Текст книги "Трансатлантический роман. Письма к Нельсону Олгрену. 1947-1964"
Автор книги: Симона де Бовуар
сообщить о нарушении
Текущая страница: 2 (всего у книги 49 страниц)
На следующий день я вернулась в мою желто-голубую гостиницу. Теперь пишу, подолгу работаю. Очень часто меня навешают друзья{16}. Мы болтаем без умолку. Я не прочь Вам о них рассказать, но это затруднительно в письме, да еще по-английски, и потом, мне так хочется побыть еще немного наедине с Вами. Очень боюсь, что мой почерк и мой английский плохи как никогда, потому что уже поздно, я лежу в постели и глаза закрываются. Желала бы я увидеть Вас во сне, жаль, что сны мои мне не повинуются.
Люблю Вас и страстно целую.
Ваша Симона
10. Понедельник, 2 июня 1947 г.
Любимый мой, на сей раз письмо оказалось на месте, и я побежала с ним в мою комнату; сердце громко стучало, оттого что пальцы касались клочка бумаги, которого и Ваши пальцы касались. Я была счастлива этим, хотя в письмах есть печаль: пальцы наши не встретились в реальности. Я читала и перечитывала письмо, увы, это не заставило Вас явиться мне воочию, даже и Тигр{17} не явился. Спасибо за книги, я прочла «Святилище»{18} и Куприна{19}. Вы действительно очень любезны, однако Ваши письма я предпочту любой книге. Расскажите мне подробности Вашей жизни, как Вы плавали и какие косточки обгладывали, – все для меня важно.
Я пробуду в Париже всю неделю. Надо кое-кого повидать и заняться «Тан модерн». Днем задыхаешься; ночи же, хотя и жаркие, нежны и прекрасны, можно ужинать на открытом воздухе в каком-нибудь саду или на маленькой площади, а потом долго бродить по веселым и оживленным улицам. Утром улица, на которой я живу, полна жизни, там находится рынок{20}, куда женщины приходят покупать рыбу, мясо, вишни, овощи, болтают, спорят, смеются. Пока что все стоит еще очень дорого, но, по крайней мере, товар есть, и это очень радует глаз по сравнению с тем временем, когда улицы были пустыми. Я люблю идти по своей живой и шумной улице в кафе «Де Маго», чтобы там написать Вам письмо, а потом поработать часа два-три. Начинаю снова к этому привыкать, хотя пока не слишком.
Вчера утром присутствовала на первом показе превосходного французского фильма{21}, возможно, лучшего из всего, что я видела. История самая простая, но хорошо изложенная и богатая смыслом: двое очень молодых людей полюбили друг друга во время войны 14–18 годов. Семнадцатилетний мальчик и девушка двадцати лет, только что вышедшая замуж за солдата, без любви. Для этих детей-любовников война представляется каникулами, но их любовь уничтожена взрослыми; они слишком молоды, чтобы противостоять, их разлучают, и девушка умирает. Когда в зале зажгли свет, у всех был комок в горле. Надеюсь, Вы этот фильм увидите. Французское кино в настоящее время делает успехи. Оно гораздо смелей, человечней и правдивей, чем Голливуд.
Жизнь здесь очень интересная, пусть и трудная, сложная по многим причинам. Мне нелегко с Вами об этом говорить, слишком мало времени оказалось у меня в Чикаго, чтобы разъяснить Вам ситуацию. На следующий год все будет по-другому. Мы проведем вместе больше времени, я не позволю Вам отвлекаться на суету, надела, на эту вечную беготню по какому-нибудь зоосаду; я усажу Вас подле себя и буду держать так часами, как в Нью-Йорке, и мы будем говорить, говорить, говорить. Я желаю, чтобы была у меня глубочайшая близость с Вами, желаю, чтобы мы познали друг друга в такой степени, в какой любим. Я в этом нуждаюсь. Разумеется, любовь всего важнее и сама по себе является познанием. Я горжусь нами, мы молодцы, что так удачно воспользовались отпущенным нам временем, таким коротким. Помню, как в первую ночь Вы сказали мне в такси: «Мы не можем терять времени». И у меня тоже крутилось в голове: «Нельзя терять время». Ну, так мы и не растратили ни одной минуты понапрасну. У меня нет ощущения, что у нас была лишь неделя вместе. Я чувствую, как нас соединяют сотни нитей, которых никогда не разорвать.
Друг мой, возлюбленный мой, Вы даже издалека так много мне даете. Спокойствие и счастье приносит мне самая мысль о Вас. Поцелуй сказал бы Вам больше о том, как Вы мне дороги. Я Вас люблю.
Ваша Симона
11. Среда, 4 июня 1947 г.
Мой горячо любимый муж. Такая была радость, спустившись, обнаружить Ваше милое письмо. Как будто услыхала дорогой задиристый голос, увидела Вашу теплую улыбку. Вы были рядом со мной, и мы весело болтали. Переписка становится истинным наслаждением, когда ответ приходит быстро и беседа становится возможной. В этот момент мне не кажется, что Вы далеко. Я чувствую, что Вы меня любите, как если бы Вы смотрели на меня, и я знаю, что и Вы чувствуете, как я Вас люблю. Милый мой, Вы и не предполагаете, до какой степени это делает меня счастливой. Я и сама не предполагала, какое счастье можете Вы мне дать. Весь день я сияла, лучилась, радовалась по милости этого нежного письма, которое проникло мне в самое сердце. Я Вас ревную из-за того, что Ваши письма такие нежные; это несправедливо. Ведь я не могу выразить на иностранном языке то, что мне хотелось бы. А Вы можете и острить, и давать прекрасные описания, и рассказывать истории. Пусть я и не дура, как Вы знаете, но в моем распоряжении лишь плохой, инфантильный английский. Вы же должны казаться себе куда более интересным, умным, насмешливым и испытывать к моей неловкости высокомерное презрение…
ночь
Милый мой, у нас полночь, а который час теперь в Чикаго? Время ужина, полагаю. И что же Вы делаете в сей момент? Поглощаете какое-нибудь блюдо с костями? Я сижу в своей комнате, такой убогой, что мне было бы стыдно Вам ее показать. Стены еще так-сяк, они розовые, цвета зубной пасты, но потолок такой грязный, и само помещение жалкое, без следов комфорта и красоты, оно нуждается в умелом рабочем, который смог бы придать ему что-то женское и привлекательное. Несмотря ни на что, я привыкла к этой убогой комнате, где прожила всю войну на лапше и картошке, и не могу из нее вырваться, что было бы единственно правильным решением.
Не ощущаю в себе ни грана здравого смысла в этот вечер, чувствую себя несчастной. Дайте мне поплакать. Как восхитительно было бы плакать в Ваших объятиях. От того и плачу, что не могу поплакать в Ваших объятиях. Какая глупость, ведь тогда я бы не стала плакать. Какой идиотизм писать любовные письма: любовь в письмах не выскажешь, но что делать, если между Вами и человеком, которого Вы любите, оказывается этот кошмарный океан? Хотела бы Вам что-то послать, но что? Цветы завянут, а поцелуи и слезы не дойдут. Остаются только слова, но я так скверно пишу по-английски. Вам есть чем гордиться: Вы заставляете свою женщину плакать на другом конце Атлантики!
Я слишком устала и слишком о Вас скучаю. Знаете, возвращение – это очень трудно. Просто не могу его пережить. Есть нечто глубоко печальное во Франции, хотя мне и нравится эта печаль. А потом, в Америке у меня были каникулы. Я от себя ничего не требовала, а здесь надо что-то делать, и я не знаю, что именно, и способна ли я на это.
Странный вечер провела я сегодня, много пила, чтобы его пережить, но волнение не улеглось. Я Вам уже говорила об этой Безобразной женщине{22}, влюбленной в меня. Даже помню, когда: в Нью-Йорке на двойной кровати мы говорили о женщинах, я смотрела на Ваше дорогое лицо и была счастлива. С ней-то я и ужинала. Встретила ее четыре дня назад. Она за мной следила (сама в этом призналась) и вошла в кафе, в котором я сидела, ее били судороги; я пообещала с ней поужинать. Она принесла рукопись дневника, в котором без утайки описывает любовь ко мне. Описывает замечательно. Она большой писатель, тонко чувствует сама и умеет передать это другим. Чтение этого дневника взволновало меня, тем более что речь шла обо мне. Я испытываю к ней глубокую симпатию и даже в каком-то смысле ею восхищаюсь, хотя вижу ее не чаще одного раза в месяц, когда бываю в Париже. Всерьез я к ней не привязана, и она это знает. Странно то, что она может совершенно свободно рассуждать о ее любви ко мне и говорить об этом так, как будто речь идет о болезни. При всем том Вы догадываетесь, что проведенный с нею вечер – не подарок. Всякий раз она приглашает меня в один из лучших парижских ресторанов и настаивает на шампанском и дорогих блюдах, а я болтаю без умолку, рассказываю всякие истории, стараюсь быть веселой и естественной. Она же пьет мертвую, и потом мы идем в какой-нибудь бар, где она впадает в истерику, из-за чего у меня плохое настроение, и я прощаюсь, она уходит, рыдая, и, знаю, будет плакать, биться головой о стену и вынашивать мысли о самоубийстве. Она не хочет никаких друзей, кроме меня. Пребывает в одиночестве с утра до вечера, а меня видит шесть раз в году. Мне ненавистно бросать ее на улице одну, в отчаянии, с мыслями о смерти. Но что я могу сделать? Стану слишком доброй, так хуже не придумаешь. В любом случае поцеловать ее Выше моих сил, и в этом проблема. Что я могу сделать?
Сегодня утром в «Тан модерн» я забрала кучу рукописей и изучала их в течение дня. Среди них попался один удивительный документ: жизнь проститутки в собственном ее изложении. Бог мой! Подумать только, каким предстает перед нею мир в продолжение единственной отпущенной ей жизни, и она так и умрет, не узнав ничего другого! Ужасно! Естественность и грубость ее стиля таковы, что публикация почти невозможна. Вот о чем надо бы плакать, а не о собственных мелких мучениях. Более того, в ее рассказе есть и смешные места!{23}
Любимый мой, пора спать. Письмо к Вам меня ободрило. Меня утешает мысль, что Вы живете, что Вы меня ждете, что счастье и любовь вернутся. Однажды Вы мне сказали, что я для Вас важнее, чем Вы для меня. Не думаю, что это так. Мне Вас не хватает, люблю Вас, я Ваша жена, а Вы мой супруг. Засыпаю в Ваших объятиях, милый.
Ваша Симона
12. Суббота, 7 июня 1947 г.
Дорогой мой, все утро идет проливной дождь, на железной дороге бастуют, так что я никак не могу добраться до моего сельского жилья. А мне бы хотелось туда вернуться, чтобы отдохнуть и поработать после дней, проведенных в Париже. В среду ночью, когда я Вам писала, у меня было депрессивное состояние, но теперь стало лучше. Прежде всего, я снова могу работать, а это главное. Напрасно я пыталась сразу же вернуться к книге о женщинах, начатой еще до моей поездки в Америку, – она мертва для меня в настоящий момент; я не могу продолжать с того места, на котором остановилась, как если бы ничего не произошло. Может быть, вернусь позднее, а сейчас хочу заняться своим путешествием{24}. Не хочу, чтобы все пропало, надо спасти хоть что-то, по крайней мере, в словах, если ничего другого нельзя. Буду говорить об Америке и о себе; хотелось бы воскресить весь объем впечатлений под названием «я-в-Америке»; что означает «приезд», и «отъезд», и «проезд» по стране, что значит «ознакомление», попытка понять и т. п. В то же время хочу передать природу самих вещей. Понимаете, о чем я? Боюсь, что не слишком ясно объяснила, но этот замысел меня живо интересует.
Я хорошо провела время в Париже. Вчера утром Сартр водил меня на просмотр первой копии фильма, для которого он написал сценарий и диалоги и который снимает Деланнуа{25}. Думаю, что получится отлично. Как я уже Вам говорила, французское кино делает большие успехи, ибо кинематографисты пытаются искренне выразить что-то в своих картинах, свое оригинальное видение жизни, как мы в своих книгах. Что было любопытно, так это видеть копию от начала до конца, до того, как она будет окончательно смонтирована, так как съемки еще не закончены, видишь сырую работу, различные варианты одной и той же сцены и те проблемы, которые диктует их окончательный выбор. И потом, с большинством актеров я знакома, и так занятно обнаруживать в их кинематографическом воплощении того молодого человека или ту молодую женщину, с которыми привыкла встречаться в кафе на Сен-Жермен-де-Пре{26}.
После обеда я была на коктейле у моего издателя Галлимара{27}. Он столько денег заработал, эксплуатируя бедных писателей, что устраивает коктейли каждую неделю. Я пошла туда впервые; сотни людей заполняли сады и просторные комнаты, я повстречала там почти всех друзей, которых потеряла из виду со времени моего отъезда; они были приветливы и веселы, расспрашивали меня об Америке и посвящали в последние сплетни парижской жизни. Мы условились встретиться вечером. Итак, в полночь я отправилась в одно безумное, но забавное место, куда молодые французские интеллектуалы или те, кто себя таковыми считает, приходят выпить и потанцевать с хорошенькими якобы интеллектуалочками. Это длинный подвал под одним из небольших баров, довольно темный, с красноватыми стенами и потолком, набитый столами и табуретами, а также сотнями людей, танцующих на пятачке, рассчитанном на двадцать человек. Смотреть на них – в удовольствие, ибо молодые люди и девушки одеты в невероятно яркие, ошеломляющие наряды и пляшут как сумасшедшие; кстати, у некоторых молодых людей есть кое-что в голове, а у некоторых девушек – симпатичные мордашки. Музыка была хороша, играют здесь лучше, чем большинство белых в Америке, и видно, что для них это важно. Больше всего мне нравится молодой трубач{28}. Значительный персонаж, по профессии инженер (единственно для заработка), прекрасный писатель и страстный трубач, хотя он страдает болезнью сердца, которая может его убить, если он будет играть слишком много. Он издал скандальную книгу{29}, выдавая ее автора за чернокожего американца, а себя – за переводчика, и таким образом заработал целое состояние, потому что книга, чрезвычайно непристойная и садистская, имела большой успех у публики. Ну так вот, мы немного выпили, много разговаривали, слушали джаз и разглядывали танцующих людей (лично я не танцую и никогда не любила этого занятия). Был приятный вечер, хотя я и не думаю, что вскоре опять увижусь с этими людьми. Да и не хочу их увидеть, но мне приятно знать, что они существуют во Франции, в Париже, что они пишут, слушают джаз и смотрят на те же улицы, то же небо, что и я.
Думаю, что буду продолжать сию жизнь в течение месяца, приезжать из деревни в Париж один-два раза в неделю, продвигать свою книжку об Америке и писать Вам. Жду Вашего письма № 4. В следующий понедельник непременно. Правда, надеялась получить его сегодня, но нет. Пишите мне и отправляйте Ваши письма все же не один, а два раза в неделю, мой дорогой. Я со множеством людей говорила о Вашем романе, и с таким чувством, словно при этом тайком пожимаю Вашу руку и улыбаюсь Вам. В Париже полдень, а в Чикаго восемь. Возможно, Вы плаваете. Или, надев свой «пеньюар», возитесь на кухне. А, может, спите. Я бы предпочла последнее, чтобы иметь возможность подойти и разбудить поцелуем.
Целую Вас снова и снова.
Ваша Симона
13. Четверг, 12 июня 1947 г.
Любимый. Письма нет. Больше недели ни малейшей весточки от Вас. Я бы и дольше могла выдержать, не заподозрив, что Вы не пишете. Мы ведь сказали друг другу: «Я Вас не потеряю, Вы не потеряете меня». И я верю в Вас, потому что знаю, что Вы верите в меня. Я знаю, что Вы меня не забудете. Все равно грустно. Приехав в Париж, я прежде всего несусь в мою гостиницу за Вашим письмом: вчера ящичек был пуст, был он пуст и сегодня утром, а также весь день.
В деревне я провела три дня; вынуждена была вернуться туда на такси, что было разорительно, зато приятно. Дорога шла через красивые, типично французские деревушки, по проселкам, через леса и долины, она меня очаровала. Я очень славно поработала. Эта книжка про Америку меня захватывает; возиться с ней буду долго, ибо плюс к тому, что я вообще быстро не пишу, очень нелегко осуществить то, что я задумала. Пока не знаю, хорошо ли, плохо ли, но я продвигаюсь вперед, и с удовольствием. В общем, три дня сидела над рукописью. А вчера я вернулась в Париж.
Сегодня вечером даю party! Пригласила примерно двадцать друзей – отметить мое возвращение из Америки. (Мое «отдаление» от Америки, дорогой мой, но они-то думают – «возвращение»…) Нашла забавный погребок, где можно танцевать. Там у нас будут отличные джазовые пластинки и маленький оркестр. Накупила разных бутылок: виски, коньяк, джин, водка, и оделась достаточно элегантно, благодаря купленному в Нью-Йорке мексиканскому платью и стеклянным бусам, которые Вам нравятся. Я выглядела элегантно, хотя Вы мне и сказали, что я никогда не смогу быть элегантной. Любимый мой, с какой радостью я прогнала бы всех людей, разбила все бутылки, сорвала с себя мексиканское платье, если бы вдруг Вы вошли в мою розовую комнату цвета зубной пасты! Милый, так непременно будет. Каждый из нас вновь увидит лицо другого, Ваши губы будут целовать мои, и я услышу вновь Ваш милый голос. Так будет. Но не сегодня вечером, сегодня я иду на party. Надеюсь повеселиться. Опишу Вам все в следующий раз.
Вашей книгой заинтересовались три издателя. Уверена, что окончательного решения надо будет еще подождать. Уверена также, что дело выгорит. Может, таким образом у Вас появятся французские деньги.
Сегодня Париж приятен. На маленьких площадях Сен-Жермен-де-Пре художники рисуют деревья, церковь, всякие уголки. Таланта у них нет (почему? не знаю, но таланта у них нет никогда), однако вид у них такой довольный, что, глядя на них, доволен и ты сам. Как поживает Вабансия-авеню, мой милый? Пожалуйста, пишите мне.
Говорите со мной, улыбайтесь мне, целуйте меня. Я Вас люблю.
Ваша Симона.
Вот фотографии, снятые в Нью-Йорке у Райтов{30}.
14. Пятница, 13 июня 1947 г.
Дорогой мой, письмо пришло, яркое, красно-бело-синее, как французский флаг. Милое длинное письмо, доставившее мне огромное удовольствие: можно прочесть его четыре-пять раз и все же не запомнить наизусть. Очень мило с Вашей стороны, в самом деле. Party в принципе не удался. Но все же меня развлек, поскольку все способно меня развлечь. Погребок, просторный и темный, был хорош, бар вполне симпатичен, пластинки отличные, джин, виски, коньяк – в изобилии, гости тщательно отобраны. И все же не получилось. Потому прежде всего, что люди пили слишком много, а пить не умеют. Я тоже выпила немало и чувствовала себя нормально. А вот молодые через два часа плакали, спали и главным образом блевали по всем углам. Я оказывала им помощь в этом деле, раздавала платки и была страшно занята, но смотреть было жалко. Музыканты перепились в самом начале и рухнули, и у нас не было ни гитары, ни пианино, ни трубы. На ногах из всех осталось человек десять, вечеринка продолжалась до пяти утра, кроме меня, никто особо не блистал. Но как радостно было в пять утра возвращаться и видеть восхитительный парижский рассвет!
Когда потом я снова встретилась со своими гостями, все они, включая спавших, блевавших и плакавших, говорили, что party совершенно их очаровал. Так что, может быть, не так все было и скверно. Я оставила в погребке свою сумку. На следующее утро пошла за ней в гостиницу, при которой погребок работает. Возвращая сумку, хозяйка спросила у меня: «А Вы случайно не нашли глаз?» Вот ужас-то! Я прямо подпрыгнула от страха. «Нет!» Она пояснила: «Один из молодых людей говорит, Что забыл свой глаз на стойке возле цветочной вазы, а мы его не нашли. У него стеклянный глаз, ночью он его вынул, чтобы показать приятелю, и забыл!» На самом деле, ничего такого уж страшного, но на минуту мне показалось, что весь мир сошел с ума.
Рада была узнать новости о крашеной блондинке{31}, Тигре и м-ль Ж. Рада, что Вы работаете над своим романом. Пусть он получится. Не уверена, что мне нравятся предлагаемые Вами названия{32}, в любом случае второе лучше, хотя и в самом деле в духе Селина. Может быть, Вам удастся со временем найти вариант получше.
Поскольку Вы интересуетесь экзистенциализмом, сообщаю, что Камю, автор «Постороннего», только что выпустил очень значительную книгу. Она называется «Чума», речь идет об оккупации Парижа немецкой армией, но под видом эпидемии чумы в Оране. Он описывает жуткую болезнь, одиночество города, на который она пала, запертые двери из боязни заразиться, страх одних, мужество других. И с помощью этой истории пытается размышлять о смысле человеческого существования, о причинах и способе его приятия. Не во всем я с ним согласна, но у него превосходный язык, и некоторые куски волнуют и проникают прямо в сердце.
Похвастаюсь: получила несколько писем от американцев с поздравлениями по поводу статьи, которую Вы читали в «Санди сапплмент» и которую Жандарм{33} так гнусно обругал. Хвастаюсь потому, что в их глазах я кое-что поняла по поводу Америки. Знаете, я окончательно решила туда вернуться в будущем году, и надолго. Уверена, что найду способ это осуществить, вне всяких сомнений. Стало быть, если Вы не сможете приехать во Францию и ни Господь Бог, ни лошади{34} Вам не помогут, у нас будет много времени вместе. Может быть, купим машину, с тем чтобы потом ее продать, может, полетаем по стране на самолете или поездим на автобусе. И обязательно побудем в Новом Орлеане. Самая мысль об этом приводит меня в возбуждение. Мне так хотелось бы совершить настоящее путешествие вместе с Вами. И если Вы так же всему будете радоваться, как это было тогда в самолете в Нью-Йорке, это будет грандиозное развлечение. Вы, знаете ли, смешной, мы будем любить друг друга, будем смеяться вместе, на самом деле, это чудесное занятие. Любить и смеяться – что может быть лучше в путешествии.
Теперь субботний вечер, я вернулась в деревню, на улице дождь и ветер, любимая моя погода. Как Вам мой английский? Слабоват, не так ли? А почерк мой нравится? Ну ладно, я Вас люблю. И это Вам прочесть удастся. Целую Вас долго, крепко, с любовью, дорогой мой.
Ваша Симона
15. Вторник, 17 июня 1947 г.
Мой дорогой. Поскольку вот уже два часа, как я работаю, решила устроить себе небольшую перемену; заказала коньяк (увы, виски с содовой здесь нет!) и пишу Вам, сидя на втором этаже «Флоры», нашего «экзистенциалистского» кафе. В большой зале, которая выходит на улицу, и на террасе полно народу, но здесь, кроме меня, никого. Окно открыто, видны деревья на бульваре Сен-Жермен, – как хорошо. У меня хорошее настроение, так как Сартр прочел начало американского дневника (дневник вымышленного путешествия) и нашел, что это хорошо, стало быть, меня ждет удовольствие продолжать. Как жаль, что я не могу с полной откровенностью говорить о людях, было бы куда интереснее: к примеру, не могу сказать все, что думаю о Ричарде Райте, ибо он будет недоволен, несмотря на дружбу, которую я к нему питаю. То же и с другими. А между тем, книги подобного жанра привлекательны только при условии полной правды. Эту правду я пытаюсь привнести. И, говоря об Америке, говорить о таких-то и таких-то американцах. Обидно. Но постараюсь, когда о чем-то можно будет сказать. Надеюсь, что я сумею распорядиться и тем, о чем можно сказать. Обидно также думать, что Вы это не прочтете! Мне хотелось бы представить книгу в виде длинного письма к Вам. И остается только сделать это достаточно хорошо, чтобы ее перевели у Вас. Может, Вам стоит все же выучить французский? Ну, например, предположим, что в каждом письме десять строчек Вы напишете по-французски, а я бы исправляла ошибки? Затем Вы бы прочли какую-нибудь французскую книжку. И уже смогли бы объясняться, высадившись в Марселе. Что Вы на это скажете?
Говорю о своей работе, потому что в данный момент нет ничего важнее. Жизнь продолжается: деревня, Париж, снова деревня. Это приятная жизнь. Почему прежде я никогда так не жила? Наслаждаешься деревенским покоем, а через три дня, заполненных чтением и писанием, как приятно вернуться в Париж, выпить в кафе, повидать друзей. Вчера я ужинала в ресторане на открытом воздухе в парке Монсури, где много прекрасных деревьев и небольшое озеро. В 22 часа сад закрывают для публики, остаются только посетители ресторана, и каждый чувствует себя почти в одиночестве среди этой пустынной ночной зелени. Фантастическое ощущение. Я была счастлива, как дитя. Потом я решила побаловать себя стаканчиком виски на Елисейских полях; там есть неплохие бары, однако случилась забастовка обслуживающих холодильники (нынче во Франции всегда есть какая-нибудь забастовка), и виски мне подали без льда. Шотландский, как меня уверяли, но ничего общего с тем, какой дают в Америке. Мне не понравилось. У Парижа свой шарм, при условии, что ты не будешь в нем искать Америки, точно так же не следует искать Парижа в Чикаго.
Только что со мной произошла забавная история. Мне позвонили по телефону, совершенно незнакомый человек. И говорит: «Будьте добры, не угодно ли вам произнести слова orange juice». Я спрашиваю: «В чем, собственно, дело? Кто вы такой?» А он: «Задаю вопросы я, а не вы. Как вы произносите orange juice?» Я: «Неслыханно!» Он: «Я хотел бы знать, говорите вы orange juice или orange joys?» Я: «Откуда вы знаете, что я говорю orange joys?» Он: «О! Журналисты вездесущи». Я: «Что, и в drugstore заходят?» Он: «Кафе „Флора“ – не drugstore». Я: «Ах, вот как! Ну, жаль, что не так!» И я повесила трубку в полном недоумении. В Америке один приятель говорил мне, что я, правда, произношу «orange joys». Но кто мог об этом знать? Потом я поняла. В одном из баров рядом с «Флорой» я потеряла кусок своего текста, один листочек, где говорилось о моем плохом произношении и приводился именно этот пример. Какие-то типы его нашли, отсюда и шуточка. Стало как-то не по себе. Разумеется, ничего предосудительного в этом листочке не содержалось, но люди во Франции так недоброжелательны, они способны на недостойные шутки по любому поводу. Может быть, ничего и не сделают, хотя, поди знай. Ненавижу, когда мною поминутно интересуются, потому что делается это извращенно.
А теперь предлагаю Вам домашнее задание, пришлите мне в следующем письме перевод. Текст очень легкий, а я Вам скажу, правильно ли Вы поняли. Внимание! Это самая интересная часть письма:
«Возлюбленный мой очень далеко, и я думаю о нем все дни напролет, целый день. Я буду думать о нем, пока снова его не увижу. И тогда мне не о чем больше будет думать, он обнимет меня, наши губы соприкоснутся, мы будем счастливы, как были, и еще больше, ибо еще больше станем друг друга любить. Он очень далеко, но нет никого, кто был бы ближе. Потому что он живет в моем сердце. И зовут его Нельсон Олгрен».
Если Вы не понимаете, вот содержание: я Вас люблю, я Вас целую. Правда, во французской версии получше. Будь Вы самым тупым из людей, знайте: я Вас люблю. Живу в ожидании нашей новой встречи.
Ваша Симона
16. Пятница, 20 июня 1947 г.
Мой дорогой. Знаете что? Я и сама теперь вроде крокодила{35}, а созерцание всего, что вокруг меня, приводит в шок. Вчера я покинула свое зелененькое гнездышко и вернулась в Париж, где тут же променяла розовую комнату цвета зубной пасты на один из шикарных погребков, в которых кое-чего добившиеся люди пьют и танцуют все вместе. О двух из них я Вам уже говорила. А это еще один. Он находится на той же улице, где я живу. В прошлом году здесь был частный клуб, где собирались уроженцы Антильских островов. А ныне каждую ночь встречаются интеллектуалы Сен-Жермен-де-Пре. Где-то часов в 11 в атмосфере тайны мы постучались в дверь кафе, открыла, тоже соблюдая таинственность, черноволосая женщина. Мы спустились в элегантнейший подвал. Там ковры, темно-красные кресла, бар, пианино, пластинки. Сюда спешат самые разные люди, все таинственно стучатся, все из интеллектуалов, все агрессивно потрясают знаменами своего клана: знаменами противостоящих сторон. Там была и Мишлин Прель, та самая прелестная французская кинозвезда, что играет в картине «Дьявол во плоти», о которой я Вам рассказывала; теперь она снимается в фильме Сартра. С нею – итальянский актер и ее партнер Пальеро («Рим – открытый город») и еще двое моих знакомых из мира кино. У них-то никаких знамен не было. Но другие провозглашали себя кто экзистенциалистами (я в том числе), кто коммунистами или фашистами. Среди других присутствовал весьма странный и грязный тип, совершенно отвратительный и сумасшедший, которого надо бы расстрелять после Освобождения, он танцевал с гнусной подвыпившей дамочкой; их сопровождало несколько фашистов и бывших коллаборационистов. Атмосфера была весьма напряженной. В конце вечера фашисты вслух высказали мерзкое суждение о евреях, причем громко, а кто-то из коммунистов спросил: что, собственно, вы имеете против евреев? Тут подошли некоторые из экзистенциалистов, предлагая коммунистам временный союз с целью вместе поколотить фашистов. Коммунисты отказались и принялись отчаянно спорить с экзистенциалистами, каждая из сторон грозно размахивала своим штандартом. Затем коммунисты удалились, а экзистенциалисты стали возмущаться, и один пошел прямо на фашиста, наступил ему на ногу. «Вы наступили мне на ногу», – заметил последний, и оба начали нещадно оскорблять друг друга. Присутствующие живо поделились на два клана, исключая трех-четырех смертельно пьяных типов, растянувшихся в красных креслах, и все пошли на улицу – драться. Женщины остались ждать и зевать, поскольку было уже 4 часа утра. Мужчины вернулись, и, оказывается, ничего не произошло. Инциденты такого рода случаются, как мне сказали, каждую ночь в сем элегантном интеллектуальном клубе.
Легла в 5 утра, хорошо спала и вернулась в мою желто-голубую гостиницу. В ней и пребываю. Мой дорогой, я лишь бегло описала Вам мою вселенную, где бьются по ветру боевые стяги. Если Вас это хоть немного развлекло, я очень рада. Но, в самом деле, какое блаженство знать, что существует счастливый мир зарослей, червячков для наживки и старых костей, Ваш мир. В Вашей нише чувствуешь себя в безопасности. Мне радостно думать, что этот мир существует, что крокодил обитает там и позволит мне растянуться рядом с ним на солнышке в тине, когда я его об этом попрошу. И, стало быть, вскоре нас ждут общие приключения в зеленом, сияющем и жестоком мире, вскоре мы затаимся, укрывшись в зарослях и в объятиях другу друга. Знаю, что на земле существует мир и счастье, стоит мне только оказаться в Ваших объятьях, любимый. И если Вам случится приехать без предупреждения, никого не потревожив, если Вы тихонько ляжете рядом со мной… милый мой, надо будет непременно меня разбудить. А после? Вы догадываетесь… Помечтаем же об этом, так как это непременно произойдет. Мне и теперь кажется, будто я только что открыла глаза и Вам улыбнулась.
Ваша Симона.
Что скажете об этих жутких авиационных катастрофах? Прочла о них в «Таймс» и не уверена, что когда-нибудь мы сядем в самолет. А Вам бы хотелось сгореть заживо? Нам страшно повезло. Мне звонил редактор воскресного выпуска «Нью-Йорке тайме», но я не смогла с ним увидеться.
