Текст книги "Трансатлантический роман. Письма к Нельсону Олгрену. 1947-1964"
Автор книги: Симона де Бовуар
сообщить о нарушении
Текущая страница: 33 (всего у книги 49 страниц)
Пятница
Огонь мурлычет, на моем столе – прекрасные красные гвоздики, музыкальная шкатулка только что умолкла – самое время написать Вам письмо. Бост, секретарь и Гийонне присутствовали при избиении Стока Робинсоном. Они совершенно ошеломлены его имперским вхождением в зал в сопровождении четырех черных громил и с карликом впереди. Пока он скакал по рингу, Сток мрачно ожидал, когда ему достанется на орехи.
Кстати, о победе. Что себе думает этот сукин сын Макартур? Мерзавец вроде как изо всех сил пытается развязать войну на мирной корейской земле. Вчера, когда Трумэн изрекал свои глупости, Париж забеспокоился. Сегодня уже спокойней, но это отродье демонстрирует такую инфантильность, что никак нельзя позволить им забавляться с атомной бомбой. Китайцы реагировали разумно; возможно, Вы были правы, мечтая о новой, желтой цивилизации. Прежде чем до этого дойдет, прольется много крови, и, боюсь, мне уже до этой цивилизации не дожить. Если начнется война и русские нас завоюют, что же будет потом? Страшная перспектива по многим жизненно важным причинам. Пожалуйста, скажите Вашим генералам, чтобы они не слишком бесновались.
Собираюсь послать Вам перевод романа Сартра «Смерть в душе» с автографом, специально для Вашей экзистенциалистской библиотеки. И уже совсем скоро – Вас во французском переводе.
А теперь несколько поцелуйных поцелуев от Вашей гадкой гадости.
Ваша Симона.
Известен ли Вам выходящий в Нью-Йорке ежеквартальный журнал «Сивил энд партизен стьюдент», антивоенный, антисталинистский, противник американской политики?
203. Пятница, 8 декабря 1950 г.
Нельсон, любимый. На этой неделе не было никакого желания вступать в переписку: все слишком уж плохо. В определенном смысле я могу понять Вашу радость по поводу происходящего, так как поражение, возможно, чему-то научит американцев, а им многому предстоит научиться на войне, в которой их разгромят китайцы. Но нам лично война грозит серьезными последствиями, потому что она приведет к русской оккупации. И все наши друзья считают, что Сартр наверняка будет либо уничтожен, либо сослан Коммунистической партией в Сибирь (я, конечно, тоже). Сердце разрывается, когда об этом подумаешь. Ибо видит Бог, что мы далеки от проамериканской позиции, и нам было бы очень любопытно взглянуть, как себя поведут русские. Впрочем, это никого не волнует. И надо готовиться к эмиграции. Куда? Конечно, не в Соединенные Штаты, так как мы с ними совершенно не согласны. В Бразилию? В Африку? А Бост? Ольга? Другие наши друзья? Даже думать об этом не хочется, тем не менее если не сейчас, то это может случиться через год или через два, от этого не легче. Знаете, Нельсон, я впервые радуюсь тому, что Вы больше не любите меня; раз уж мы не увидимся, остальное не так уж это и важно. И все же при мысли, что я, быть может, больше никогда не увижу ни Вабансии, ни Форрест-авеню, ни Вас, сердце останавливается. Какие разнузданные безумцы, какие грязные свиньи правят Вами!
Спасибо за Ваше длинное письмо, милый. Как это ондатре удалось угнать Вашу лодку? Бост считает, что коварный обманщик тут не ондатра, а Вы… Ваш двор под снегом, должно быть, выглядит потрясающе. У нас настоящего снега нет, но темно и подсвечено белым. Ваша книжка наконец вышла, издание прелестное. Посылаю Вам ее вместе с книгой Сартра и журналом, который просветит Вас по поводу поэта-коммуниста Понжа, певца камней. Там Вы найдете его портрет и несколько стихотворений, к сожалению, не те, которые про камни. Прочтите также статьи о Лотреамоне, Аполлинере и на стр. 136 – о Мурре. Помните, который проповедовал в Соборе Парижской Богоматери? Обличал церковь, притворялся сумасшедшим, а чокнутый психиатр и объявил его сумасшедшим. У Галлимара многие сочли Ваш роман превосходным. Готовится очень благожелательная критическая статья. Буду держать Вас в курсе.
Пытаюсь как-то продолжать свой роман, пытаюсь, хотя сердце не лежит. Живем сейчас в Париже с ощущением страха и беды. Надеюсь, что Вас в тюрьму не посадят. Но где бы Вы ни оказались, буду Вас любить. Целую Вас с грустью и нежностью.
Ваша Симона
204. Воскресенье, 10 декабря 1950 г.
Дорогой и очень милый. В страшном сне прошлой ночью я искала Вас в заброшенном городе, не помня ни улицы, ни номера дома, ни места, ничего. Поднималась, спускалась, ведомая лишь одной мыслью: страстно хочу найти то, чего найти нельзя. Потом оказалось, что это Марокко, там я наконец узнаю Ваш адрес. И дальше начинается страшно запутанная история, в которой Безобразная женщина и Натали – одно лицо, и эта особа разбивается на мотоцикле. Я замешана в сию роковую историю и никак не могу Вас найти. Проснулась в ужасе, но Ваше письмо заставило все забыть. Какая радость получить от Вас известие! Стало быть, маленькая шлюшка войдет в скором времени в гарем Миллера! А спать она будет на воздусях или в нормальной двуспальной кровати? Пусть спит в лодке, тогда никто ее ночью не напугает. Так, значит, вот так получают приглашение на Форрест, мой милый? Притворяются, что под кайфом, приносят с собой фальшивый белый порошок. Ладно, так и сделаю, если в течение десяти лет не получу приглашения; идея недурна. Не думаю, что Вабансия легко умрет во мне. Видите ли, некоторые вещи, когда их пытаешься убить, оказываются на редкость упрямыми и сопротивляются, продолжая вести загробную жизнь. Разумеется, Ваше новое произведение о Чикаго меня заинтересует, однако мне хотелось бы иметь также и первое. Оно мне нравится. Поздравляю с таким большим выигрышем! Пришлите мне каких-нибудь хороших книжек, если это не требует усилий.
Навещала свою бывшую машинистку, которая лежит в больнице по поводу рака груди. Ей удалили яичники и ввели мужские гормоны, последствия ужасны: у нее выросли усы, говорит она мужским голосом, растолстела, как тот кастрированный кот, который так нас поразил в Париже, помните? Содрогаешься при одной только мысли, что простая хирургическая операция может превратить тебя в подобное чудовище. Боли мучают ее чуть меньше, но ей не выкарабкаться, через несколько месяцев она умрет и, думаю, знает это.
У Ольги был нервный срыв, когда она узнала о подписании контракта, связанного с «Мухами»: рыдания, крики, короче, поведение самое что ни на есть неправильное из всех вариантов, которые может придумать женщина, однако держу пари, что через несколько дней она возрадуется.
Режиссер фильма «Манон»{269}, который Вам так нравится и который я презираю, только что женившийся на некоей чаровнице, вернулся из Багии с полными карманами поразительных фотографий. Страна представляется неизмеримо интереснее, чем Гаити. Он провел там семь месяцев, из них два – непосредственно в том месте, где происходит обряд инициации. Там пьют и сомнительные напитки, и свежую кровь цыпленка, приносят в жертву коз и голубей, танцуют, поют, входят в состояние транса, когда в Вас вселяется святой дух. Он показал мне фотографии негритянок с бритыми головами, обмазанными кровью, в перьях, с обнаженными телами, покрытыми кровью, и лицами, искаженными экстазом, – чарующее впечатление. Сам он говорит настолько чарующе, что голова идет кругом и ты готов разделить с этими чернокожими их жизнь. Чтобы переключиться, он хотел сделать фильм по «Второму полу». Идея, на мой взгляд, безумная, и я ее похерила.
Кокто, который снял «Inside Storm» (так ведь это звучит по-английски?){270}, – любовник Марэ, красивого актера-гомосексуалиста, – пригласил нас с Сартром пообедать в старом ресторане, где метрдотель не позволил нам даже прикоснуться к бутылке с вином. Два часа кряду Кокто ни на минуту не прекращал говорить, и все – о себе. Он пишет биографию красавца Марэ, рисует его лицо на шейных платках, которые затем продает в элегантные бутики, и т. д. Смертельно скучный, потому что, догадываясь, что ни во Франции, ни в других странах никто больше не проявляет к нему интереса, он ломает комедию, чтобы доказать обратное. Довольно грустно. Рассказал только одну интересную историю – про кошек. Один кинорежиссер, полный идиот, снимает в Париже картину о старухе и ее кошках, числом полсотни, которые подыхают с голоду, и когда хозяйка входит к ним в комнату без еды (по причине бедности), «бросаются на нее, как тигры» (точная цитата из сценария). В результате режиссер потребовал, чтобы они буквально прыгали на нее, как тигры, чего они делать никак не хотели. Тогда он накормил их отравой – наркотиками, которые просто сожгли им нежные части их организма: кошки же все равно прыгать не захотели. Защитники кошек потребовали, чтобы субсидирование фильма было остановлено, ссылаясь на то, что «кошка может страдать лишь слабой формой безумия», а он ничего не хотел знать: раз так написано, они должны бросаться, «как тигры». На два дня он посадил их в закрытые сумки и не давал никакой еды, когда же кошек освободили, они, полудохлые, все в дерьме, прыгали еще хуже, чем прежде. В конце концов на него подали жалобу в Общество защиты животных, но представители Общества не смогли попасть на киностудию. Все это продолжается до сих пор, он продолжает мучить кошек, уже других, а те по-прежнему вовсе не хотят играть тигров. Прискорбно, не так ли?
Я также обедала с Кено. Он бесконечно мил и решительно не похож на японца.
Теперь до свидания, до свидания, до свидания. С упорной любовью, погребальной, и все же не желающей умирать, от
Вашей Симоны
205. Четверг, 14 декабря 1950 г.
Дорогой мой и ласковый. Да, получить Ваше огромное письмо было радостно. Правда, пришло оно с большим опозданием, так как Вы упорно продолжаете наклеивать меньше марок, чем нужно, но все же пришло, и, как Вы говорите, теперь мне будет что почитать несколько дней. Ваши рассказы о Гарольде, Бетти, маленькой шлюшке и Вашей собственной бессмысленной деловитости – очень приятны. Спасибо за вырезки из газет. Да, согласна, в один из ближайших дней принимаюсь за Библию. Сартр оценил все то, что касается его лично. Роман его по-английски назвали «Iron in the Soul», а по-американски «Troubled Sleep». Взамен вот Вам французская статья о Вас, напечатанная в «Комба», в прошлом это газета Камю, а ныне – проамериканская вонючка, хотя их критик, человек честный и совсем не глупый; он посвятил Вам центральную часть еженедельной полосы, отданной литературе. Попытайтесь понять или попросите Нила, чтобы он Вам перевел.
Да, Фолкнер несомненно сочувствует Конфедерации{271}, его выдают мерзостные статьи в парижских газетах. Я перестала его любить. Он считает себя лишь фермером, а никак не писателем, он будто бы ничего не знает о людях и создает свои фантасмагории, основываясь лишь на собственном воображении. Правая пресса отлично поняла, к какой из сторон он склоняется, и тут же опубликовала наиболее сомнительные отрывки из «Осквернителя праха». Натали прислала мне длинное слезное письмо, первое после моего отъезда из Америки. Ей трудно было заставить себя писать, так как она только что пережила самый ужасный период своей жизни (не считая того, что умер ее любовник{272}). Вернувшись из Голливуда, она еще две недели прожила с мужем, затем их отношения испортились до такой степени, что она решила уйти. Она сняла жалкую маленькую квартиру, взяла с собой дочь, стыдящуюся, кстати, того, как она с ней обращается. Зарабатывает она 200 долларов в месяц, берет 100 долларов у Ивана, что позволяет ему не платить подоходного налога, и еще алименты на ребенка. В общем, выкручивается. Морально же это полная катастрофа, ибо, когда она бросила Ивана, ее друг-педик испугался, что она поселится у него, и тотчас же с ней порвал. Не в силах оправиться от нанесенной ей таким образом раны, она два чудовищных месяца провела в одиночестве. Потом этот педик снова сблизился с ней, потому что его дружок вывел его из себя: продав всю обстановку, он купил потрясающую новую, задолжал 1000 долларов, а у них и так не было ни гроша. Но были две райские недели: он приходил к Натали каждый день, спал с ней, хотя никто от него этого не требовал, и даже признался, что «она возбуждает его», когда он думает о ней на работе. Ну не милашка ли (словарь Натали)? Однако партнеру эта идиллия надоела, он надавал Сорокиной пощечин и увел от нее этого педика. С тех пор она снова в полном одиночестве. Муж попросил ее не разводиться, ибо не хочет жениться на своей любовнице. Она же его ненавидит и оплакивает своего гомосексуалиста; все это выглядит нечистоплотным, двусмысленным и, конечно, ни в коей мере не соответствующим действительности, поскольку Натали не способна понять в жизни других то, что не касается ее лично, и вообще мало что понимает. В каком-то смысле она все это заслужила – своим эгоизмом, холодным упрямством. Но какая беда! Разумеется, ситуация будет развиваться, и не в лучшую сторону, потому что она совершенно свихнулась. Ясно, что в подобных обстоятельствах, как она пишет, возвращение занятых у меня денег представляется ей ничего не стоящим пустяком; как-нибудь, в другой раз…
У Тэми Гулд положение как будто медленно меняется. Боб уже собрал вещи, чтобы уехать из Франции, как только решит, и в этот критический момент вдруг почувствовал свою ответственность по отношению к семье. Поскольку денег он получил меньше, чем рассчитывал, гаитянку свою он больше содержать не может. Тэми он даже сказал, что собирается с ней порвать, но даст ли все это Тэми ту любовь, в которой она так нуждается? Теперь она видит Боба новыми глазами, открывая в нем эгоиста, эгоцентрика, она больше не любит его, интересуется неким молодым человеком и страстно жаждет приключений. Я посоветовала ей продолжать в том же духе, переспать со своим молодым человеком и послать Боба ко всем чертям.
А теперь, дорогой мой, я со всей серьезностью отвечу на серьезную часть Вашего письма. Во-первых, мне было чрезвычайно приятно узнать, что Вы намерены сделать из меня несчастную женщину на долгие годы, если все пойдет хорошо. Как бы я сама этого хотела! Не хочу, чтобы Вы ушли из моей жизни, если я этому могу помешать, и буду счастлива, если в Вашей жизни для меня останется местечко. Спасибо, что сказали мне об этом, меня охватила какая-то спокойная нежность, чувство, некогда привычное, а потом покинувшее меня. Мне хорошо, оттого что оно вновь ожило в моем сердце, Вы так дороги мне, голубчик.
Но надо и мне Вас поругать! По Вашему мнению, я истерична… Ну так Вы самонадеянны. Когда мы познакомились, Вы согласились преобразовывать эту самонадеянность в якобы мудрость: крокодил в своей тине. Пусть Вам будет уютно в Вашем занесенном снегом маленьком доме, пусть Ваши свихнувшиеся друзья-наркоманы приносят Вам радость. И все же разве это повод, чтобы с таким безмятежным оптимизмом расценивать ситуацию в мире? Возможно, мирная жизнь сохранится еще несколько лет, хотя вовсе не факт. К тому же для Вас жизнь может остаться мирной, а для нас она обернется русской оккупацией. Возможно также, что войны не будет, даже если русские займут Париж. Нам-то от этого не легче. И полагать, что КП немедленно накинется на Сартра и его друзей – вовсе не тщеславный бред. Так считают все наши знакомые, без исключения; коммунисты ненавидят его лютой ненавистью, из всех интеллектуалов для них он – враг номер один. Следовательно, нет никакой истерики ни в том, чтобы предвидеть изгнание, ни в том, чтобы эта возможность внушала страх. Знаете, голубчик, в 39–40 гг. я точно так же, как Вы ко мне, относилась к моей еврейской подруге, считая истерикой ее реакцию на концентрационные лагеря и проблему евреев, а между тем, она была права. Когда опасность не касается тебя лично, твоей собственной шкуры, она кажется нереальной. И я вспоминаю, как ей было одиноко и как она не находила понимания у французов, которые не были евреями. Точно так же сегодняшняя ситуация для нас с Вами выглядит по-разному. Вам легче отрицать перспективу самого страшного ее разрешения (точно также Вы сначала пытались обратить все в шутку, когда я чуть было не утонула{273}).
Второе. Вы советуете нам приехать в Соединенные Штаты. Мы с Сартром считаем, что там нас посадят в тюрьму. А главное, в глазах французов эмигрировать в США – значит сделать свой политический выбор; между тем, это не наш выбор. Да, как только война окончится, мы вернемся. Да разве можем мы стать людьми, бросившимися в объятия Трумэна, когда Сталин завоевал Францию? Разумеется, мы должны писать, но все же сохранять при этом доверие тех, для кого мы пишем, а искать спасения в США было бы по отношению к ним предательством. Если США – твоя родина, все выглядит совершенно иначе, ты просто остаешься там, перед тобой не стоит проблемы выбора. Если же ты едешь туда, значит, одобряешь то, что там происходит. Это вопрос не гордыни, а честности. Поймите же, что всех левых во Франции, даже либералов, тошнит от нынешней американской политики, как и меня. Богатенькие капиталисты, удирающие на самолете в Нью-Йорк, чтобы спасти свои денежки, вызывают у нас презрение. Выбрать Америку означало бы выбрать капитализм, что кардинально противоречит всему, что мы писали и что провозглашали. Да, конечно, наш выбор мало что значит в масштабах мира, но он имеет значение для нас. Кроме того, в моральные проблемы вплетаются и финансовые. Чем сможем мы в США зарабатывать себе на жизнь? Работать на радио, писать статьи и пр.? Как французы в 40–44 годах, которые вынуждены были кормиться в Бюро пропаганды, чтобы выжить (коренной американец без этого может спокойно обойтись). Тогда это было приемлемо, сегодня – уже нет. Богатая Бразилия, где ценится французская культура, могла бы частично сохранить нейтралитет. Мы подумываем об эмиграции в эту страну.
Мне бы хотелось, чтобы Вы все это понимали, чтобы в серьезных вопросах я не чувствовала себя оторванной от Вас. Поверьте, мы говорили со всеми друзьями, день за днем размышляя об этом без малейшей истерики. В нынешней французской ситуации есть нечто, что трудно понять из США и что не позволяет судить о ней так, как Вы это делаете. Хотела бы я обсудить ее с Вами подробно.
Пожалуйста, ответьте, не торопитесь критиковать, оставьте Ваш тон превосходства, пока хорошенько не представите себе реальное положение вещей.
Вот так, любовь моя, такие дела. Вы сделали мне самый лучший рождественский подарок, отпечатав Ваше огромное письмо. Счастливого Рождества, с Новым годом! Жалкое мое сердечко всецело принадлежит Вам.
Ваша Симона
206. Пятница, 22 декабря 1950 г.
Голубчик Вы мой дорогой. Вы отлично приняли летом все меры предосторожности, чтобы меня не рассердить, ибо мне необходимо быть лучшим из друзей, чтобы делать для Вас то, что я делаю.
Во-первых, целых полчаса я поучала бедного печального Гийонне, подсказывая ему всякие добрые суждения на Ваш счет, чтобы затем он смог повторить их по радио. Во-вторых, мне позвонил секретарь: «С вами говорит не журналист, это агент Олгрена» – и потребовал у меня двадцать строчек для «Опера». В результате я потеряла полдня, чтобы написать о Вас, вместо того чтобы потратить их на совершенствование собственного жалкого текста. «Опера» – это очень популярный еженедельник, и на следующей неделе он опубликует последнюю главу «Утро не настанет» с моим предисловием. Вы довольны? Но это только начало.
На коктейле у Галлимара присутствовал Фолкнер и всех разочаровал, как мне сообщили. Да чего же и ждать от писателя, которого за час знакомят с сотней человек? Хотя бы того, чтобы он не вел себя, как Дилан Томас. Я на этот коктейль не пошла, с меня вполне достаточно одного американского писателя. Этого личного моего американского писателя я благодарю за новогодние поздравления. Сартр тоже очень благодарен и отныне всерьез подумывает о том, чтобы посещать церковь. Вы, разумеется, специально выбрали китайские открытки?
Только что вернулась от бедной моей машинистки, умирающей от рака, ее превращение в мужчину становится все заметней: борода, мужской голос. Даже в моем присутствии она не могла сдержать криков боли, целовала меня, рыдая. Просто кошмар.
В воскресенье состоялся безумный митинг Ричарда Райта. Либеральный франко-американский митинг в защиту мира и свободы во всем мире. Почетным французским гостем был Сартр, американскую сторону представлял некий Луис Фишер. Сартр должен был говорить пять минут и без всяких политических намеков. В огромном зале бывшего английского посольства – лестницы, люстры, натертый паркет без ковров – примерно сорок человек негров и старых суровых негритянок, сгруппировавшихся вокруг круглых столиков. Луис Фишер, некогда коммунист, пятнадцать лет проживший в России, человек с мрачным, глубоко недоброжелательным и растерянным взглядом, характерным для коммунистов-ренегатов, не проронил ни слова и ни разу не улыбнулся, вплоть до того момента, когда встал, чтобы произнести свою речь. Последовала яростная двадцатиминутная филиппика против Советского Союза, после чего предсказание полного поражения США, если Европа ограничится лишь моральной их поддержкой. Поскольку Америка воплощает собой мир и свободу, единственная вещь, которую должен сделать сегодня каждый человек в мире, – это последовать примеру Ганди. Тогда Сартр просто взбесился от ярости: это ведь была политика в чистом виде. Он засунул в карман приготовленную безобидную речь и начал жестко говорить о том, что все зло в сегодняшнем мире проистекает из взаимной ненависти между Соединенными Штатами и Советским Союзом, и никто в наше время не может быть свободным, где бы ни жил. Фишер, в свою очередь, зашелся от злости и на ужасающем ужине после митинга снова запел песню про Америку, жаждущую мира, такую миролюбивую, что она готова скорее бросить атомную бомбу, чем пролить кровь хоть одного из своих солдат. Тут правильно отреагировал Дик. Когда Фишер заявил, что драма России состоит в том, что вас постоянно вынуждают лгать и иначе нельзя выжить, Дик возразил: «Лгать вынуждены все и повсюду». «И кто же, например?» – спросил Фишер. – «Да хотя бы я! Почти всю свою жизнь я лгал, улыбался, соглашался: „Конечно, мсье“, – хотя ни минуты так не думал». Каким же идиотом все же надо быть, чтобы пригласить этого типа! Он тоже собирает вещи, уезжает из Франции.
Париж погружен в страшную грусть, постоянные сумерки, снег пополам с грязью, и стоит лишь встретиться двум людям, как тотчас же следует вопрос: «Уезжаете? Когда? Куда?» Кто при деньгах, держит наготове самолеты в частных ангарах, покупает корабли. Большинство интеллектуалов, не состоящих в компартии, полагает, что в случае русской оккупации от них потребуют заявлений и действий, противных их убеждениям, и посему лучше уехать заблаговременно. Все согласны, что Сартра уничтожат наверняка, а я – в большой опасности. Я живу с мыслью, что, возможно, через полгода или через два года придется уехать навсегда. Странное чувство.
Милый, счастливого Рождества, пусть Новый год будет радостным. Начните новую хорошую книгу, продолжайте наслаждаться Вашим уютным жилищем и будьте счастливы. Надеюсь, что Вы сохраните для меня частичку Вашего сердца и иногда с нежностью вспомните обо мне. Целую Вас со всей силой моей любви, от всего моего упрямого сердца.
Ваша Симона
207. Воскресенье, 31 декабря 1950 г.
Нельсон, дорогой. Ну и мерзавцы в этом журнале «Опера»! Я потратила почти весь день, чтобы написать предисловие к Вашей гадкой книжке, а они не напечатали ни Вашей последней главы, ни моего предисловия. Свинские свиньи, вот кто они такие.
Рождественская ночь прошла прекрасно в притоне на Бюшри. Я пригласила Боста, Ольгу, Сартра, Сципиона, а в программе было шампанское и виски, а также страсбургский паштет, икра, пудинг, цветы, омела – торжественная церемония. Ели, пили, шутили. Водевиль Боста и Сципиона поставят в марте в одном большом театре. Ольга репетирует в «Мухах». У всех все в порядке. Вечер, стало быть, удался, Сципион был забавен, как никогда. Вот только в конце вечера вдруг скрылся в туалете и уже оттуда не возвратился. Бост заволновался, опасаясь, как бы он там не умер, и обнаружил его под лестницей продрогшим, мертвецки пьяным, а на следующий день Сципион очнулся в своем гостиничном номере.
Я купила себе практичный рождественский подарок – большую газовую печку, которая светит, греет и мурлычет. С известной Вам – старенькой, наполовину сломанной – я промерзала насквозь, подхватила страшный насморк и ночами кашляла так, что казалось, все внутри разрывается. А теперь какое наслаждение сидеть у себя!
Итак, Ольга репетирует. Премьера для публики назначена на 12 января, то есть очень скоро. Актеры работают и утром, и во второй половине дня, они успевают, правда, с трудом. Первые дни Ольга считала, что у нее не получается, плакала ночами и скверно вела себя с режиссером, который, в свою очередь, отвечал ей тем же. Все опасались взрыва, и Сартр в который раз довольно сухо отчитал Ольгу. Она сыграла лучше, режиссер был удовлетворен, и все как будто идет хорошо. Только вот из-за болезни она чего-то лишилась, мне кажется, не только молодости, скорее, того огня, который пылал в ней, живой, магический, и который делал из нее почти большую актрису. Возможно, он снова возгорится из глубины ее существа через какое-то время, но не уверена.
Ольга, Бост, Сартр и я были на довольно скучном ужине у Райтов. Он привез из США магнитофон и записал километры плохой музыки. Пришлось ее все время слушать. Известна ли Вам эта пугающая штуковина? Ведь, на самом деле, ее можно использовать с огромной пользой. Кроме того, мы непрестанно обсасывали «тему», о которой ныне все разговоры в парижской интеллектуальной и некоммунистической среде, – ехать или не ехать, куда и когда? Все мы склоняемся в пользу Бразилии, приезжайте туда и вы, вместо того чтобы ждать, пока на Ваш черепной череп свалится какая-нибудь бомбирующая бомба. Дик думает об организации коммуны в деревне, все будут жить вместе, «чувствуя свою глубокую ответственность». Я возразила, что предпочтительней было бы просто спокойно жить, не взваливая на себя никакой особой ответственности. Но он видит некую цель, которой хочет посвятить всю жизнь.
Нет, мы не думаем, что война случится уже завтра. Хотя она не за горами. И, кроме всего прочего, не могу сказать, что Париж при этом холоде, сумеречности, в эту тусклую и снежную погоду способствовал бы бодрости духа.
Я говорила Вам, что прекрасная певица составила себе в Бразилии целое состояние? Она всерьез подумывает о том, чтобы сделаться экзистенциалисткой и читать лекции! А ведь боялась слово произнести, и французский консул должен был говорить вместо нее. Она делает все, чтобы оповестить широкую общественность, будто бы она была любовницей Сартра, жила с ним – бразильские интеллектуалы в ярости от этого вздора. Однажды, когда публика недостаточно громко, по ее мнению, аплодировала, она заявила: «Бразильский народ – сучий выродок». И тогда на сцену выскочил сумасшедший, настоящий, с намерением съесть ее волосы; она надавала ему пощечин, и была права. Бедная малышка Кассуле, совсем одна в Париже, вдалеке от своей певицы, живет в тоске и хочет кого-нибудь прикончить, несчастная; что ей с собой делать – неизвестно. Может, мне послать ее на Форрест-авеню, чтобы Вы ее полечили?
До свидания, любовь моя. Думаю, что в новом году буду любить Вас так же, как в прошедших. Пытаюсь не думать ни о прошлом, ни о будущем, но любовь неотступно со мной, в каждый день настоящего. Нежно целую Вас в этот последний вечер 1950 года.
Ваша Симона
