Текст книги "Трансатлантический роман. Письма к Нельсону Олгрену. 1947-1964"
Автор книги: Симона де Бовуар
сообщить о нарушении
Текущая страница: 28 (всего у книги 49 страниц)
В будущую субботу состоится торжественная церемония памяти Дюллена. Весь театральный Париж – актеры, продюсеры, писатели, режиссеры – соберутся в чудесном театре на Монмартре{249}, где так долго работал Дюллен. Он ставил там замечательные спектакли, играл превосходные роли, помогал молодым драматургам, не оставлял без внимания старых. В субботу там будут играть отрывки из пьес его репертуара. Именно Дюллен поставил во время войны первую пьесу Сартра «Мухи», написанную им для Ольги, которая неподражаемо играла Электру. Она снова сыграет сцену из «Мух». Для нее это необычайно важно, так как в Париже все про нее забыли, а теперь она снова вернется в театр, где мечтает возобновить свою карьеру. На репетиции она играла превосходно, сильно и очень меня обнадежила. Но ей катастрофически не везет! Я порекомендовала ей лучшего в Париже парикмахера, чтобы он сделал ей красивую прическу в духе древнегреческих. Дала денег, договорилась с парикмахером о встрече, даже пошла вместе с ней и пробыла там полчаса, чтобы все решить. Так вот, вечером она, как безумная, рыдала на груди у бедного Боста: оказалось, что, будучи у парикмахера в полуобморочном состоянии, она пропустила чрезвычайно важное свидание с директором театра, устроителем вечера Дюллена. Что касается прически, то, по ее словам, получился ужас. Короче, парикмахер все испортил! Вчера она целый день плакала. Сегодня с ней уже лучше, но, бог мой, сколько хлопот! Подозреваю, что это ее полуобморочное состояние из-за страха перед новой встречей с парижской публикой. Хоть бы она действительно имела успех. Для нее это страшно важно, так как это поможет ей без труда возобновить свою роль в «Мухах» будущей зимой.
Лиза вернулась с юга веселая и загоревшая. Немедленно затребовала карикатуры и благодарит. Осторожный Сципион позвонил из. Канна, чтобы я не отдавала Лизе его подарок, я повиновалась и жду его возвращения.
До свидания, милый, радуйтесь жизни. Не превращайтесь в мужчину с жестким воротничком, берегите дырочки на нижнем белье и в Вашей славной голове. Оставайтесь всегда моим Нельсоном – нет в мире лучшего мужчины. Низвергаю на Ваш череп воз и маленькую тележку любви с улицы Бюшри.
Ваша Симона
168. Среда, 1 февраля 1950 г.
Мой далекий и бесконечно дорогой. Даже и не пытайтесь меня убедить, что мои письма доходят по этому странному адресу. Мне остается только надежда. Как раз сегодня Вы уезжаете. Сейчас в Чикаго 6 часов утра, Вы поспешно поднимаетесь с постели, так как до отъезда на вокзал нужно сделать еще уйму дел. И в то время как письмо мое полетит над океаном, поезд понесет Вас через розовую пустыню.
Несколько дней назад перенесла нелегкое испытание, встретившись с вдовой Дюллена, этой пьянчужкой Тулузой. Из телефонного разговора с Зиной, ее служанкой и преданной рабыней, Сартр уже знал, что всю неделю она прикладывалась к бутылочке, да еще как. Когда мы явились на ужин, Зина открыла нам дверь в темную квартиру в слезах, распространяя запах дурного вина. Некогда она была хорошенькая и изящная, настоящая черная ласточка, в те времена, – о, прекрасные старые времена, когда и сама Тулуза была высокой, красивой и стройной. Теперь Зина, толстая, грязная, с волосами на лице, просто чудище. Она сообщила нам, что Тулуза хотела угостить нас хорошим ужином, но, готовя напитки, так напилась, что прямо-таки рухнула на кровать и теперь рыдает. Сартр пошел разговаривать с ней, а я осталась с Зиной, которая все вопила, что в ближайшие же дни она покончите собой, мужу ее (он простой рабочий) все это осточертело, особенно, что Зина остается ночевать с Тулузой в одной постели, а та, когда обозлится, отправляет ее в постель к мужу, а потом среди ночи начинает стучать в дверь и требовать возвращения. Обе в продолжение всего дня рыдают и бранят друг друга на чем свет стоит. Пока Зина рассказывала мне обо всех безумствах своей хозяйки, эта последняя своим полудетским-полупьяным голоском объясняла Сартру, что хотела бы быть любимой, а сама не может больше никого полюбить. Нет, будь ты хоть Фолкнер, хоть Чарли Чаплин, если бы вдруг случилось им предложить ей сердце, а единственный, кого она действительно могла бы полюбить, это давнишний ее друг Сартр, только она боится, что он слишком занят, да и не такой уж он интересный, как думает. «Ничего я об этом не думаю», – отвечал бедняга Сартр. «Пусть так, но люди думают, что ты такой интересный, хоть это неправда». И давай ему объяснять, как скверно он одевается, как недостаточно сильно любит свою мать, а вот Дюллен, тот действительно умел любить. И в слезы. На самом деле, она принесла много горя Дюллену в последние годы его жизни, когда он был тяжело болен. И теперь испытывает угрызения совести, хотя и гонит их от себя. Все справедливо считают ее виноватой, о чем она знает, но никогда с этим не согласится. Затем она отпустила Сартра, и мы остались вдвоем в огромной и холодной комнате, не смея вымолвить ни слова, голодные и раздосадованные. Из своей комнаты она явилась в чудовищно нелепом виде: рыжие лохмы свисают по обе стороны толстого и красного лица, невероятно толстого и невероятно красного, черное платье до пят засалено, при этом она смеялась совершенно идиотским смехом. И мы стали ужинать – Зина, еще не переставшая рыдать, ее муж с внешностью наемного убийцы, не проронивший ни слова, и Тулуза, которой мы не давали пить и которая честила Сартра почем зря, что выглядело несколько инфантильно, однако все равно неприятно. Ему становится трудно содержать ее из месяца в месяц (в настоящее время она живет исключительно на его счет) и получать взамен лишь оскорбления. Со мной, как ей кажется, она ведет себя мило, да разница, в общем, невелика. Поскольку беседа носила совершенно бредовый характер, мы вынуждены были играть вполне бредовую роль. Вышли оттуда почти невменяемыми. И разорвать с нею невозможно, потому что у нее нет никого, она абсолютно одна. Что с ней будет? Когда-то у нее был талант, не писательский, а режиссерский, все единодушно признавали за ней способность ставить спектакли. В доме у нее множество прекрасных вещей: ее собственные творения, необычные куклы, наряженные ею собственноручно в очаровательные костюмы, и т. д. Здесь чувствуешь себя вроде как в музее Гревена{250} или в святилище. Угнетало в тот вечер также тягостное присутствие смерти в этой квартире. Стоит пустой стул Дюллена, вместе с Зиной они живут с постоянными мыслями о нем. Его присутствие ощущаешь все время и повсюду.
Ну, вот Вам длинная история! Остается только послать Вам немножко любви. Хотя нужна ли она Вам в настоящий момент в таком очаровательном городе, среди стольких очаровательных женщин? Раскусили они уже, что и Вы тоже очаровательное существо? Не забывайте тем не менее о Вашей французской белочке. Вспомните, что я полюбила Вас еще до того, как Вы стали знаменитым, богатым, обожаемым, полюбила Вас бедным и забавным провинциалом. До свидания, провинциальная моя любовь. Я так скучаю по Вашим рукам, губам, груди, всего Вашего мне недостает. Но всё, дни и ночи напролет, будет мне возвращено, всё, что в Вас есть. Наслаждайтесь пока что Вашей свободой, милый мой. Кому Вы действительно принадлежите, Вы поймете на озере Мичиган. Люблю Вас, Нельсон, обожаемый возлюбленный мой.
Ваша Симона
169. Среда, 8 февраля 1950 г.
Дорогой мой Вы. В то время как Вы срываете апельсины с веток, здесь идет дождь, снег, и вот уже два дня из-за забастовки нет ни газа, ни света в бедном моем притоне. Я купила очень красивый красный ковер, чтобы закрыть грязные пятна на предыдущем, и безмерно горда, потому что в магазине, услыхав, на чье имя заказан ковер, хозяин, одетый в голубой бархат, спросил: «Бовуар пишется, как Симона де Бовуар? – Да. – Вы Симона де Бовуар? – Да». И он тотчас же снизил мне цену! Вроде бы он написал мне длинное письмо, где расхваливает «Второй пол». Поскольку я не согласилась на скидку, он на следующий день прислал мне подарок – очень красивый бокал.
Вчера вечером на лекции, организованной моим продавцом газет, я говорила о женщинах. В красивом маленьком театре на улице Муфтар собралось очень много народа, в основном рабочие, но были и студенты. Бост и Ольга тоже пришли меня послушать и уверяли, что выступление было блестящим – только скромность мешает мне в это поверить. Было действительно интересно, потому что публика с жаром обсуждала лекцию, и довольно умно, главным образом, с точки зрения социальной значимости проблемы. Я рассердила одного молодого араба-коммуниста, намекнув на то, что женщины в Северной Африке не могут насладиться ни свободой, ни счастьем, как бы того хотелось. Виной тому не Магомет, а капитализм, – утверждал он, что верно лишь наполовину. Но что могла я возразить приведенным им цитатам из Корана?
Безобразная женщина со своих гор пишет мне каждый день. Что Вы на это скажете? Так вот, я предпочитаю не получать от Вас писем каждый день, только чтобы Вы не были так же уродливы. На самом деле, я не слишком-то в курсе Ваших дел в последнее время: на прошлой неделе совсем коротенькое письмо, а на этой и вовсе никакого. Надеюсь, что все у Вас хорошо в этом лучшем из миров и в голове порядок. А в чем, в сущности, состоит эта «работа», которую Вы должны выполнять в Чикагском университете? Мыть полы или читать об экзистенциализме?
Получив письмо от Вас, напишу больше. И все же, о, любовь моя, о, непостоянное сердце, примите от меня выражения самой истинной любви.
Ваша Симона
170. Суббота, 18 февраля 1950 г.
Дорогой и удивительный мой, обремененный делами вдали от меня. Наконец-то получила письмо! Я услышала шорох, с которым оно скользнуло под дверь, и вскочила с постели, зная, что оно Ваше. Я предполагала, что оно придет, потому что вчера послала телеграмму. Это ведь всегда так: стоит лишь купить зонтик, как на небе появляется солнце. Ваше письмо от 4 февраля, где Вы описываете свое путешествие, индейцев Альбукерка и еще не знаю что, затерялось. В результате больше двух недель я ничего о Вас не знала. Вначале я посмеивалась: мол, индейцы взяли его заложником, потом стала волноваться, и в конце концов мне стали сниться кошмары, где Вы оказывались мертвым, что и вынудило меня дать телеграмму. Знаю, что Вы это ненавидите, поэтому прошу прощения; да и Вы тоже должны извиниться, что заставили меня так нервничать. Уж и не знаю, кто из нас кого накажет. В действительности, если целую неделю я Вам не пишу, так не потому, что хочу применить санкции; просто не пишется, после того как Вы пожаловались, что писем слишком много. Нет у меня смелости писать в пустоту, не будучи даже уверенной, что Вы что-либо вообще получаете в этом незнакомом доме в Ле Муене. Шутки в сторону, дорогой, но когда Вы исчезаете, вместе с Вами исчезает и солнце, и эти первые дни ранней парижской весны кажутся ужасно печальными бедному моему сердцу. Единственное, что есть хорошего, когда я дрожу от страха Вас потерять, это счастье обретения вновь. Так что я сегодня счастлива без видимой причины. Хотя что я такого получила? Никудышную безделицу, но ведь эта моя собственная любовная безделица, мой и только мой Нельсон, драгоценность для меня, как это ни глупо. Странно, не так ли? Да, дорогой, как только письмо оказалось у меня в руках, как только я еще раз убедилась, что Вы – существо реальное и живое, я поудобнее устроилась в постели, представив на миг, что сплю, прижавшись к Вам, уткнувшись лицом Вам в плечо, и Ваше тепло смешивается с моим. Вас со мною не было, и тем не менее я снова заснула, а значит, это не было лишь чистой фантазией.
Мне тоже очень нравится Сан-Франциско и не нравится Лос-Анджелес. Как будет глупо, если фильм не будут снимать! Будем надеяться все же, что снимут, и снимут хорошо. Расскажите мне немного об Аманде{251}; как она поживает? Обрадовалась ли встрече с Вами?
Две ночи тому назад, в то время как я с Бостом и Ольгой пила виски в моем частном притоне (хороший виски в Париже сейчас на вес золота), молоденькая цветочница, поссорившись с любимым, бросилась в Сену у моста Сен-Мишель. Любимый, остолбенев, наблюдал происходящее, а некий американский студент прыгнул ей вслед, чтобы спасти, а в результате погибли оба! Возбужденный квартал считает американца героем. Мораль: никогда не пытайтесь спасать тонущую женщину, разве только меня.
Ольга выглядела прекрасно в прошлую субботу на вечере памяти Дюллена. Сначала нам нужно было заехать за пьяницей-вдовой, пьяной и на этот раз, с красными от краски щеками и волосами, от нее так и разит, одета все в то же черное платье и едва держится на ногах. Рабыня Зина рыдала. Мы сначала хотели оставить ее дома, но она настояла на том, чтобы поехать с нами. Мы водворили Тулузу сначала в такси, потом в темную ложу рядом со сценой, скрыв ее от посторонних взглядов. Были Бост с Зиной, Сартр и я. Выступавшие разглагольствовали о Дюллене, все больше люди знаменитые (писатели, режиссеры) и не слишком приятные на вид. Потом играли сцены из разных пьес, хороших и плохих, поставленных Дюлленом. Ольга выглядела прекрасно, и все пришли к выводу, что она показала себя лучшей из присутствовавших актрис. Все, кроме нее самой. Во время ужина с шампанским, устроенного нами в ее честь, она полчаса плакала горючими слезами, заявляя, что играла ужасно. Потом, слегка захмелев, она расслабилась. И газеты, и зрители – все повторяли ей, что она играла хорошо, и постепенно она поверила. Что касается Тулузы, то перед ужином мы с Сартром и двое молодых актеров отвезли ее домой. Во время представления она шумно плакала и смеялась, а когда элегантные дамы пришли ее поздравить, она принимала их в состоянии совершенно плачевном, катастрофическом! Как будто одна из наших пьяных химер с улицы Бюшри. Вернувшись домой, она еще поплакала и посмеялась и сообщила Сартру и мне, что каждую ночь Дюллен приходит с ней спать и, следовательно, она должна хранить ему верность и отказаться от любовников. А поскольку он все-таки мертвый, утром она просыпается неудовлетворенной, и решение она приняла следующее: конечно, не спать с любовником в качестве женщины, если же она притворится мужчиной, Дюллену не в чем будет ее упрекнуть. Абсолютно всерьез она попросила Сартра купить ей три приспособления из резины, которые некоторые вдовы, послухам, используют как замену пенису. Она сама бы могла купить эти штуки из резины в Нидерландах, но боится, что поездка ее утомит, поэтому пусть Сартр, у которого столько знакомых, достанет ей это в Париже, и трех разных размеров. Экипированная таким образом, она смогла бы переспать с Жене, как мужчина с мужчиной, и выполняла бы роль активной стороны. Самое печальное, что она и не думала шутить и абсолютно верила в подобный вариант. Когда Сартр рассказал об этом Жене, тот страшно смутился. Должна признать, что потом она позвонила и сказала, что намерена пройти курс детоксикации, но я уверена, что ей никогда не излечиться.
Тот Бост, который написал диалоги для «Дьявола во плоти», – старший брат нашего Боста, так что Вы не так уж сильно и обманули. Я рада, что картина Вам понравилась, потому что я тоже ее люблю. До свидания, любовь моя. Я так устала, оттого что плохо спала в эти последние печальные ночи, так жду крепкого сна без кошмаров. Пожалуйста, не надо меня ненавидеть за то, что прошу Вас посылать мне телеграммы: ведь так ужасно представить Вас павшим от руки индейца. Иногда мне даже страшно становится, когда осознаю, до какой же степени я Вас люблю. Нельсон, Нельсон, мой и только мой Нельсон, с ощущением счастья целую Ваше глупое лицо. Не умирайте, любовь моя, и сохраните для меня укромный уголок в вашем сердце.
Ваша Симона
171. Понедельник, 27 февраля 1950 г.
Дорогой мой, мелочный, как никогда. Я рада, что Вам весело; если уж Вам так нравятся те края, снимите виллу на побережье вместо озера Мичиган. Вам решать.
Теперь моя очередь ввязаться и быть вовлеченной в судебные дела. Во «Втором поле» я посвятила большой кусок шлюхам, проституткам, и в числе других шикарных кокоток 1900 годов упомянула Клео де Мерод. В прошлое воскресенье, без моего ведома, кто-то прочел по радио эту главу и оскорбил Клео де Мерод. В результате я узнала из газет и из полученного мною письма, что эта дама возбудила против меня уголовное дело. Я, со своей стороны, подала в суд на радио за использование моего имени жульническим путем. Вместе со своей посылаю фотографию дамы, о которой идет речь. На самом деле, я думала, что ее давно уже нет в живых, что упростило бы ситуацию.
Тулуза прошла курс детоксикации, теперь ее нельзя узнать: светловолосая, розовая, ласковая, улыбающаяся, в длинном белом пеньюаре, она просто дышит здоровьем и нежностью. Полтора часа она говорила без умолку, симптом слегка тревожный. Ее рассказ о методах лечения довольно интересен и вызывает содрогание. Длилось это шесть дней. В первый день ей привили неопасную форму брюшного тифа, спровоцировав серьезный шок, и потом каждый день пациентку накачивали различными лекарствами, пронзая ей вены и всю ее бедную плоть толстыми иголками, чтобы ввести маслянистые субстанции, предназначенные для питания мозга, поскольку, как считают врачи, в первую очередь алкоголь воздействует именно на мозг. Сиделка не отходила от нее ни днем, ни ночью, потому что Тулуза так мучилась от воздержания, что пыталась выпрыгнуть в окно. В настоящий момент мозг ее, видимо, перенасыщен жиром, что, возможно, и вызвало недержание речи.
О Вас же этого никак не скажешь. Какое свинство с Вашей стороны не ответить на мою просьбу даже короткой телеграммой! Обычно я терпелива, но не теперь, когда потерялось Ваше длинное письмо; никогда Вы не заставляли меня ждать ответа неделями, прежде Вы вели себя куда любезней. Следует ли мне считать Вас скорее не слишком любезным, чем умершим? Отныне так и порешим, мерзкий и бессовестный Вы тип! Во всяком случае, будьте внимательней в следующий раз и правильно пишите адрес: до 11–12 марта – Алжир, гостиница «Сен-Жорж»; до 24 марта – Гардая, гостиница «Трансатлантик».
Вопреки всему, и оставаясь еще большей дурой, чем прежде, никак не могу помешать себе Вас любить. Развлекайтесь, ловите остатки свободы, ибо через несколько месяцев Вы у меня узнаете, почем фунт лиха. Я уж найду множество способов Вас наказать. А если не исправитесь, нашлю на Вас Клеоде Мерод. Пока же целую моими собственными губами.
Ваша Симона.
P.S. Купила для своего жилища стеклянные шпаги. Восхитительные.
172. Четверг, 2 марта 1950 г.
Дорогой мой. Именно сегодня меня вызвали в суд по иску добродетельной шлюхи. Будучи под защитой хорошего адвоката, я никуда не пошла. На радио страшный скандал, ибо, вопреки всякому праву, они мошенническим путем использовали мое имя: говорила ведь не я, пришлось им кое-кого уволить из-за этого мерзкого трюка – так им и надо. Я и раньше знала, что они подонки. Телефонные звонки и визиты последнее время не прекращаются, кто-то все время рыщет по соседству, и я предприняла кое-какие действия, чтобы меня не слишком беспокоили. Упорно работаю над Вашей книгой, очень устала, поддерживает только мысль о скором путешествии в самое сердце Сахары.
Некий отвратительный тип, профессор университета Нотр-Дам – это маленький католический университет недалеко от Чикаго, – через посредничество друзей настоял на встрече со мной и оказался крайне неприятным типом: мне, якобы, ничего не удалось увидеть в Чикаго с точки зрения католичества, для этого следовало приехать в Нотр-Дам. Он упомянул Ваше имя, добавив при этом, что в настоящее время Вы пользуетесь успехом, и в его устах это слово прозвучало как-то грязно. Это один из самых отталкивающих персонажей, которых я когда-либо встречала в жизни. Знакомы ли с этим чудищем?
Другой, и более важной, была встреча с моим двоюродным братом, первой моей любовью{252}. С восьми до двадцати лет я была от него без ума и мечтала выйти за него замуж; к счастью, у меня не было состояния, и он выбрал женщину глупую, но богатую. Вам известна эта старая история. И вот Вам: богатый человек, владелец процветающей фабрики, производящей витражи, потерял все свои деньги исключительно из-за собственной лени, наплевательского ко всему отношения и пьянства. У него пятеро детей, живет он отдельно и от них, и от своей жены. Тесть его содержит всю семью и к безрассудному моему кузену-пьянице, у которого ни гроша, относится с отвращением. Так странно было встретить его на улице двадцать лет спустя: он не старше меня, но совершенно седой, лицо красное, одутловатое, нездоровое лицо забулдыги. Зайдя с ним выпить стаканчик, я тотчас же должна была дать ему денег, потом дала еще после обеда, на который его пригласила. С тех пор он постоянно мне звонит и постоянно просит о встрече. Не только из-за денег, а потому что не знает, что ему делать с его жизнью, так как работать, вообще что-либо делать он не способен и никто о нем не проявляет ни малейшей заботы. Не проявляю и я, хотя бедственность его положения меня взволновала. Случай безнадежный, помочь ему никто и ничто не может. С отъездом моим отношения прервутся сами собой, и тем лучше, только боюсь, как бы по возвращении он снова не стал клянчить – деньги, время, дружбу.
В «Ньюдирекшнз» выпустили книгу Жене. Мне бы очень хотелось, чтобы Вы его прочли. Интересно, как же возможно перевести этого необычного француза? Да и многие эротические страницы наверняка пострадают от цензуры. Уповаю на солнце, хочу загореть и похудеть, чтобы с гордостью расхаживать нагишом по мичиганскому пляжу. На Вас уповаю еще больше, чем на солнце. Сохраните для меня солнечный уголок в Вашем сердце, Нельсон.
Ваша Симона
171. Суббота, 4 марта 1950 г.
Мой бесценный. Ликую при одной мысли, что скоро уеду из надоевшего Парижа. Последние дни были особенно ужасны и едва переносимы: столько всего надо было сделать, стольких людей повидать. Если к тому же Вы тупо упорствуете и продолжаете работать, кончается тем, что работа Вас уничтожает, и я – пример тому. Еще раз встречалась со своим кузеном, снова дала ему денег на поездку за город, чтобы он там ел и спал, вместо того чтобы целый день пить. Грустно видеть это превращение некогда блестящего молодого человека, в которого я была влюблена, в жалкое нечто без средств к существованию и без гордости. И еще мне суждено было пережить тяжкие моменты с Безобразной женщиной. В продолжение месяца, когда она занималась зимним спортом (разумеется, занималась условно, так как она еще трусливей Вас), я чувствовала глубокое облегчение. Теперь, когда она вернулась, я вынуждена была сообщить ей о своем отъезде. Догадываясь о ее огорчении, я постаралась говорить с ней как можно любезней, я из кожи вон лезла с любезностями. И вот Вам результат: вчера она явилась совершенно убитая, бессловесная и незрячая, неспособная и слова произнести, и только в конце призналась, что всю предшествующую неделю ее преследовали немыслимые надежды на любовь со мной, и уже отнюдь не бесплотную, а исключительно сексуальную. У меня просто кровь в жилах застыла, а она заплакала, предвидя, что однажды я окончательно потеряю к ней интерес. В такси она поцеловала мне руку, а в девять часов утра уже стучала мне в дверь, умоляя ее простить. Конечно, я простила, но какое счастье, что несколько месяцев я с ней не увижусь.
Помните ту дамочку, которая забрасывала меня посланиями с беспардонными требованиями срочно заплатить ей деньги? Так вот, это она состряпала передачу на радио, в которой я якобы лично принимала участие (бесстыдная ложь!). Поскольку дело приняло скандальный оборот (несколько дней подряд мои фотографии во всех парижских газетах), продюсер разъярился и выставил ее, как, впрочем, и других сотрудников. А теперь она мне звонит по телефону и пишет письма с просьбой помешать ее выдворению с работы. И так как я балда, а у нее трое детей и нет других заработков, я пытаюсь ей помочь, что тоже не слишком приятно.
Вот такое злое получилось письмо, полное жалоб. Жалуюсь я, кроме того, и на страшный холод. На слишком короткие дни, на недосып. И… О, да! В конечном итоге, кругом одни неприятности. Провела в своем притоне на Бюшри чудесный вечер со Сципионом, Лизой, Сартром и четой Кено. Сам Кено, растянувшись на кровати, весь вечер проспал, как сурок, остальные пили виски и прекрасно себя чувствовали. Сципион, со слезами на своих бархатных глазах, вспоминал Вашу доблестную битву за мой браслет в дансинге на холме Сен-Женевьев. Фильм о Париже (повод для наших долгих прогулок в такси по пригородам) обязательно будет сделан на радость Сципиону и Босту. Ольга играет маленькую роль в маленькой пьесе. Автор – молодой и очаровательный наш друг – позвал на репетиции, и мне очень понравилось, что действие происходит частично на сцене, частично в реальной жизни – для чего ищется специальный свет, жест, адекватная интонация – и что все участники, собранные, деловые, полны желания все выполнить как можно лучше. И во мне проснулось желание написать что-нибудь для театра.
Повод для беспокойства: в Африке переписка принимает характер замедленный и затруднительный, а мне так нужны Ваши письма! Нужны подтверждения реальности Вашего существования, Вашей любви ко мне и что однажды мы поцелуемся на самом деле. Вы постоянно живете в моем сердце, и мне не хватает Вас до боли. Хотелось бы скучать без Вас чуть меньше, да, видно, с этим ничего не поделаешь. Слишком уж восхитительны Вы были, а память у меня хорошая. Не забывайте обо мне.
Ваша Симона.
P.S. До 4 апреля пишите мне в отель «Satt», Таманрассет.
174. Алжир, понедельник, 13 марта 1950 г.
Ласковый мой. Не успел самолет Марсель – Алжир приземлиться, как я получила Ваше глупое и оскорбительное письмо, наконец-то письмо. Какое здесь солнце! Его радостное сияние разбудило меня ни свет ни заря, с первым пением птиц, и, пользуясь этим, пишу Вам письмо. Вид мой привел бы Вас в замешательство: левый глаз почти не открывается – результат прогулок по холмам под солнцем Юга, лицо – в красную и белую полосочку, щеки распухли, кожа на руках и ногах лезет. Разумеется, ничего подобного с нежной Мэри Дж. случиться бы не могло. Этими прогулками под палящим солнцем с пустой головой и до изнеможения объясняется мое недельное молчание: писать что бы то ни было здесь кажется нелепым, и сегодня утром тоже, тем более что рука едва способна держать перо.
Премьера Ольги в прошлый понедельник имела успех, и спектакль в целом, и она, в частности, в своем обтягивающем костюме пастушки – длинные черные брюки, блестящая черная рубашка и большое черное сомбреро. Она определенно выделялась из всех других: эта девочка умеет играть. Плохо лишь одно: в крохотном и холодном карманном театре она простудилась и кашляла, как безумная, боялась, что умирает. После спектакля мы собрались вместе поужинать в «Ля Куполь», мы – это мужественный Сципион, бесстрашный Бост, автор, псих-директор; все ликовали. И я засиделась с ними до двух часов ночи – редкий случай, ибо в последнее время я живу, как монашка.
Во вторник ночью я села в Голубой экспресс. Сартру нужно было повидаться в Канне со скучнейшими людьми, я же отправилась на прогулку в такси и пешком. В первый день ходила с 13 до 20 часов, взобралась на вершину высокой горы, такую заснеженную, что не могла найти дороги, в какой-то момент решила, что заблудилась и теперь умру или, по крайней мере, вынуждена буду спать на земле. В конце концов вышла из положения: удалось спуститься вниз, поужинать и заснуть на высокой и пышно взбитой перине в одном из тех маленьких отелей на деревенский манер, которые я так люблю. Мне приснился странный сон. Накануне за завтраком у меня не оказалось ножа, чтобы порезать хлеб и колбасу; в маленькой лавочке в горах я увидела целую коллекцию превосходных ножей, но не было продавца; тогда я взяла один, оставив 250 франков – его стоимость. Об этом был мой сон: будто бы мы с Вами в каком-то арабо-гватемальском городе, точно что на рынке. Вы идете чуть впереди, а я рассматриваю прилавки. Некий Предмет привлекает мое внимание, это вроде бы щетка для чистки посуды, раскрашенная в яркие – зеленые и лиловые – цвета Гватемалы. Мне страшно захотелось ее купить, хотя я сознаю, что еще один дополнительный сувенир Вас рассердит, и тогда я краду щетку и продолжаю идти, держа ее в руках. В этот момент щетка превращается в изумительную вышитую салфетку, а идущая следом за мной девушка кладет мне руку на плечо и говорит: «Очевидно, произошло недоразумение, вы не похожи на воровку, с вас 250 франков». Умирая от стыда, я заплатила. Тем временем Вы исчезли. Как же найти Вас в этом огромном пространстве? В этом сне присутствовала тоска утраты: от Вас давно не было писем, я чуть не заблудилась в горах, была далеко от улицы Бюшри, а Вы далеко от Вабансии. Я долго искала Вас, в отчаянии звала, кричала, и кончилось тем, что в полном изнеможении упала на землю. Вдруг, среди ночи, на каком-то песчаном пляже появляетесь Вы, обнаженный (какой стыд), я чувствую, как Вы ложитесь рядом со мной, чувствую, как Ваши руки меня обнимают, и ощущаю огромную радость, оттого что Вы нашлись. И на этом сон кончился… Отчего это мои сны о Вас всегда кончаются слишком рано? Все происходит так, словно я никак не могу нарушить верность Вам, даже с Вашим призраком. Еще три дня я бродила среди невероятной красоты цветущих миндальных деревьев, совершенно счастливая, но в горы больше не поднималась. В Марселе мы встретились с Сартром и оттуда прилетели сюда. Марсель переполнен прекрасными воспоминаниями о Вас. Алжир тоже. А Вы помните, сердце мое?
В холле гостиницы меня ждала моя еврейская подруга, она преподает в Алжире. С ней я проведу часть дня. А завтра утром на автобусе дальнего следования собираюсь предпринять путешествие в глубины Сахары. Очень этому рада.
Безобразная женщина прислала мне письмо на двенадцати страницах. Я бы предпочла получить двенадцать страниц от Вас и ни одной от нее. На протяжении всех двенадцати страниц она твердит мне о своей любви, прекрасно понимая, что я никогда не смогу на нее ответить, а это приводит ее в отчаяние, и она спрашивает, что ей делать.
До свидания, целую Вас. Мне будет приятно снова посылать письма на Вабансию. Когда мы оба странствуем вдали от наших домов, кажется, что никакого гнезда для нас уже и не существует. Если снова вернетесь в мои сны, обнаженным или одетым, постарайтесь задержаться подольше, чтобы мы могли вместе сорвать несколько яблок, обычно я люблю яблоки, как, впрочем, и кускус. Без яблок и кускуса просто умираю от голода. Умираю от страсти по Вашим губам, Вашей улыбке, прекрасный мой возлюбленный.
