Текст книги "Трансатлантический роман. Письма к Нельсону Олгрену. 1947-1964"
Автор книги: Симона де Бовуар
сообщить о нарушении
Текущая страница: 5 (всего у книги 49 страниц)
Ваша Симона
29. Среда, 13 августа 1947 г.
Нельсон, любовь моя, получила сегодня днем в Стокгольме Ваши письма и зашла в маленькую conditorei рядом с центральной почтой, чтобы их прочитать. Любовь к Вам вытеснила все остальное, целый день потом я думала, как же я Вас люблю. Теперь полночь, я умираю от усталости, но мне непременно надо Вам сказать: я так сильно Вас люблю. Просто поразительно, как я понимаю Вас и как Вы понимаете меня, и это взаимопонимание – одно из самых драгоценных свойств нашей любви. Да, когда я писала то серьезное и продуманное письмо, я хотела сказать именно то, что Вы поняли; меня утешает Ваше согласие с тем, что иногда невозможность отдать всю свою жизнь вовсе не означает, что Вы не любите по-настоящему, ибо я знаю, что две правды не исключают одна другой; в каком-то смысле жизни наши останутся разъединенными, но тем не менее я Вас люблю очень крепко. Сказанное Вами справедливо: у нас будет куда больше общего, мы будем любить друг друга гораздо сильнее, чем люди в браке; мы станем встречаться исключительно по любви и расставаться по любви, и вместе мы будем счастливы, а в разлуке будем скучать друг о друге. А теперь давайте будем счастливы, подумаем о нашей предстоящей встрече: через три недели. Остановится такси, я поднимусь по лестнице, открою дверь, и в тот же миг Вы уже здесь, Ваши руки обнимут меня. Возлюбленный муж мой внебрачный, Вы нужны мне так же, как я нужна Вам.
Да, мне очень захочется посетить Вашу деревенскую темницу, да, мне понравится купаться на Вашем пляже. Я купила голубой купальник, не слишком уж открытый, но неплохой. Мы будем делать все, что Вам захочется, с того самого момента, когда останемся совершенно одни, Вы и я, никого больше.
Ну вот, я в Стокгольме. Красивый город. Еще два дня маленький пароходик безмятежно скользил по каналам и озерам, я читала, писала и думала о Вас. Каждый день мы на два часа останавливались в каком-нибудь очаровательном старинном городке, каждый день студенты или журналисты добивались от нас интервью и фотографировали. Беспрестанно повторяющийся комический эпизод. Когда вчера вечером мы прибыли в Стокгольм, человек двенадцать, по крайней мере, ожидали нас, Сартра и меня, с цветами и всем прочим, они по очереди нас фотографировали, задавали вопросы, приглашали на ужины и на приемы, от чего мы по мере сил отказывались. Нигде больше такое не случалось. Шведы на вечеринках зевают и скучают, им хочется заставить поскучать и других или чтобы другие их развлекали. Я была вне себя от ярости, хотя Стокгольм ночью чрезвычайно привлекателен в сверкании воды и сиянии огней. Должна признать, что принимающие нас (они снабдили нас деньгами, которые были нам должны, чувствовали себя щедрыми и близкими нам людьми) забронировали нам комнаты в изумительной гостинице.
Уже четверг, вчера меня сморил сон. В Стокгольме существует квартал XVIII века или даже раньше, действительно очень красивый, я там гуляла все утро. Обедала в одном старом ресторане – это погреб, настоящая театральная декорация. Попробовала все виды икры и восхитительную рыбу. После Ваших писем «friseur» помыл мне голову. В пять часов наши шведские друзья повели нас в совершенно удивительный парк: на остров свезли или восстановили там образцы старинных домов, лавочек, ферм, аптек, ручных прессов и всякого прочего. Все очаровательное, в особенности фермы со старой мебелью и вышивками. Я очень веселилась, но после этого предстоял кошмарный ужин с «важными» французскими и шведскими особами, французскими флажками на столах, журналистами. Меня это привело в такую ярость, словно пришлось высидеть семейный обед, а когда моя ярость достигает столь высокой степени, я заболеваю. Я пила мертвую – и аквавиту, и вино, и коньяк, но все было мало. Зато нескончаемо долгий закат был редкой красоты, с высоты холма, на котором устроили ужин, темно-зеленая вода, огни, огромное небо, и весь город под ногами, со своими зелеными крышами. Мы сбежали, как только подвернулась возможность, и потом какое-то время гуляли одни.
Сегодня работа и прогулки по городу. Оригинальность Стокгольма в том, что, за исключением одного старого квартала, это современный, очень молодой город, с замечательной архитектурой. Самый прекрасный современный город из всех мне известных. Трудно объяснить, почему, попытаюсь это сделать, когда увидимся.
Во время ужина французы разглядывали мое кольцо, восхищались им и спрашивали, откуда оно. И гордость моя на какую-то минуту заглушила мой гнев против них.
Прощайте, Нельсон, любовь моя, прощайте до скорого. Целую Вас и люблю, как никогда прежде.
Ваша Симона
30. Стокгольм. Отель «ЗАМОК»
понедельник, 18 августа 1947 г.
Милый мой, через три недели, когда в Чикаго будет 9 часов, я открою один глаз и увижу возле себя «славного малого», которого могла бы забыть лишь во сне. Впервые я проснусь в доме на Вабансии. Видела Вашу книжку в одном из здешних книжных магазинов, где я покупала американские романы: Томаса Вулфа, Фицджеральда и детективы – читать в поезде. Я бы с удовольствием повесила возле нее объявление: «Прочесть непременно, замечательная вещь, произведение самого очаровательного мужчины в мире». Мне Вы так нравитесь таким, как Вы есть, – спокойный и азартный одновременно, Ваш пыл, Ваше терпение, Ваша манера не требовать от жизни многого, но при этом бесконечно много из нее извлекать, потому что Вы такой живой и человечный и умеете столько находить в любой мелочи. Также и юмор Ваш, и нежность, которые ощущаются и по книгам. Я снова влюбилась в Вас, мой добрый крокодил.
За эти тихие дни я значительно продвинулась в работе над книгой об Америке. Это нельзя назвать писанием, просто я вспоминаю и переношу запомнившееся на бумагу, не заботясь, чтобы было литературно, и мне это страшно приятно. В пятницу был дивный день. Нас с Сартром пригласили в замок принца Вильгельма, второго сына короля. Он уже был знаком с Сартром, в прошлом был с ним чрезвычайно мил, короче говоря, мы не смогли отказаться. Это было не противно, потому что он человек простой и совсем не дурак; кроме того, прежде мне никогда не случалось наблюдать настоящего аристократа. К несчастью, живет он в 100 километрах от Стокгольма, и один из наших кошмарных друзей (если можно так выразиться), один из самых глупых и скучных, чтобы исключить возможность опоздания, приволок нас туда уже в 11 часов утра, тогда как ужин был назначен на 18 часов! Никогда не приходилось мне видеть людей столь медлительных, как эти шведы, будь они прокляты. Мы вынуждены были отказаться от работы, от отдыха и в 11 утра погрузиться в автомобиль. Следует признать, что по дороге он показал нам один потрясающий замок на берегу синего озера. Но за это пришлось пообедать с ним; во время обеда я не могла исторгнуть из себя ни слова, такую ярость этот тип у меня вызывал. По дороге спустила шина, ни Сартр, ни швед не смогли ее починить, пришлось ждать помощи. В конце концов к 6 часам мы выгрузились, и, как обычно, даже больше, чем обычно, защелкали фотоаппараты журналистов, но при этом мы могли попивать свой виски с содовой и шнапс и имели восхитительный французский ужин. Дом, откуда дивный вид на окрестности, исключительно красив, и всюду изумительная местная старина. Присутствовали только наш шведский друг, Сартр, я, принц и его супруга, пожилая французская аристократка. Кофе подали в сад. Возвращаясь к машине, мы имели удовольствие наблюдать потрясающее северное сияние, по-французски оно называется aurore boréale. Видели когда-нибудь? Небо вспыхивает разом, как будто освещенное неким многоцветным прожектором – зеленоватым, красноватым, белым цветом, призрачным и немного пугающим. Говорят, что сияние приходит с Северного полюса, а я подумала об Эдгаре По. Кстати, почему это вы, американцы, не очень-то любите По? Или, может быть, любите? Напишите об этом.
Тороплюсь, потому что собираюсь ехать на Север и заранее радуюсь этим суткам в поезде. Но сначала зайду на почту в надежде еще на одно письмо от мужчины, которого люблю. Дорогой мой, теперь пишите мне на Париж. Буду там 3 сентября, билеты у меня уже есть. И 6-го отлет в Чикаго. Даже и поверить трудно, что Вы действительно так милы, как я считаю. Не меняйтесь, Нельсон. Дорогой мой внебрачный муж, как же я Вас люблю. Целую, целую.
Ваша Симона
31. Среда. 20 августа 1947 г.
Милейший и возлюбленный мой Нельсон, счастлива писать Вам из сего прекрасного места. Сейчас десять часов пятнадцать минут, месяц назад я могла бы наблюдать здесь полуночное солнце. Мы находимся за 1500 километров к северу от Стокгольма, еще севернее, чем Исландия. Какие потрясающие ночи: солнце заходит часа на два – на три, но небо остается светлым и абсолютно беззвездным. Гостиница – единственное здесь здание, не считая маленького вокзала, оно на берегу огромного, прекрасного и задумчивого озера, окруженного горами, не такими уж высокими, но с вершинами, покрытыми снегом. Озеро тоже остается ночью удивительно светлым и сверкающим. На сотни миль вокруг – ни одной деревни, нет даже и дорог, кроме железной дороги, со стороны которой слышно кряхтенье поездов, проходящих здесь пять-шесть раз в день. Это абсолютное одиночество осязаемо, ощущаешь себя скорее на Луне, чем на Земле. Хотелось бы Вам, дорогой, оказаться вместе со мной на Луне, или это Вас пугает?
В понедельник я немного огорчилась, не получив от Вас письма до востребования. Может быть, Вы не поняли, что я буду в Швеции так долго? Ваших писем мне очень не хватает. Уже невозможно перечитывать вновь и вновь те, что Вы прислали на прошлой неделе. Но это меня не слишком печалит, ибо Вы так близко, меньше, чем через две недели я смогу дотронуться до Вас, видеть Вас, целовать, разговаривать с Вами. Не то чтобы у меня были намерения вести себя «серьезно», но тем не менее хочу, чтобы мы о многом поговорили. Помните, как приятно было в Нью-Йорке, спокойно растянувшись на нашей двойной кровати, говорить вволю и смело, о чем вздумается.
Итак, в некотором разочаровании я села в поезд, счастливая уже тем, что могу распрощаться со шведом, который так много нами «занимался». О, он вовсе не злой, только такой беспросветный дурак, что лучше бы был злюкой. Когда поезд тронулся, я помахала ему так от души, что он, видимо, что-то почувствовал, так как, вернувшись, мы больше его так и не увидели. Доехали до Абиско, жили в очаровательной гостинице с множеством больших окон, живешь, словно на улице, а все равно уютно. Я гуляла, однако большую часть времени оставалась в номере и писала про Америку, время от времени поглядывая на меняющийся пейзаж, странный и прекрасный. Прочла Фицджеральда «Ночь нежна» («Гэтсби» мне нравится больше). Начала «О Времени и о Реке»{56}, что показалось мне тяжким трудом. Развлекают меня детективы. И я беспрестанно думаю о Вас с любовью и ощущением счастья.
Дорогой мой, могу я Вас попросить кое-что сделать для меня? Конечно же, да. Мне нужен полный комплект таких газет, как «Нью-Йорк тайме», «Чикаго трибьюн» или «Чикаго сан» (номера за тот период, что я была в США), а именно с 1 февраля по 18 мая. Возможно ли это? Любая подойдет. Может быть, еще и комплект «Тайм» за то же время. Можете ли Вы сделать это к моему приезду? Но чтобы особенно не надрываться, я Вас не тороплю. Сделайте только в том случае, если это не слишком Вас обременит. Что я могу сделать для Вас? Хотя бы намекните. Скажите, что привезти Вам из Парижа, кроме моего сердца. Сейчас иду спать, завтра допишу еще несколько слов.
Четверг
Работала все утро, сейчас час тридцать дня. Страшно хочу есть. Мне очень понравилось, как тут устроено: все блюда выставлены на большом столе, и ты сам берешь себе все, что угодно, и несешь к своему столику; получается очень быстро. Не то что в Стокгольме, где меня безумно раздражала медлительность во всем. Ну, пора идти, целую и люблю, мой Нельсон, мой дорогой.
Ваша Симона
32. Суббота, 23 августа 1947 г.
Мой Нельсон, не люблю оставаться в неведении. Надо было предупредить в Стокгольме, чтобы мне переправляли почту, но я не была уверена, что мне понравится это место и я здесь пробуду какое-то время, и не хотела, чтобы Ваши письма затерялись где-нибудь по дороге. Еще целую неделю ждать. Надеюсь, что Вы по-прежнему живете на Вабансии, что Вы здоровы, не приняли решения перестать меня любить и ждете моего приезда 7-го{57}.
Тут очень приятно. Вчера проехалась на моторной лодке по озеру, о котором Вам уже говорила. Мы доехали до крутого противоположного берега, побродили по лесам – это березовые рощи, сплошь усеянные красными и синими ягодами, очень красивыми. Здесь живут лопари в деревянных и глинобитных домишках, весьма, впрочем, комфортабельных. У них очень красивые, яркие и веселые одежды, но сами они чрезвычайно уродливы.
Сегодня работала четыре часа, а после обеда взобралась на вершину, откуда мне обещали прекрасный вид, и не обманули. Обожаю лазить по горам, а Вы? Часто надеваю рюкзак и отправляюсь куда-нибудь на две-три недели, как это было с Корсикой, чтобы лазать по горам. На сей раз гора оказалась и не слишком высокой, и не слишком крутой, два часа восхождения и час спуска, однако, поскольку местность здесь абсолютно не исхоженная, уже на высоте в 3000 футов оказываешься среди мрачных скал, в полной черноте пейзажа (не произрастает никаких растений) и в непосредственной близости от снежных покровов. Пейзаж совершенно сверхъестественный, пустынный и несколько пугающий, несмотря на нежно-голубое озеро внизу. Все это меня очаровало. Еще три дня здесь, четырехдневная прогулка на пароходе, потом, в ближайшее воскресенье, – возвращение в Стокгольм. А в следующее воскресенье – Чикаго.
Любимый мой, так как Вы любите строить планы, составьте план и для меня: чем бы Вы хотели заняться вместе со мной, я все приму с радостью. Что нравится Вам, понравится и мне, даже бега или бейсбол. Но если и никакого плана не будет, все равно хорошо. Все будет очень хорошо с того самого момента, когда мы будем вместе и Вы будете меня любить. Я еду только за этим, чтобы быть с Вами и Вас любить. Телеграфирую Вам из Парижа 4-го или 5-го, чтобы сообщить точное время моего прибытия.
Почувствуйте, как я Вас люблю, почувствуйте это как следует уже сейчас, ибо именно сейчас я Вас люблю так сильно.
Ваша Симона
Во вторник 9 сентября Симона де Бовуар садится в самолет рейсом до Чикаго. Беспокойный полет, которого она не забудет никогда: двенадцать часов от Шаннона до Азорских островов на старом пыхтящем самолете, мотор которого то и дело глох; разворот над океаном, чтобы вернуться в Шаннон, и пять часов страха. Двухдневная задержка из-за неполадок в технике. На Азорских островах при посадке лопнуло колесо: восемнадцать часов ожидания в зале. И в конце концов перелет, сопровождаемый бесконечными грозами и падением в ямы на 1500 метров.
Из Чикаго она возвращается 23-го. За время своего пребывания она действительно узнаёт этот город. Вместе с Олгреном они планируют на весну многомесячное путешествие.
33. Пятница, 26 сентября 1947 г.
Нельсон, любовь моя. Опять начинается: опять я без Вас скучаю, я все жду, жду благословенного дня, когда Ваши сильные и любящие руки снова обнимут меня. Мне очень плохо, Нельсон, но тем лучше, ибо эти страдания и есть любовь, и Вы, чувствую это, тоже меня любите. Вы так близко и так далеко, так далеко и так близко, мой любимый.
Такси тронулось, проехало мимо похоронного бюро Раго, мимо пиццерии, где я была так счастлива, когда пила кьянти и улыбалась Вам, мимо множества лавочек и улиц, которые мне остались незнакомыми, но ведь они в Чикаго. В аэропорт я приехала рано, села и закрыла глаза. Какое-то время спустя ко мне подходит некий тип с коробкой и говорит: «Мисс де Бовуар, у вас, должно быть, здесь друзья, это вам». Вижу прекрасные благоухающие белые цветы и прижимаю их к своему сердцу. Я не заплакала, а позвонила Вам. Ваш любимый голос, такой близкий и такой далекий, и когда я повесила трубку, что-то сломалось во мне, я стала немой, холодной и мертвой вплоть до того благословенного момента, когда Вы снова обнимете меня. Очень трудно писать, потому что не могу удержаться и плачу как безумная. Люблю Вас.
Ну, ладно, в 11 часов мы сели в самолет, но очень быстро нас попросили снова выйти: двигатели не запускались. Взлетели только в полночь. Долгие часы летели меж звезд и облаков, между морем и небом, в то время как цветы увядали у моего сердца. Я немного боялась, и мне не удалось заснуть. Читала детективы, пьесы и книгу о Филиппинах, которую Вы мне купили. Время от времени выпивала глоток виски из Вашей бутылки. Вы так много, с такой естественностью и нежностью сделали для меня. Любовь пребывала повсюду – в аромате цветов, во вкусе виски, в цвете книжек, любовь, такая нежная, такая мучительная и такая бесценная.
Понадобилось двадцать три часа полета, чтобы оказаться в Париже, – мы приземлились на рассвете. Измучена двумя бессонными ночами. Выпила кофе и приняла две таблетки, чтобы как-то продержаться в течение этого бесконечного дня. Париж, чуть затуманенный под спокойным серым небом, прекрасен, и все время запах увядших цветов. Меня ожидала масса дел, пусть так, поеду к себе в деревню только в следующем месяце. Во-первых, на радио «Тан модерн» выделили еженедельно целый час времени, чтобы мы могли рассказывать о чем хотим и как хотим. Вы понимаете, что это означает? Есть возможность соприкоснуться с тысячами людей и попытаться научить их чувствовать и думать так, как нам представляется правильным. Это требует больших усилий, и сегодня утром у нас состоялось собрание на сей предмет. Кроме того, партия социалистов хочет провести дискуссию с нами о связях между политикой и философией. Люди вроде бы начинают осознавать, что идеи – это реальность. Наконец огромная почта всякого рода и масса работы для журнала. Я очень довольна, хочу работать, работать, как каторжная. Важнейшая причина, по которой я не хочу остаться в Чикаго, как раз и состоит в потребности работать, которая мне свойственна, работа придает смысл моему существованию. У Вас у самого есть эта потребность, еще и поэтому мы так хорошо понимаем друг друга. Вы хотите писать книги, хорошие книги и с их помощью сделать мир чуть менее ничтожным, то же и у меня. Я хочу передать людям способ мышления, который выбрала для себя и который считаю верным. Я могла бы отказаться от путешествий, от всех развлечений. Могла бы оставить друзей и отказаться от прелестей Парижа, чтобы навсегда остаться с Вами; но я не могла бы жить лишь счастьем и любовью, не могла бы отказаться писать и работать в том единственном месте, где моя работа и мои книги имеют смысл. Это тем более трудно, что, как я уже Вам говорила, наша работа здесь достаточно безнадежна, в то время как любовь и счастье – осязаемая реальность. Однако делать надо именно ее. Против лжи коммунизма и антикоммунизма, против несвободы, которая свирепствует почти повсюду во Франции, надо, чтобы те, кто имеет возможность и желание, попытались хоть что-то сделать. Любовь моя, все это не должно создавать ни малейшего конфликта между нами; напротив, в этой борьбе я чувствую себя рядом с Вами, потому что глубоко и искренне верю, что и Вы тоже боретесь. Однако, зная все это, никак не могу помешать себе рыдать весь вечер навзрыд: я так была счастлива с Вами, так любила Вас, и Вы теперь так далеко.
Измученная до предела, проспала четырнадцать часов, проснувшись лишь раз среди ночи, чтобы подумать о Вас и еще поплакать. Утром из-за слез была такой страшной, что Камю, встретив меня на улице, спросил, не беременна ли я: по его мнению, лицо мое несло на себе эту «маску». Встретила также одного молодого англичанина, который перевел мою пьесу «Лишние рты» и хочет, чтобы ее поставили в Англии. Я пошлю Вам перевод. Не будучи еще в состоянии приняться за работу, я просто гуляла по Парижу, который был очарователен, болтала с друзьями и думала о Вас. Нельзя сказать, впрочем, что речь идет именно о мыслях, просто я Вам принадлежу и весь день чувствую Вас в своем теле, сердце и душе, как чувствую самою себя.
Нельсон, Вы были так милы, так нежны, Вы были таким любящим и все прочее. Хотела бы Вас поблагодарить за все – за цветы, виски, ромовую бабу, шоколад, за Ваши улыбки, поцелуи, за Ваши речи и Ваше молчание, за дни и за ночи, за любовь, которую Вы мне отдавали, и за ту, что отдавала Вам я, за все. Но нет слов, чтобы поблагодарить. Вы дали мне слишком много. Могу сказать лишь одно: люблю Вас. Так сладко было плакать на Вашем горячем плече под музыку пластинок, когда Вы говорили тем самым голосом, который я так люблю: «Я тоже плачу про себя». Нельсон, любовь моя, теперь я знаю, до какой степени Вы мне дороги. До тех самых пор, пока Вы будете продолжать меня любить и желать, я буду делить с Вами все, чем могу поделиться. Жду Ваших писем, жду весны и нашей совместной жизни. Жду с верой и надеждой, и с мукой, которая и есть счастье. «Убаюкайте меня в своих руках, любимый», я Ваш любящий лягушонок,
Ваша Симона
34. Воскресенье, 28 сентября 1947 г.
Нельсон, любовь моя, проспав четырнадцать часов в пятницу и еще двенадцать прошедшей ночью, чувствую себя лучше, настроение уже не такое плаксивое, нежность и теплота нашей любви утешают меня, а горечь разлуки больше не убивает. Да, как Вы говорите, огромная удача так любить друг друга. Огромная удача, что в моей груди бьется такое юное сердце. Я могу быть счастливой, могу страдать по Вас, как в пятнадцать лет, это страдание вкупе со счастьем и есть молодость, которой Вы в числе других потрясающих подарков одарили меня.
Я очень занята. В полдень на большой машине прибыли социалисты и отвезли нас, то есть Мерло-Понти{58}(один из редакторов «Тан модерн»), Сартра и меня, в деревню. Мы обедали и дискутировали с этими старыми бонзами и другими, более молодыми, о возможных связях между экзистенциализмом и социализмом. Ничего серьезного от этого не жду, потому что Социалистическая партия в плачевном положении, старенькая и слабая; однако это единственная возможность, когда выбирать надо между консервативным Народно-республиканским движением{59} и КП. Мы должны что-то сделать вместе с ними и сделаем, у нас будут собрания и что-нибудь еще в этом роде. Потом расскажу.
Затем я написала несколько страничек своей «Америки». Мне хотелось бы ее закончить до того, как я снова к Вам приеду. Настало время ужина, после чего мы с Сартром гуляли по набережным Сены, радующим глаз под светом луны и ласковым небом; разумеется, поговорили о социалистах, а потом пошли нанести визит тому симпатичному художнику, о котором я Вам говорила, – Андре Массону{60}; это он какое-то время отказывался есть, так как ему казалось, что он глотает краски. Он нас попотчевал нелепейшими историями о домах с привидениями, поскольку решительно верит в существование призраков и тому подобного, но при этом они его совершенно не пугают. И еще он рассказал несколько смешных эпизодов, связанных с сюрреализмом, движением, столь очаровательным в юности своей, а ныне совершенно устаревшим, безжизненным и даже мертвым. Я вернулась в свою розовую комнату и вот пишу Вам письмо. У меня еще осталось немного Вашего виски, турецкие сигареты, подаренные Вами гигантские спички, и мне кажется, что я непременно увижу Вас завтра или послезавтра. Время ничего не может изменить, я снова увижу Вас, услышу Ваш голос, увижу улыбку. Так будет.
Завтра пошлю Вам перевод своей пьесы{61}, она была поставлена в 1945 году. Моя русская подруга играла роль Кларисы. Знаю, что в ней много недостатков, но так хочется, чтобы Вы прочли хоть что-то из написанного мной. Честно скажите, что Вы о ней думаете, даже если она отвратительна. Сейчас в Чикаго 6 часов, может быть, Вы печатаете на машинке новеллу. Знаю, что видно Вам из окна, знаю, какое у Вас выражение лица. О, любовь моя, попытайтесь не жениться до весны, я так страстно, так сильно хочу побыть с Вами долгое время. Там, где Вы захотите и когда Вы захотите, – не важно, где и когда. Ночь за ночью спать в Ваших руках, видеть утром Ваше дорогое улыбающееся лицо… Надо, чтобы мы снова пережили это, Нельсон, просто необходимо. Я все для этого сделаю. Спокойной ночи, мой любимый, мой друг, мой супруг, мой возлюбленный. Мы были счастливы, будем счастливы. Я Вас люблю, молодой чикагский абориген, крокодил мой, Нельсон мой.
Вторник
По утрам так тяжело, любовь моя: открываю глаза, а Вас нет. В прошлом году жизнь моя была богатой и наполненной, сегодня все пусто.
Так вот, вчера, когда я работала в «Де Маго», зашел Кёстлер, знаете, автор «Слепящей тьмы», а также «Испанского завещания» (последнее великолепно){62}. Не припомню, что Вы думаете о нем как о писателе, но я как будто рассказывала Вам о той странной ночи, которую мы провели вместе с ним, Сартром и Камю: опьянев, мы все рыдали над нашей дружбой, нашими политическими распрями, это было совершенно уморительно. Я очень люблю и его, и его милую красавицу жену; вместе мы ходили на выставку Моне, Мане, Ренуара, Тулуз-Лотрека, тех же художников, которых мы вместе с Вами смотрели в музее Чикаго, так что сердце у меня сжалось. Но я не рассказала Вам, что в прошлом году, так вышло, что я один раз переспала с ним, это было забавно, так как нас тянуло друг к другу, а «политические распри» развели по разным лагерям. Я представлялась ему недостаточно выраженной антикоммунисткой. Меня противоположность позиций никогда не волновала, чего не скажешь про него: идейные противоречия побуждали его к агрессивности, в то время как я агрессивность, особенно когда она передается сексу, ненавижу, и никакого второго раза у нас с ним не случилось. Но все же вчера я почувствовала истинность того, о чем Вы мне однажды сказали: мы вовсе не обязаны сохранять «верность» в традиционном смысле этого слова, если у нас на то нет желания. Что касается меня, я твердо знаю, что не смогла бы лечь ни с кем, прежде чем не встречусь с Вами. Я не могла бы вынести ни других рук, ни других губ, потому что страстно желаю именно Ваших губ и рук. Буду верна Вам, как образцовая традиционная супруга, единственно потому, что не могу иначе, такова правда.
Но вернемся к «Де Маго». Я встретила там Жана Жене, налетчика-педераста. Он был очень мил, смешил меня и не дал мне поработать. Потом появились и другие знакомые, короче говоря, утро было потеряно, теперь я решила по утрам из дома не выходить, и вот сейчас пью чай с хлебом и конфитюром и начинаю работать у себя. Так будет лучше.
Вечером виделись с Сартром и с тем самым типом, который работает на радио. Теперь у нас, начиная с будущей субботы, будет полчаса в неделю для разговоров о политических и социальных проблемах. Я упомянула передачу, которую Вы сделали вместе с Мотли{63} о подростковой преступности, всем это показалось страшно интересным. Говорят, что нам надо сделать такую же об антисемитизме, колониализме и тому подобном. Это требует большого труда, даже если нам будут помогать наши молодые друзья. Не только социалисты, но и анархо-синдикалисты просят нас теперь помочь им сформулировать идеологию, и последние куда интереснее первых, потому что они молоды, бесстрашны и действительно этого хотят. Мы им пойдем навстречу. Увы! Все попытки конкретных и эффективных действий в настоящий момент разбиваются о безнадежность. Здесь все уверены, что через два года непременно будет война. Что Вы об этом думаете?
Париж стал просто волшебным городом. На днях сидели на террасе одного из кафе на бульваре Монпарнас и спорили о Гегеле, которого изучаем в данный момент, – очень трудный философ. Весь сегодняшний день я очень продуктивно работала, и это единственное, что мне действительно помогает. После того как зашла в «Тан модерн», чтобы ответить на письма, принялась опять за свою книгу. Номер «Политике», где напечатаны статьи обо мне, о Сартре и о Мерло-Понти, – июльско-августовский. Почитайте его. Мне столько нужно Вам сказать, ибо я много размышляла о Вас и о себе, сказать очень много приятного, но сделаю это завтра. До свидания, понесу письмо на почту. В нем так много любви, что боюсь, как бы самолет не разбился. Лихорадочно жду Вашего ответа.
Спокойной ночи, дорогой, я так Вас люблю, что никакими словами не выразить.
Ваша и только Ваша Симона
35. Пятница, 3 октября 1947 г.
Нельсон, любовь моя, получила сегодня утром прелестное письмо, которое прочла с любовью, теперь целую неделю придется ждать следующего, так что с горечью ощущаешь, как же Вы далеко. Однажды Вы меня спросили, к какому типу женщин я отношусь: женщина-ребенок или же рассудительная женщина. Не думаю, что во мне много ребяческого, зато абсолютно убеждена, что рассудительности нет вовсе. Такая бы столь мучительно из-за Вас не томилась.
Когда мы прощались в Нью-Йорке, что-то произошло и началась любовь. Когда я снова встретилась с Вами в доме на Вабансии и трепетала в Ваших руках, то было высшее выражение любви. Нет, я не рассудительна, я даже трусовата, вплоть до самого моего возвращения в Париж какой-то страх, какая-то недоговоренность вынуждали меня повременить с признанием всей силы и глубины этой любви. Столь сильная любовь к Вам означала, что, возможно, велики будут и страдания из-за Вас, когда мы расстанемся, или у Вас будет плохое настроение, или, прежде всего, в том случае, если Вы станете любить меня меньше. Сие означает, что счастье мое – в Ваших руках, тогда как в некотором смысле я бы предпочла держать его в своих собственных. Так вот, теперь дело сделано, я ни над чем больше не властна. Я должна принять эту зависимость, я хочу ее принять, потому что люблю Вас. Одна вещь однажды вечером на Вабансии ввергла меня в неловкость, и я Вам скажу, какая: я сказала, что приеду весной в Америку надолго, и не знаю почему, но говорила об этом, как если бы речь шла не о том, что я приеду к Вам. Просто подразумевались путешествия, встречи с друзьями в Нью-Йорке, мои лекции и прочее. На самом деле, это вовсе не так, и я хочу, чтобы Вы об этом знали. Кроме моей рабочей жизни во Франции для меня в общем-то ничего нет, важны лишь Вы. Впрочем, есть еще одно, чего бы я хотела, – повидаться с моей подругой в Калифорнии, она для меня все равно что дочь. Что касается Канады, Нью-Йорка, путешествий, друзей и всего остального, я охотно послала бы все это куда подальше, лишь бы побольше времени провести с Вами. Я могла бы снять себе номер, чтобы Вы продолжали спокойно работать и оставаться в одиночестве, когда только пожелаете. И я была бы паинькой, мыла бы посуду, подметала, сама бы ходила в магазин за яйцами и ромовыми бабами, без разрешения не погладила бы Вас по голове или по щеке, не прикоснулась бы к плечу; я попыталась бы не слишком огорчаться, когда утренняя почта или какие-то другие причины приведут Вас в скверное расположение духа, я бы ни в чем не посягнула на Вашу свободу… Можете все это пропустить мимо ушей. Март еще далеко, полной уверенности нет ни в чем, Вы сами решите, что сможете и захотите сделать. Но, высказав Вам все, я несколько успокоилась, я же всем сердцем, всей душой, всем телом хотела бы одного – оставаться с Вами как можно дольше. Плевать мне на поездки туда, сюда, на то, чтобы вовсе никуда не двигаться из Чикаго; единственное мое желание – жить рядом с Вами. Вы меня поймали в сети, я люблю Вас. Вы же, в свою очередь, не тревожьтесь. Я принадлежу Вам, только этого и желаю, но моя любовь никогда не будет Вас тяготить, я никогда не превращусь в Мэри Дж.{64}, никогда не сделаю того, чего Вы бы не хотели.
