашу первую ночь, Вы обнаружили, что я уже в постели. Думаю, что именно с этой драгоценной минуты я начала любить Вас, и это никак не кончается.
Благодарность за чудище-пакет Вы получите, когда я его вскрою и попробую. Скажите точно, что кому полагается. Каким же ангелом Вы себя показали, Нельсон, когда задали себе работу с упаковкой и отправкой этого чудища. Я слишком хорошо знаю, каково этим заниматься, и страшно огорчена, что у меня не оказалось нужной суммы под рукой.
Нельсон, Нельсон, так не хочется говорить Вам до свидания, так хочется, чтобы Вы вошли, чтобы слонялись по комнате с какой-нибудь милой ложью, а потом улеглись бы в мою девичью кроватку, которая тогда перестанет быть девичьей. А утром я бы пристроилась головой к Вам на плечо, а Вы бы меня спросили: «Вас сюда звали?» Нельсон, любовь моя.
Ваша Симона
158. Рождественская ночь. 1949 г.
Нельсон, чудесная моя любовь. Как приятно провести эту ночь с Вами. Начиная с 17 часов без перерыва трудилась над Бруно Байсеком, сейчас полночь, и я падаю с ног. В основном от голода, так как я ничего не ем и есть не буду, а только пью чай. Письмо к Вам восстановит мои силы. Разве окончание перевода не будет Вам лучшим подарком к Рождеству? Да, я намерена отложить свой собственный дурацкий роман, дав себе желанный отдых – ибо я изнемогаю от него – и целиком посвятить свое пребывание в деревне Вашему роману «Утро не настанет». Если работать по восемь часов вдень, то пяти дней будет достаточно, чтобы закончить. Одновременно со мной Бост будет делать свою часть работы, затем мы в течение трех дней будем ссориться по поводу достигнутых нами результатов и бегать к Сартру, чтобы он нас рассудил. А к Новому году все будет кончено. К концу месяца перепечатаем на машинке и в начале февраля отдадим Галлимару. Перевод самого высокого качества, это я Вам гарантирую.
Голубчик, не могла я сделать иначе, ведь все кругом так дружно Вас восхваляют! Дорогое чудище доставлено на законное место, и я выпустила из него все внутренности: ромовые бабы, изумительные, как никогда, книги, сигареты! Спасибо сначала от меня. Потом – огромное – от Ольги, прямо с седьмого неба, потом – от певицы, пораженной в самое сердце и восхищенной: «Как же он мил!» Секретарь тоже благодарит. Всем я раздала Ваши сверкающие рождественские открытки. Сципиона сейчас нет в Париже, так что не знаю, когда он получит свою долю. В особенности Вам благодарен Сартр, он просто в экстазе от сигар, так устал от французских! Вчера вечером, он, конфузясь, выкурил целых две Ваших и хотел немедленно Вам написать благодарственное письмо, забыв, что не знает английского. Я оставила консьержке денег, так что, если в мое отсутствие неожиданно явится братишка чудища, ему не придется бродить по улицам. Благодаря Вашим подаркам у нас было настоящее Рождество, впрочем, сохранившее все же печать некоторой грусти: туман, темнота и холод. Да еще у меня небольшая простуда. На улице, когда мне встречались счастливые люди, я страшно тосковала по Вам. Конечно, и для меня в этом мире существует огромное, но недоступное счастье – там, на дальней улице далекой страны. И порой меня охватывает яростное желание снова схватить его руками, заключить в свои объятья, и они были бы такими горячими. Пусть этот год принесет Вам столько же счастья, сколько принес прошедший, пусть он принесет нас друг другу. Существует ли смысл в этом пожелании, Нельсон? Совпадает ли оное Вашим? Очень надеюсь на это. Пора мне остановиться, а то заплачу. Немыслимо, что Вы так далеко, потому что Вы – рядом. Во мне нет ни одной частицы, которая не помнила бы и не жила в ожидании Вас.
Завтра уезжаю в деревню, путешествие недлинное, всего четыре часа. Ваша коричневая сумка служит мне чемоданом. Когда открою ее там, на полу, и увижу круглую этикетку из синей бумаги «Cunard White Star. Tourist class», она напомнит мне Вас, это тоже маленькая частица Вас. Воспоминанием о Вас пропитана вся комната, сердце мое не вспоминает, а живет Вами.
Счастливого Вам Нового года, любовь моя. Пусть с Вами пребудет все счастье, которого Вы заслуживаете, а это много, очень много. Вы найдете здесь целый ворох любви по случаю Рождества, Нового года, по всякому случаю и всю любовь
Вашей Симоны
159. Среда, 28 декабря 1949 г.
Сердце мое. Письмо будет кратким, так как у меня назначены встречи со Стеффи, парикмахером, мамашей Томек и с кучей других индивидов, находящихся друге другом в состоянии войны. На сногсшибательном французском это звучит так: я влипла! Тружусь больше чем по восемь часов в день, Бост тоже, что с его стороны удивительно мило, поскольку он-то никогда с Вами не спал и скорее всего никогда и не будет. Работа такого рода вводит в азарт, Вы не можете
остановиться, пока не доведете ее до конца. Сижу в сей обделенной природой французской деревне, о которой я так часто Вам писала. В удобном доме обитают невидимый старый муж, очаровательная Старая дама с гораздо менее очаровательной дочерью, внучкой и древней бородатой служанкой, которая никак не может постичь, зачем это мы – Сартр, Бост и я – непрерывно пишем: «Как же это так? – произносит она в ошеломлении. – Все выходит у них прямо из головы? Они, стало быть, пишут так, как мы ходим?» Мы едим гуся, индейку, паштет, пирожные, мы беседуем и переводим. Ах, да, я еще и кашляю: как только перестаю переводить, начинаю кашлять. Вы можете это объяснить? Однако сегодня чувствую себя все же лучше.
Напишу больше, когда сведу счеты с Бруно. Знайте же, что таким образом, с согбенной спиной и одеревенелой рукой, я выказываю Вам свою любовь. Жду письма и целую Вас с любовью, любовью и еще раз с любовью.
Ваша Симона
160. Суббота, 31 декабря 1949 г.
Любимый мой лентяй. Ваше последнее письмо – увы, не бог весть что, даже при условии, что целая неделя отделяет его от предыдущего и что это единственная и недостаточная компенсация за мой труд над Байсеком, над которым я пропотела всю эту длинную неделю. Скверный Вы человек! А я-то по десять часов вдень переводила, переводила, только и делала, что переводила, так что даже надоело – смертельно. А уж о несчастном Босте и говорить нечего! В результате вчера вечером мы оба закончили, каждый – свою долю. Осталось только проверить текст друг друга и пройтись рукой мастера – дело скорее приятное. Через три дня книга Ваша будет готова к печати, дорогой мой, и это настоящий шедевр в области перевода. Сартр подсказал замечательное название – «Утро заставляет себя ждать», по-французски это звучит очень поэтично, а по смыслу весьма близко к названию оригинала «Never Come Morning». Буквально означает следующее: до утра далеко, долго ждать утра, утро запаздывает. Вы улавливаете? Прелесть заключается в чисто французском обороте, который вовсе не выглядит переводом. Вы согласны?
Откуда Вы взяли, что я еду на Юг? Назвав деревню, я же уточнила: рядом с Анже. Вы могли писать прямо туда, чего Вы не сделали. Вы правда читаете мои письма, голубчик, не путаете их с письмами Софи Бабет{245}? Рады ли, что едете в Голливуд на предмет «Золотой руки»? А тому, что освободились от Бредли? Дрянная мошенница, всех от нее тошнит.
Хорошая жизнь здесь продолжается, если не считать того, что я кашляю все сильней. С каждым вечером мы ложимся спать все позже, с каждым утром все позже встаем; кончится тем, что мы или сутки сэкономим, или сутки потеряем. Я не крашусь, не причесываюсь, не вылезаю из халата, разве что слегка умываюсь – какое облегчение! Сартр затевает большой труд о Жене, том самом воре и педерасте, и весь дом наводнен его книгами. Нас безумно забавляют разговоры на эту тему со Старой дамой. Она, разумеется, через многое в жизни прошла, но в молодости никогда не читала ничего подобного и теперь открывает д ля себя этот жанр совершенно особой непристойности с легкой насмешкой. Вчера вечером мы засиделись за нескончаемым спором о том, какую степень чистоты или нечистоты являет собой обычно задница уличного оборванца? Жене защищает свой тезис о перманентной нечистоте, Сартр, напротив, свидетельствует, что Жене использует в данном случае литературный прием, дабы произвести впечатление на непосвященных своими сальностями. Хорош предмет для спора, особенно в присутствии благопристойной Старой дамы, правда?
Милый, Вы заслужили письмо подлиннее, да, признаться, мне больше нечего добавить. Роман Ваш действительно очень хорош. Знаете, Бост тоже в него влюблен, хотя читал его как попало. В особенности мне нравятся эпизоды в тюрьме, в борделе и последняя встреча Стеффи и Бруно. Очень сильное впечатление производит быстрота развязки в финале. По-настоящему хорошая книга, написанная по-настоящему хорошим человеком, способным чувствовать и излагать. Очень крепко целую этого человека. Это мой Нельсон, а я
Ваша Симона.
Подруга Дюллена прислала Сартру ужасное письмо, в котором провозглашает: «К чему оплакивать мертвого? Я чувствую теперь себя свободной. Отныне мне предоставлен мой собственный шанс. Тяжело жить рядом со слишком известным человеком». Между тем, Дюллен сделал все, чтобы дать ей шанс, коего она никогда не заслуживала. Каким же образом может она сделать сегодня больше, чем вчера? Она рассказывает, что в рождественскую ночь устроила целое представление с Христом-младенцем, Богородицей, пастухами и т. д., а рядом стояла фотография Дюллена, цветы и свечи, и, обращаясь прямо к этой фотографии, она декламировала пассажи из Ницше. Вот как любит она людей: чтобы они были мертвыми и чтобы давали ей возможность немного пофиглярствовать.
