Текст книги "Трансатлантический роман. Письма к Нельсону Олгрену. 1947-1964"
Автор книги: Симона де Бовуар
сообщить о нарушении
Текущая страница: 30 (всего у книги 49 страниц)
В Касабланке виделась с моей сестрой и ее мужем. Мне было совсем не весело; дела их идут неважно. Ему не везет: за что бы ни взялся, все проваливается, так уж выходит. Вероятно, они вернутся во Францию, без средств, в безработицу и в подавленном состоянии. У меня все это вызывает страшную тоску, мечтаю только о том, чтобы скорее возвратиться в мой притончик на Бюшри. Если Вы еще не передумали, то через два месяца Вы сможете обнять меня вживе, теперь два месяца пролетят быстро. Посылаю Вам счастливой любви, много, много любви: возьмите себе всю.
Ваша Симона
181. Париж. 1 мая 1950 г.
Мой милый, дорогой, любимый. Еще одно письмо в Касабланке и два толстых, которые сойдут за три, в Париже! Да, в конечном итоге, Вы действительно «славный малый». Я горжусь тем, что госпожа Рузвельт лобзала Вас в «Уолдорф Астории», но, пожалуйста, не надо смокинга при нашей встрече, иначе я тотчас улечу обратно. Знаете, на кого Вы похожи? На Гарольда Ллойда{255} – единодушная реакция Сартра, Боста и моя на Ваши смешные фотографии. Я хочу вновь обрести человека, сидящего в маленьком гроте, человека с лицом не от мира сего, хмурым, затуманенным и нежным, человека с осенних чикагских улиц, того, кто живет в моем сердце. Вы выглядите так, мой дорогой, как будто очень много работаете, работа Вас изменила? Ровно год назад, день в день, Вы появились на улице Бюшри, в шляпе.
Под конец моего пребывания в семье сестра и ее муж проявили невероятную любезность – отвезли меня на машине в Рабат и в Марракеш, весной – это прелесть: на вершинах гор снег, а в садах и на улицах – цветущие кусты.
Возвращалась в Париж ночным самолетом. Не знаю почему, вдруг страшно заволновалась и подумала: не хочется умирать, до того как еще раз поцелую Нельсона, нет, нет, не хочется! И вот я жива.
Париж показался мне отрадой. И как это люди, которым выпало жить в Париже, уезжают за границу? Что им еще нужно? Отличная кухня, прекрасная погода, симпатичные и цивилизованные белые люди; ни тебе автобусов, ни самолетов, гуляй себе да работай. Надо быть дураком, чтобы покинуть свой дом. Я снова вместе с Сартром и Бостом, с той самой минуты, как я ступила в Сен-Жермен-де-Пре, меня фотографируют, у меня берут интервью. Ничего не изменилось, я могла бы и не трогаться с места. И но мне самой после стольких увиденных голых негров и закутанных в ткани женщин тоже ничего не изменилось; все такая же дура и люблю Вас больше жизни. Редко когда любовь эта настигает меня так яростно, как в последние несколько дней, когда даже прикосновение к Вашим письмам, столь долгожданным, переполняет меня счастьем.
Нельсон, Нельсон, Нельсон, Нельсон. Теперь уже правда скоро. Скоро буду спать в Ваших горячих любящих руках. Я так хочу их, хочу Ваше плечо, Ваш рот и все остальное. Я влюблена в Вас.
Ваша Симона
182. 10 мая 1950 г.
Нельсон, любовь моя. Хочется написать Вам любовное письмо. Обычно я ими не злоупотребляю, как и телеграммами, зная, что Вы не слишком это любите. Хотя я не забыла, как ангельски вели Вы себя в прошлом году, когда мне захотелось поехать в Амальфи: «Поедем, чтобы доставить мне удовольствие». «Хорошо, пусть так», – согласились Вы с некоторой неохотой и все же с милой улыбкой. Ну, так я пишу Вам, чтобы себе доставить удовольствие. Я так сильно люблю Вас, что просто необходимо об этом сказать. С какой стати я должна запретить себе немного глупой сентиментальности? Может, это из-за даты (10 мая), может, из-за парижской весны, подобной всем прежним веснам, или из-за фотографии белочки, может, из-за Ваших писем. В общем, во мне поселилось то безумие, которое возникает у меня иногда в Ваших объятиях во время грозы, когда я люблю Вас слишком сильно, а Вы приговариваете: «Ну вот, хорошенькое дело!» О, Нельсон, я плачу, как в день 10 сентября, когда Вы сели в самолет – не знаю, от радости или от горя, – потому что, с одной стороны, Вы становитесь ближе (два месяца и шесть недель осталось), а, с другой, остаетесь так далеко. Сегодня вечером мне так важно сказать Вам о своей любви, как если бы утром я должна была умереть. Знаю, что Вы способны меня понять, несмотря на то, что будто бы никогда не теряете головы и всегда держите означенную голову в холоде, вместе с сердцем, сохраняя здравый смысл.
С моей стороны, разумеется, глупость и идиотство, вы ведь слишком скромны, чтобы обнаружить в себе самом оправдание подобной любви, но она существует. Когда я заявила, что «уважаю» Вас, – какая оторопь Вас взяла! Однако то было правдой и остается ею. Невольное осознание того, кто же Вы есть на самом деле, захлестнуло мне сердце нынче вечером. Только не надо мне говорить, будто госпожа Рузвельт знает, кто Вы есть, или Ваш издатель, или Ваш агент: этого никто, кроме меня, не знает. Ибо я – единственное место в мире, где Вы соответствуете себе настоящему; Вы и сами этого не знаете, милый, иначе Вы мало-помалу превратились бы в гнусного типа. Я это знаю, и навсегда. Любить Вас так сладостно, Нельсон, позвольте мне Вас со всей глупостью за это поблагодарить
Ну и достаточно глупостей. Нехорошо плакать издалека Пожалуйста, Нельсон, попытайтесь почувствовать, познать глубину моей любви. Страстно желаю подарить Вам что-нибудь, что доставило бы Вам удовольствие, заставило бы смеяться. Я хочу Вас и хочу, чтобы Вы об этом знали. Знали бы, как Вы чудесны и прекрасны в сердце моем, и чтобы Вам это доставляло удовольствие. Вы подарили мне счастье и любовь, молодость и жизнь. Дабы отблагодарить Вас в полной мере, мне следовало бы оставаться счастливой, любящей, красивой, молодой и живой десять тысяч лет, по крайней мере. А все, что я могу сделать, это плакать в далекой моей комнате, и руки мои, так страстно желающие передать Вам свое тепло, останутся холодными. Еще столько времени пройдет, прежде чем я забудусь в ваших объятьях. Знайте, что никто не любил и не будет любить Вас так сильно, как я люблю. О, Боже, хорошенькое дело! Забудьте все, если Вам это неприятно. Без сомнения, это самое глупое письмо, когда-либо мною написанное. Сердце мое тоскует сегодня вечером, так тоскует, что мне не заснуть. Но в конце концов ничего ведь обидного нет в этих строчках?
Нельсон, Нельсон.
Ваша Симона
183. Пятница, ночь, 12 мая 1950 г.
Милый, дорогой, с каждым днем все более близкий. Сегодня вечером я так же изнываю от любви к Вам, как и в последнем моем глупом письме, настроение же хорошее и вовсе не плаксивое. Милый, какое счастье рассматривать наш коттедж, внезапно обретший реальность. Я просто в восторге, что буду обладать именно таким домиком, стоящим прямо на пляже. Возникает лишь один вопрос: достаточно ли нам будет одной комнаты, чтобы мы оба могли неделями там работать? И Бюшри, и Вабансия оказались бы слишком маленькими, если бы мы должны были жить там месяцами, Вам не кажется? По моим представлениям, нам нужны две комнаты и кухня. Терраса или веранда могут заменить одну комнату, если можно там поставить стол и стул. Один из нас мог бы спать, в то время как другой работает, либо же мы могли бы работать в разных местах, чтобы шум от Вашей пишущей машинки никому не мешал. В любом случае жить на пляже лучше, чем где бы то ни было! Я бы остановилась на этом коттедже с надеждой, что нам все же не придется сидеть другу друга на коленях в течение целого дня.
Притон на Бюшри хорошеет на глазах. Я уже пристроила все привезенные из Африки безделушки: фривольные картинки (рядом с благочестивыми неаполитанскими), прекрасные старые кожаные сумки, страусиные яйца, оправленные в кожу, очаровательные игрушки и прочее. Квартира действительно замечательная, так надеюсь, что Вы ее увидите в будущем году! Прекрасен и Париж, солнечный, улыбающийся. Единственное темное пятно на солнце – необходимость возобновить отношения со множеством людей, а также – неизбежные дурные новости. Например, у бедной машинистки-лесбиянки, которая постоянно мне печатала и у которой перед моим отъездом были боли в груди, оказался рак, и в скором времени она должна умереть, оставив маленькую дочь, которая растет без отца. У меня она вызывала симпатию, и надо будет навестить ее в больнице, как ни ужасно. Безобразной женщине я пообещала первую субботу по возвращении, она чуть не упала в обморок от этой новости; узнав из газет о возвращении Сартра, она решила, что вернулась и я. Напрасно прождала меня в нашем обычном месте в условленное время. Настоящая драма. В будущий вторник я возмещу ей это пропущенное свидание. Ольга ездила на гастроли, ей очень понравилось, она так счастлива, что вернулась к своему актерскому ремеслу! Бост и Сципион преуспевают. Весь этот мир пребывает в возбуждении, поскольку секретарь, то есть Ко, только что выпустил короткое сатирическое эссе, надо сказать, превосходное; в общем-то, роман о том, «что есть литература»: некий человек намерен создать чистое письмо, пустое, формальное, лишенное смысла: просто фразы – нет, просто слова, нет, буквы, а в конце уже и не буквы, а простые палочки |||, как рисуют дети. Удобная уловка, чтобы поставить абсурдные проблемы и предложить для них хитроумные решения. Кто бы мог подумать, что этот секретарь способен быть столь занятным? Возможно, что и Гийонне окажется столь же занятным однажды.
Дом надо снять с 15 июля: я приеду в Чикаго 10-го, так как в течение первой недели я должна повидать в Париже еврейскую подругу (она вернется из Алжира), потом два дня мне нужно на Нью-Йорк, чтобы получить деньги, и мне хотелось бы немного побыть на Вабансии. Стало быть, с 15-го в самый раз. Проведем ли мы в коттедже все три месяца? Или только два, а один – на Гаити или на Кубе – это ведь не слишком далеко и соблазняет своей красотой? Решайте. Мне-то нужно лишь одно: Вы.
Нельсон, сердце мое полно Вами и к Вам устремлено. Кроме Вас нет у меня ни цели иной, ни другого желания, ни надежды. Купите красивый купальный костюм, я собираюсь сделать то же, и мы будем греться на песке, как на Искье, солнце будет ударять прямо в голову, а любовь – в сердце. Вечером будем спать в тепле нашей любви и без купальных костюмов. После того как был таким счастливым, кажется, что снова вернуться в такое же состояние невозможно: слишком много счастья для одной жизни. Но так будет. Нельсон, хочу лежать и засыпать в ваших объятьях.
Ваша Симона.
Посылаю Вам номер журнала «Флер», посвященный Парижу. Смотрите внимательно и встретите многих друзей. Моя статья не удалась, смысл ее лишь в том, что она принесла мне 300 долларов на виски.
На эти последние письма Олгрен ответил лишь 19-го короткой запиской в неприятном ироническом тоне. Что-то изменилось.
184. Воскресенье, 21 мая 1950 г.
Мой ласковый друг. Сегодня гроза, женщины в белых платьях и весенней обуви оказались под сильным дождем, а я предпочитаю, удобно расположившись дома, писать любимому человеку. У меня приятные новости. Первая: «Утро не настанет» вот-вот выйдет из печати. Вторая, и более существенная: Кено сумел наконец откопать редкую птицу в переводческом деле для нашей «Золотой руки». Это тот, кто переводил Фарелла, что само по себе ничего не значит, но все страшно его хвалят. Успехов ему и Фрэнки Мэкину.
Дошли ли до Вас отголоски сногсшибательного действия, произведенного в Нотр-Дам в дни Пасхи молодым взбунтовавшимся монахом? Во время торжественной службы в соборе, набитом епископами и другими бонзами, он поднялся на кафедру и голосом громким и внятным провозгласил, что Бога нет. Невероятный скандал. По заключению психиатров, этот тип по имени Мурр страдает якобы «сартровской горячкой», и его отправили в сумасшедший дом. Однако медицинское обоснование оказалось настолько неубедительным, что из сумасшедшего дома его вернули и теперь полагают даже, что психиатр скорее, чем он, заслуживает изоляции. Газеты всласть наслаждаются происшествием, поскольку почти все французские писатели твердят, что случившееся постыдно, или, наоборот, прекрасно. Со своей стороны, монах-атеист рассказывает о своей жизни в большом иллюстрированном журнале и зарабатывает себе состояние. Этот-то уж точно знает, что такое литература.
Я побывала на пьеске Бориса Виана о высадке американцев в Нормандии. Это сатира по всем направлениям – антиамериканская, антифранцузская, антинемецкая: все армии вперемешку получают здесь по заслугам, и он издевается над ними беспощадно. Сразу после войны это вызвало бы легкий шок, а сегодня все плевать на это хотели. Забавно, но не слишком; большого успеха не было. Говорила ли я Вам, что в результате процесса по обвинению Виана в аморальности он был осужден? Не на тюремное заключение, а на штраф – во имя Чистоты.
В Париже сейчас почти столько же американских туристов, как и в прошлом году, да я с ними не знаюсь. И как это я прежде говорила по-американски с утра до вечера и даже ночью? Не понимаю. Разве американские туристы были так уж интересны? Зато я повидалась с большинством моих друзей: Кено, Бостом, Жене и другими. Они живут, работают и не теряют собственного лица. В настоящее время я не слишком коммуникабельна, меня здесь уже нет. Правда. Лучшая часть меня пребывает на озере Мичиган, а остальная с нетерпением стремится с нею воссоединиться. До свидания, мой горячо любимый. Какой же дом Вы выбрали? Впрочем, неважно, если только для меня найдется местечко в Вашем горячем и добром сердце. Вожделею Вас алчно. И каждую ночь чувствую Ваши руки.
Ваша Симона
185. Вторник, 23 мая 1950 г.
Бесконечно дорогой мой зверь. Я рада, что у нас есть дом, рада, что Вы выбрали коттедж, я так на это надеялась. Согласна не ехать ни в Меденин, ни в Гватемалу, ни на Кубу. Хорошо будет остаться дома, купаться, работать и особенно видеть, как работаете Вы, в чем мне всегда было отказано. Вы правда будете работать? Уверены, что сможете? У меня масса вопросов к Вам, пожалуйста, ответьте хоть раз в жизни.
На что именно похож дом? Можете нарисовать небольшой план? Что за местность вокруг? Каков пляж? Вода не грязная? Место безлюдное или населенное? Кто будет готовить? И потом, сколько вечерних платьев должна я привезти и куда по ночам Вы будете надевать Ваш смокинг? Следует ли мне купить брильянтовое ожерелье или жемчужное колье? Попытайтесь сформулировать общую идею жизни, которую я неделями и месяцами буду вести в обществе отвратительного неотесанного зверя. Если говорить правду, я абсолютно согласна, что равенство полов – не более чем миф. Я и не думала никогда, что Вы мне ровня, и утверждала это лишь просто из вежливости. Вот какой представляется мне ситуация: в течение всего наступающего лета Вы будете со мной, когда я буду с Вами. Когда будете счастливы Вы, буду и я; всякий раз, когда Вы будете спать со мной, я буду спать с Вами. Разве это не равенство? Или же возможно, что один из нас будет спать с другим чаще, чем тот с ним?
Мы очень мило пообедали с Эллен Райт. Вот уже скоро десять месяцев, как Дик в Южной Америке. Никто не тратит столько времени на съемки, и он ручается, что его фильм будет отличный. Я видела очень смешные его снимки: он отпустил волосы и похудел на 12 фунтов; у него совершенно дикий вид на фотографии, где он снят полуголым на хлопковой плантации. Она подумывает о том, чтобы завести другого мужчину, но не осмеливается: по ее словам, десять месяцев одиночества – слишком большой срок для женщины. А я вот могу вытерпеть, если знаю, что снова увижу моего мужчину.
Пальеро, муж Лизы, сделал превосходный фильм о Сен-Жермен-де-Пре. Но кого может он заинтересовать, кроме обитателей самого Сен-Жермен-де-Пре, я не слишком себе представляю. Хотя Вас, думаю, заинтересовал бы: Кено написал текст, комментарий в свойственной ему манере, Вы такое уже видели в «Сент-Ив» с его старыми песенками 1900 года, с безумцем, который одевается, как при жизни Наполеона, с Борисом Вианом, Сципионом, Сартром, мною самою. Надо все это сохранить для наших правнуков. Пальеро снял также симпатичную картину о последней ночи в Риме.
По случаю посещения Парижа королевой Юлианой сколько суеты, сколько флагов! Бог с ней, с королевой Юлианой. Зато вот Америка преследует нас неотступно: попкорном и кока-колой наводнено все. Почему бы Вам не оставить при себе Ваши мерзостные напитки? Стыдно сказать, но Сартр любит кока-колу, пьет ее, и я вечно ссорюсь с ним из-за этого.
На прошлой неделе отнесла в чистку кучу красивой и известной Вам одежды, той, что из Гватемалы и из Прованса. Владелец мастерской выставил ее у себя в витрине, дабы публика любовалась его прекрасной работой по восстановлению цвета. Так вот, какие-то американцы захотели купить вещи за любую цену. «Вещи не продаются», – повторял им владелец. Они же требовали назвать мое имя, чтобы меня уговорить. Просто осадили мастерскую. У них в голове не укладывалось, что есть нечто французское, чего нельзя купить.
Все поздравляют Гийонне с его превосходным переводом. «Там и слова моего нет», – скромно отвечает он.
Знаете, я несколько смущена перспективой, что в этом году у Вас не будет ничего другого, кроме бедной-дорогой-меня, чтобы скрасить Ваши каникулы: ни индейцев, ни арабов, ни Сципиона, ни Шатобриана, ни стаканчика шабли. Ничего – только этот мешок с костями, которые Вы якобы иногда любите. Боюсь, как бы Вы не разочаровались. В прошлом году Вы говорили, что очень счастливы, и я знаю, что это правда; но как я смогу в одиночку дать Вам столько счастья, сколько Париж, Меденин, верблюды и рынки дали общими усилиями? Что бы могла я привезти, чтобы стало лучше?
Что касается равенства, то знаете ли Вы шутку Джорджа Оруэлла, которому, хоть он и написал плохую книжку против СССР, в остроумии никак не откажешь? После Великой Революции Скотская республика провозглашает, что «все животные равны… но… некоторые более равны, чем другие». Так что мы можем договориться таким образом: мы равны, но я немного более равна, чем Вы.
Нельсон, время теперь устремлено к Вам, к Вам устремлена и я. Смогли бы Вы стать таким же счастливым, какой буду я? Так прекрасно любить Вас, Нельсон, мой и только мой Нельсон.
Ваша Симона
186. Суббота, 27 мая 1950 г.
Мой дорогой, любезный, любимый. Пришла с вечера, который мог быть приятным, но плачевным образом провалился. Мулуджи, его хорошенькая жена и другие друзья открывали вчера на маленькой улице рядом с Бюшри клуб. Там поют, играют, хозяин тоже из наших друзей. Нас всех пригласили – Боста и Ольгу, Сципиона, Лизу, Пальеро, Сартра, Бориса Виана, меня и целую толпу других. Все были знакомы со всеми, мы пили настоящий виски (бесплатно). Все, казалось бы, шло хорошо. Это был мой первый выход в свет после Африки. Увы, нам навязали отвратительное, смрадное зрелище – «Чикагскую оперу» и «Мексиканский дивертисмент» – глупость и скука, несмотря на участие Мулуджи, который играл итальянского гангстера в белой шляпе. Потом он очень хорошо пел. Он талантливый, и улыбка у него такая приятная. Все остальное, кроме этого, не удалось, раздосадованная публика едва аплодировала. Сверх того, Ольга, быстро опьянев, придала своему лицу знакомое Вам выражение пресыщенности и попыталась заловить в свои сети итальянского кинорежиссера, красивого, но молчаливого, как рыба, и к тому же вовсе не желающего попасться в сети. Сципион и его дама поскандалили, она всех извела и настолько ввергла Сципиона в уныние, что его буквально вывернуло наизнанку, и Бост должен был о нем позаботиться. Что до меня, то я чувствовала себя хорошо, хотя не получала никакого удовольствия. Боюсь, что Мулуджи не заработал с этого дела ни гроша.
Отличный Вы придумали способ освободиться от негров в своем варварском городе Чикаго: набиваете ими полный трамвай, а потом поджигаете! Поздравляю! Нас, во Франции, этот новый метод слегка шокировал.
Воскресенье
Итак, три месяца назад Тулуза прошла чрезвычайно жесткий курс лечения от алкоголизма. В результате она больше не пьет. Вчера она была забавна и мила, как в лучшие прежние времена, хотя вместе с тем и чудовищна. Воспользовавшись смертью старика, она превратила дом в церковь, типа индейской церкви в Чичикастенанго, полную цветов, шелков, фальшивых драгоценностей, предметов, которые скопились у них с Дюлленом за двадцать лет работы в театре – костюмов, ценнейших занавесей, масок и множества прелестных безделушек. Просто чудо, так как вкус у нее, хоть и необычный, но хороший. По своему обыкновению, одета она была экстравагантно – в длинный черный шелковый костюм с белыми кружевами, в волосах – бархат и розы. Во время нашего с Сартром заграничного путешествия, то есть в продолжение двух месяцев, она жила, не видя ни одной живой души, не считая своей рабыни Зины и ее несчастного мужа. Званый ужин, стало быть, был для нее значительным событием, целой церемонией: стол декорирован под оазис в Сахаре, вокруг стоят верблюды, на полу насыпан песок, торт сделан в виде шоколадной пальмы, марципаны представляют собой фигурки арабов, и среди дюн – бассейн! И к тому же очень вкусная еда!
Теперь прощайте, посылаю Вам столько любви, сколько Вы заслуживаете и даже много больше того, что Вы заслуживаете.
Ваша Симона
187. Среда, 14 июня 1950 г.
Нельсон, любовь моя. Писать кажется уже бессмысленным, когда думаешь, что через месяц мы сможем наговориться до потери сознания. Какое-то время дома или на пляже Вы будете безмолвствовать, а затем начнете говорить, говорить, так что уже не сможете остановиться. Прекрасно помню эту Вашу смешную манеру. Не желаю, однако, чтобы в этот последний месяц Вы почувствовали, будто я отрезана от Вас, сердце мое, поэтому собираюсь написать несколько писем.
В Париже жара, грозы, короче, лето, а летом Париж, как Вы знаете, удивителен.
Знайте, что секретарь прошел через суровое испытание: рыженькая Кассуле пригласила его в путешествие по Испании. Там он уже бывал; поскольку он критиковал Франко, путь в Испанию ему закрыт, но сделали фальшивые документы. И вот он поехал. Кассуле сопровождала его в автомобильной поездке вместе с одной своей приятельницей-богачкой, женой крупного французского авиаконструктора. В течение десяти дней ехали они от Бургоса до Севильи, а потом до Барселоны. Итак, с одной стороны, богатая, молодая и красивая женщина, которая умирает со скуки со своим старым на-бобом-мужем, а с другой, – Кассуле, постоянно преследуемая несчастьями; и всю поездку не прекращалась легкая истерика. Главным образом к вечеру – у обеих потребность в мужчине, а единственный доступный мужчина – Ко. Конечно, он любит Кассуле, но идея лечь с ней в постель ему не улыбается, и, когда она ему это предлагает, он отвечает: «Нет, останемся добрыми друзьями» и все в том же роде. Вторая женщина увлекала его не больше, но машину вела она и делала это так нервно, что натыкалась то на деревья, то на другие препятствия, он подумал и решил, что она всех их погубит, надо ему пожертвовать собой и трахнуть ее. Тогда Кассуле пришла в неистовство и вскричала: «Ну я Вам обоим испорчу путешествие!» – что и не замедлила сделать, оплакивая свою подругу-пе-вицу, угрожая донести на неверную богатому мужу, оскорбляя секретаря. Вернувшись вчера, вполне довольный собой и Испанией, но с глазами круглыми от ужаса при одном упоминании о женском поле, он поведал историю Сартру. Тот ждет теперь версии Кассуле. Я буду держать Вас в курсе.
Ольга играет глупую роль в отвратительной пьесе, я же все равно получаю удовольствие, так как на сцене она кажется молодой, здоровой и красивой. Хоть бы она понравилась в «Мухах»! Она начинает мечтать о мужчинах, бедняжка. Призналась мне, что несколько ночей назад в негритянском дансинге с аппетитом целовалась с Д. Он уже давно в нее влюблен, и она не прочь была бы с ним лечь, так как он нравится ей. Но боится – и не без основания, как мне кажется: ведь он может увлечься ею до безумия, как ему свойственно во всем, а поскольку она не любит его по-настоящему, могут возникнуть трудности.
Между певицей и Кассуле – размолвка на почве того, что певица сфотографировалась в ванной обнаженной вместе с хорошенькой лесбиянкой. Кассуле взревновала. Виан сыграл роль калеки (с кучей других аборигенов Сен-Жермен) в фильме, который Орсон Уэллс снимает возле стоянки такси Бютт-Шомон. О, слышу Ваш голос: «Где же там стоянка такси?» – и это удар прямо в сердце, глупое мое сердце. Милый, мне жаль, что украли этот нелепый велосипед, но я рада, что картина закончена, и удачно. Расскажите, чем Вы заняты, подробнее. Мне жаль, что я еще далеко от Вас, но рада, что скоро буду близко. Жаль, что разум Ваш смущен, но рада, что люблю Вас так сильно.
Я прилежна, как всегда, много работаю, не пью – короче, сама добродетель. И если эта фраза звучит несколько лживо, то этого никак не скажешь о следующей: никогда еще я так Вас не любила.
Ваша Симона
188. Пятница, 16 июня 1950 г.
Дорогой и совсем близкий, все более близкий. У меня тоже душа не лежит к длинным письмам, и все же хочется, чтобы время от времени мне напоминали, что не только ради развлечения предстоит мне в смертельном страхе перелететь океан, что кто-то все же ждет меня. Два самолета разбились в одном и том же месте в тот же час, с разницей в два дня – между Сайгоном и Парижем. Это так выбило меня из колеи, что я навела справки о пароходах. Но путешествие длится семь дней, слишком долго для моей глупой и упрямой любви. Я не намерена потратить на море семь моих дней, которые могу использовать, чтобы досаждать Вам, и в результате заказала билет на вечер 8 июля, в Нью-Йорк прилетаю 9-го. 10-го проведу день там, а 11-го буду на Вабансии. Испытываю ужас перед акулами с их беспощадными челюстями и не уверена, что смогу от них удрать. Натали сможет увидеться со мной только в середине августа, пусть так. Может быть, до этого Вы сумеете оценить радость отдыха (короткого) и нескольких одиноких ночей. Ее письмо, милое и веселое, вызвало у меня желание Вам его показать, и мы вместе решим, приедет ли она к нам или я поеду к ней.
Смогу ли я полюбоваться фотографиями Чикаго, когда приеду? Должно быть, приятное это занятие. А что за человек работает с Вами? Вы не слишком о нем распространяетесь.
Здесь ничего нового. Заставляю себя работать, хотя ничего путного не получается, слишком нервничаю. Увижу Вас – и все во мне задрожит, как это было в аэропорту, словно мы и не разлучались. У Вас такой славный вид, когда Вы висите у меня на стене. Как много бы отдала, чтобы Вы вышли из этой фотографии! Достаточно ли Вы проголодались, мой дорогой, чтобы съесть кускус? Или яблоки? Как же давно я не собирала яблок, даже самых маленьких, неспелых, даже подгнивших. Обожаю яблоки.
До свидания, любовь моя. Скоро меня увидите.
Ваша Симона.
P.S. He заберете ли 200 долларов Сартра, переданных Вашему агенту? Я привезу еще 800, полученных от «Флер» и в Нью-Йорке. Достаточно ли этого будет? Если нет, то попытаюсь добыть еще у Галлимара. Хотя Вы ведь теперь купаетесь в роскоши.
189. Вторник, 20 июня 1950 г.
Прекрасный возлюбленный мой провинциал. Вам повезло, если ожидание моего приезда соответствует для Вас приятному затишью. Я же, напротив, так нервничаю, что и не знаю, как быть. Ночью мне снятся кошмары, есть почти не могу, слоняюсь туда-сюда, чтобы делать какие-то дела. Зубы обломаешь, прежде чем въедешь в Вашу мерзкую страну, с меня требуют бесконечное количество бумаг, подтверждающих, что у меня есть деньги, есть друзья, готовые содержать меня в США, и что они благонадежны. Это заставляет меня надоедать Галлимару и другим, чтобы они подготовили все в назначенное время.
Кстати, о Галлимаре. Имею честь дол ожить Вам, что уже до моего отъезда подготовила французскую корректуру «Утро не настанет». Думаю, что книга выйдет осенью. Как Вы намерены поступить с вашими 400 долларов? Оставить их в Париже до Вашего будущего приезда или переслать в США? Я не смогла им ответить на этот вопрос.
Дайте мне: 1) ответ на этот вопрос; 2) еще раз номер Вашего телефона; 3) адрес, по которому мне можно будет писать.
Грозы, дождь, жара, тяжелая погода – все это тоже не способствует хорошему самочувствию. Счастье, спрятанное на дне моего сердца, сводит меня с ума.
Грустный обед с Тэми Гулд сегодня вогнал меня в тоску, потому что это одна из редких женщин, действительно мною любимых, женщина с поистине большим и горячим сердцем, а не просто с внешним обаянием. Я всегда знала ее веселой и милой, так что была потрясена, когда при одном упоминании имени Боба она разразилась слезами. Вот уже почти год, как ее муж уехал. Она подозревает, что у нее с ним не заладилось, так как он больше не пишет ей нежных писем и не хочет, чтобы она приехала к нему, хотя средства у них есть. Поскольку я пыталась рассеять ее сомнения и успокоить, она призналась, что в феврале перенесла страшный удар: в пакете с книгами и бумагами Боб неосторожно оставил записную книжку и в ней – две страницы из дневника. Только две, но какие! Он признается в безумной любви к некоей женщине, которая тоже его любит, в том, что купил ей машину, и если он задерживается дольше предполагаемого срока, то только чтобы побыть с ней. Какое страшное испытание: сначала молчание, а потом случайное разоблачение. Она опасается, как бы, вернувшись, он не оставил семью и ее, которая так его любит. Попутно она рассказала мне о семейной жизни Боба. Он жил с нею год или два, после чего она должна была на три недели его оставить, и этого ему хватило, чтобы влюбиться в другую женщину, танцовщицу, и жениться на ней. Через несколько месяцев он вернулся, развелся, женился на Тэми, и они познали десять лет безоблачного счастья. Не будучи ни мелочной, ни ревнивой, она способна понять все, как она говорит, одного не может вынести – быть бесцеремонно выброшенной из жизни Боба. Не думаю, что он это сделает, но заболеваю от одной мысли, что она считает его на это способным, а кроме всего прочего, не смеет показать, что знает о дневнике, а я ненавижу ложь между людьми, которые уважают и любят друг друга. Ни один мужчина и представить себе не может, какая черная ночь может поглотить сердце женщины. Все это меня потрясло, так как среди моих знакомых они были единственной парой, которую я считала абсолютно счастливой в браке. Мне кажется, Боб должен убедиться, что переживает настоящую любовь, а не просто романтическое приключение, прежде чем оставить такую женщину, как Тэми, забрав у нее предварительно десять лет жизни.
Ладно, Вы скажете мне, что это не наше дело, но очень часто дела других людей имеют ко мне самое прямое отношение и глубоко трогают. Однако не собираюсь более докучать Вам такими вещами. Через две недели после того, как Вы получите это письмо, я буду в Ваших руках.
