Текст книги "Трансатлантический роман. Письма к Нельсону Олгрену. 1947-1964"
Автор книги: Симона де Бовуар
сообщить о нарушении
Текущая страница: 4 (всего у книги 49 страниц)
Плаваю чуть лучше, чем вначале, но не намного, еле двигаюсь в воде. И в восторге от этого наперекор всему.
Воскресенье
Мой дорогой, Ваше письмо меня ждало, и я прочитала его с любовью. Все-таки это странно: еще вчера утром купаться в Аяччо, а ужинать уже в Париже. Перелет был замечательный и недолгий.
Да, я читала «Моби Дика»{46}, и, больше того, это одна из самых моих любимых книг; Марк Твен{47} тоже, я прочла его в этом году в Америке. Вы мужественно старались уразуметь экзистенциализм и должны быть награждены. Нельсон, любимый мой, ничего мне из Америки не нужно, кроме Вас, и если Вы сами не можете вместиться в почтовый ящик, то достаточно посылать мне письма, такие же, как это, ни о чем другом и не мечтаю. Я довольна: тем, кому я давала читать Ваш роман, он понравился, надеюсь, что они примут решение его опубликовать. В Париже пробуду лишь день, потом отправляюсь в Лондон на четыре дня, еду с Сартром на премьеру его «Мертвых без погребения». Я обгорела на солнце, кожа на носу и на лбу лупится, не представляете, какая я уродина, но чувствую себя отлично.
Вот уже почти два месяца, как мы расстались, но я ничего о Вас не забыла, и никогда Вы не казались мне ближе. Перстень Ваш всегда со мной, он в мыле, когда я умываюсь, в песке, когда сижу на корсиканских пляжах, и теперь примет на себя толику лондонской пыли. Вы замешаны во всех проявлениях моей жизни.
Целую Вас долго и нежно.
Ваша Симона
22. Вторник, 15 июля 1947 г.
Нельсон, любовь моя, так рада долгому часу полного покоя, который могу провести в Вашем обществе после удушливого лондонского дня. Однажды я уже была две недели в этом городе вместе с Сартром десять лет назад. Очень рада оказаться здесь снова. У города мрачный вид, поскольку множество домов было разрушено бомбами и Фау-1, англичане страдают от недостатка пищи и одежды, в 23 часа выпить уже нельзя нигде, так как бары и кафе закрываются. Как будто бы война еще продолжается, они бедны и угрюмы, ничего привлекательного. И тем не менее не все так мрачно; люди мужественны и принимают ситуацию с изяществом. Даже руины выглядят сейчас не так печально под роскошным покровом пурпурных, красных и желтых дикорастущих цветов. Когда гуляешь, то видишь не только прекрасные парки и скверы с большими зелеными деревьями, но также и странные, совершенно неожиданные небольшие сады, разбитые на месте разрушенных домов и полные цветов. Если приезжаешь из Америки, то Лондон кажется гораздо старее Парижа, который начинает во многом подражать Соединенным Штатам. А Лондон не подражает. Машины, автобусы – самые старинные, такое чувство, как будто попал в Средневековье современности, если Вам понятно, что я имею в виду. Когда погода тому благоприятствует, люди гуляют по улицам, сидят у фонтана на Пиккадили, в основном это моряки и проститутки. В парках лежат прямо на траве, влюбленные страстно целуются, и им совершенно наплевать, что происходит вокруг; все это выглядит весело и симпатично. Мне нравятся улицы, маленькие площади, Темза, старые пабы, таверны, вся каменная и земляная плоть Лондона. Мне так хотелось бы побывать здесь разок с Вами.
Я с Сартром и одним из его издателей, неким N., который занимается в основном финансовой стороной своего театра. N. похож на отвратительную лягушку. Поскольку он боится самолетов, мы приехали в понедельник Золотой стрелой, это роскошный поезд с креслами и маленькими столиками. Вот этот N. и намерен опубликовать Вашу книгу, поэтому я ему много говорила о Вас; разумеется, не о Вашем дьявольском обаянии, а представляя Вас прежде всего достойным и значительным господином, замечательным явлением молодой американской литературы. Он клюнул, только надо добиться, чтобы заплатил как следует. Он заказал нам номера рядом, в хорошем отеле, отсюда некоторые трудности, ибо мы совершенно не собирались проводить время в его обществе: не то чтобы он был совсем дурак, но страшно говорлив и наделен мерзкой душонкой делового человека. Хотя мы были вынуждены выказать себя не вполне вежливыми по отношению к нему, он плевать на это хотел, потому что столько заработал на Сартре, что любит его бесконечно. Надо признать, что часто ему удается заставить нас хохотать до слез. Короче, мы его отшили. Сегодня все утро гуляли, потом ездили по городу, взгромоздившись на империал огромного красного автобуса – для экскурсий лучше не придумаешь. Страшно изголодались, ибо в ресторанах кормят очень скудно, а купить ничего нельзя без карточек. Зато виски с содовой поглотаем сколько душе угодно.
Среда
Здравствуйте, мой дорогой, вчера я не закончила письмо, потому что уснула. А потом снова устремилась на лондонские улицы. Ужинала во французском ресторанчике в Сохо, хорошо, но мало, и ходила, ходила. Лондон мне нравится все больше и больше, одно плохо, что уже очень давно я совсем не работаю, хотя горю желанием и имею массу обязательств. Не знаю названия журнала, для которого пишу, он выйдет только в октябре и принадлежит к группе «Таймс», «Лайф» и компания; я, стало быть, не слишком горда сотрудничеством с ним и продолжать его больше не стану. Знаете, я получила из Америки много писем по поводу своей статьи в «Нью-Йорк тайме». Одни были довольны моей строгой критикой их страны, другие – не очень. Мне странно слышать, как вокруг говорят по-английски, а я так далеко от Вас, слышу Ваш язык, не будучи в Америке. Часто разглядывала Ваши маленькие фотографии, обращаясь к ним с нежностью и любовью. Вы услышали меня? Услышьте и почувствуйте мои руки, которые Вас обнимают. Люблю Вас.
Ваша Симона
23. Суббота, 19 июля 1947 г.
Любимый мой. Мне так было грустно вчера в Золотой стреле при мысли, что меня не ждут Ваши письма в моей гостинице-голубятне, и вдруг нахожу целых два! Что это случилось с Вашим распорядком, все полетело вверх дном, но как я счастлива! Два длинных любящих письма, они заставили меня почувствовать Вас так близко. В тот самый момент, когда Вы спрашивали меня: «Чувствуете, как мы сближаемся?», – я писала Вам: «Мы близки, как никогда». Так оно и есть, после нашей разлуки что-то произошло, мы осознали, что случившееся с нами – это любовь. Задним числом я с удивлением это поняла. И так же, как я убеждена, что у меня есть сердце, я уверена, что мы никогда не разочаруем друг друга. Мой милый, Вы снова обнимите меня, Вы снова поцелуете меня и снова станете моим мужем.
В Лондоне я осталась еще на один день. Мы всё бродили по этому обветшалому городу и всё больше в него влюблялись. В четверг вечером состоялась премьера пьесы Сартра в маленьком некоммерческом театре в Хаммерсмит, одном из самых красивых лондонских пригородов. Я встретила там Риту Хейуорт{48}, прекрасную, как яркая вечерняя звезда. Премьера пьесы, которая по-английски называется «Люди без тени»{49}, оказалась почти провальной, и дело вот в чем: Сартр хотел вывести на сцену французских фашистов-полицейских, мучивших и убивавших французских участников Сопротивления, французы по обе стороны, молодые французы, но одни из них сделали правильный выбор, а другие ложный. Обо всем этом у него сказано впрямую, жестко, без условностей. Однако английский постановщик струсил, он выбросил почти все, что касалось мерзавцев полицейских, а того, что он не выкинул, он попросту не понял; осталась лишь героическая история участников французского Сопротивления, борющихся с… никем. Я была в ярости, несмотря на прекрасную игру актеров. Зато «Почтительную потаскушку» поставили превосходно. Это история одной молодой проститутки, сознанием которой манипулируют южане, всемогущие краснобаи и стопроцентные американцы. Они заставляют ее лжесвидетельствовать против бедного и невиновного негра. Америка, Южные штаты, по крайней мере, получила по заслугам. Поскольку англичане обожают и ненавидят американцев, как это бывает с братьями-близнецами, они были в восторге от этой сатиры; им довольно услышать со сцены американский акцент, и они уже бешено хохочут, они всё отлично поняли, был настоящий триумф, и Сартра, неловкого, смущенного и бессловесного, вытащили кланяться. Потом был прием, и можно было не сомневаться, что он будет блестящим, – такой умный Сартр, такая красивая Рита Хейуорт. Но на самом деле он побил все рекорды заунывности. В жизни не припомню такого тоскливого ужина. В убогом маленьком обеденном зале нас рассадили за столики, Сартр в одиночестве сидел в углу, меланхолически пережевывая свой бифштекс, а я оказалась напротив Риты Хейуорт и пыталась с ней разговаривать, любуясь ее потрясающими плечами и грудью, которые не одного мужчину свели бы с ума, а по мне, так все равно. Она ужасно скучала, Сартр ужасно скучал, все ужасно скучали. И мы сбежали очень быстро, как только удалось. А вчера – возвращение Золотой стрелой и снова – пересечение Ла-Манша в компании с маленьким человеком-лягушкой, настолько перевозбудившимся от присутствия женщин во время этого путешествия, что смотреть на него было отвратительно.
Мой дорогой, сейчас полночь, я много поработала, повидала друзей и теперь нахожусь в розовой комнате, где только что перечитала Ваше письмо. Я могла бы, и часто делаю это, воспроизвести его слово в слово, чтобы выразить и свои чувства: «Неужели кого-то мне может не хватать так остро… Если бы Вы были рядом в этот момент, сколько было бы слез от боли и от счастья». Я согласна выносить из-за Вас страдания, согласна терпеть разлуку, если Вам меня так сильно недостает. Такое чувство, что я это Вы, а Вы это я. Верьте в меня, как я верю в Вас, что бы ни случилось, и мы никогда не почувствуем разлуки. Между нами всегда будет только любовь. Жду Вас, желаю Вас. Примите меня в свои объятия, поцелуйте и сделайте своей женой.
Ваша Симона
24. Среда. 23 июля 1947 г.
Мой любимый, нет писем после тех двух на прошлой неделе, и я их снова перечитала. Знаете, я не очень-то порицаю Вас за вкус к игре. Если весь день Вы работаете, почему бы и не поиграть? Единственное, что действительно важно, – это хорошо работать, но, когда работа окончена и надо как-то расслабиться, можно делать все, что угодно. Я, например, предпочитаю выпить рюмочку, а это вовсе не лучше, чем карты, не меньше и не лучше. Сейчас я пью, пожалуй, даже слишком много, потому что Вас мне не хватает. До такой степени не хватает, что я и представить себе не могла. Нельсон, дорогой, Вы самый милый из мужчин. Так мило с Вашей стороны вызваться все приготовить к моему возвращению, но пусть это останется на стадии желания. Если Вы живы и все еще любите меня, чего же мне больше? Не надо никаких специальных поступков. В крайнем случае, будет идеально, если Вам удастся купить машину за десять долларов и Вы сумеете ее водить, но разве не будем мы счастливы и без машины – в автобусах и самолетах, или даже просто в автобусах, без самолетов, на одних бифштексах и кукурузе, или даже просто на кукурузе, без бифштексов? Вы знаете, что я неприхотлива, могу питаться лишь картошкой и хлебом, любовью и свежей водой. Так что ни о чем не беспокойтесь.
В определенном смысле, да, это правда, у меня есть опасения. Сегодня днем я посмотрела только что законченный фильм Сартра{50}, неплохой, хотя мог бы быть и лучше. Неважно, дело не в этом. А дело в том, что его сюжет меня взволновал. Речь идет о мужчине и женщине, которые встречаются после смерти и влюбляются друг в друга, а за то, что они друг друга любят, им предоставляется шанс вернуться на землю: в том случае, если они сумеют превратить свою любовь в чувство по-настоящему живое и человечное, они проживут новую жизнь от начала до конца; если же нет, умрут бесповоротно. Они не сумели. Это очень сильно действует, и я подумала о нас с Вами. Мы любим друг друга при помощи воспоминаний и надежд, в письмах и на расстоянии, а вот удастся ли нам превратить эту любовь в чувство, по-настоящему живое, человечное и счастливое? Это надо сделать. Думаю, что сумеем, хотя будет нелегко. Нельсон, я люблю Вас. Но заслуживаю ли я Вашей любви, если не отдаю Вам свою жизнь?{51} Я Вам пробовала объяснить, почему я этого не могу. Понимаете ли Вы это? Не вызывает ли это у Вас злого чувства? Ни теперь, ни впредь? И продолжаете ли, несмотря на это, верить, что я действительно люблю Вас? Возможно, мне не следовало поднимать эти вопросы, мне очень больно, когда я делаю это так прямолинейно. Но таким образом я закрываю себе путь к отступлению, поскольку задаю эти вопросы прежде всего себе. Не хочу ни лгать Вам, ни скрывать от Вас что бы то ни было. Если тревога не покидает меня вот уже два месяца, так это исключительно оттого, что один из вопросов преследует меня и приносит сердечные страдания: достойно ли отдавать лишь часть себя, не будучи готовой отдать всё? Могу ли я любить его и говорить об этом, не имея намерений отдать ему всю мою жизнь, если он тою пожелает? Вызовет ли это у него ненависть ко мне? Нельсон, любовь моя, мне легче было бы вообще не касаться этой проблемы. Легче, потому что и Вы ее не касаетесь, но Вы однажды так замечательно сказали, что мы никогда не сможем ни лгать друг другу, ни скрывать ничего друг от друга. И я бы не перенесла никакой двусмысленности в наших отношениях, ни досады или злости. Теперь дело сделано, все сказано. Не отвечайте, если не будет желания, вернемся к этому разговору, когда увидимся. Помните, однажды я сказала Вам, как глубоко уважаю Вас: именно это чувство заставило меня написать эту страницу. Это вовсе не означает, что Вы намерены немедленно попросить у меня мою жизнь, это означает лишь одно: мы не знаем, что с нами произойдет, когда мы встретимся, знаю лишь одно, что бы ни случилось, я никогда не смогу отдать Вам всё, и это ввергает меня в неловкость. О, дорогой, просто адские мучения говорить о таких серьезных вещах на расстоянии, не видя друг друга. Чувствуете ли Вы, что именно любовь заставляет меня, вопреки всему, пытаться говорить правду, что в этом гораздо больше настоящей любви, чем если бы я просто повторяла: «Я Вас люблю»? Понимаете ли, что я хочу заслужить Вашу любовь, так же сильно этого хочу, как самой любви? Прочтите это с любящим сердцем, поставьте себя на мое место. Возможно, тогда письмо мое покажется Вам наивным, поскольку все, о чем я говорю, Вам уже известно. Не смогла удержаться, чтобы не написать Вам все это сегодня вечером. Наша любовь должна быть правдивой, и непременно все должно быть хорошо, когда встретимся. Надеюсь на Вас, как на себя. Что бы Вы ни думали, поцелуйте меня крепко.
Ваша Симона
На это Олгрен ответил, что был намерен предложить Симоне де Бовуар, когда она вернется в Америку, выйти за него замуж. Он предпочел бы дождаться встречи, чтобы обсудить столь серьезные вопросы, однако письмо от 23-го вынуждает и его к откровенности. Брак вынудил бы их обоих к совершенно немыслимому отказу от того мира, в котором каждый привык существовать. Как вырвать из почвы корни, прижившиеся столь далеко друг от друга – ее – в Париже, его – в Чикаго, – не совершив при этом действий, которые можно было бы охарактеризовать как духовное и творческое самоубийство? В любом случае, он чувствовал, что с нею связан узами брака куда более тесными, чем со своей законной женой в те семь лет (1938–1945), когда он был женат. Он с благодарностью соглашался разделить с нею существование вне условностей: она будет жить вместе с ним какое-то время, а потом уедет; если сможет, он приедет к ней во Францию и уедет оттуда. Они решили, что не будет ни пафоса, ни сцен.
25. Суббота, 28 июля 1947 г.
Нельсон, любовь моя, пишу на этой сияющей голубой бумаге, потому что сердце мое просто выпрыгивает из груди от сияющей голубой надежды, что нам вскоре суждено обрести счастье. Если ничего не изменится, я вернусь на Вабансию в начале сентября, точнее говоря, – с 7 по 20, и мы проведем вместе две недели в нашей звериной берлоге, в объятьях друг у друга. Сажусь в самолет (прямой рейс Париж – Чикаго) 6-го вечером и буду 7-го в 18 часов по чикагскому времени. В аэропорт не приезжайте, там меня ждут скучнейшие и нескончаемые формальности, и мне не хотелось бы чувствовать Вас совсем рядом, но при этом не видеть. И потом, аэропорт – вовсе не лучшее место для встречи мужа и жены. Пожалуйста, ждите меня у нас дома с хорошим виски, ветчиной, конфитюром, ибо я буду умирать от жажды, голода и усталости. И пусть будет много любви, полные коробки и бутылки самой лучшей чикагской любви, которую только можно купить у бакалейщика. Дорогой мой, даже не пытаюсь говорить о том, насколько я счастлива; все решилось внезапно, я знала, что в сентябре у меня две свободные недели, но Чикаго казался таким далеким. Самая мысль поехать туда пугала меня так же, как Вас мысль отправиться в Нью-Йорк, когда я Вас об этом попросила. Я знала, что, если буду настойчивой, сумею добиться денег у моего издателя{52}, и тогда я задала себе вопрос: что, собственно, это значит – «далеко»? Что такое двадцать четыре часа в самолете, если действительно хочешь увидеть человека, которого любишь? И стоило только поставить сей вопрос, как тотчас же и был готов на него ответ, стало ясно, что я могу поехать, и поеду. Скорее побежала в бюро путешествий, где мне и предложили место на 6-е и на 20-е. Виза моя еще действительна, остается только заплатить за билет и сесть в самолет. Не так уж и сложно. Денег у меня с собой не будет, всего 50 долларов, но это и не столь важно, даже если Вы тоже в этот момент будете на мели. Не надо заказывать мне никакой гостиницы, правда ведь? Есть будем на кухне и целые дни проводить у нас дома за разговорами, немного – за работой, слушать пластинки и любить друг друга. Я позаботилась об обратном билете, заплатив за него французскими деньгами. Думаю теперь только о всяких житейских мелочах, больше писать не могу, потому что слишком возбуждена. Вчера нашла Ваше милое письмо, где Вы пишете: «Теперь Вы понимаете, что должны вернуться ко мне». И я ответила: «Да». Я так хорошо понимаю, что должна вернуться, что не могу себе помешать это сделать. Было так приятно и странно, что Вы еще об этом не знаете. Я также получила от Вас толстую книгу, план Чикаго и стихи. Спасибо, мне это доставило большую радость. Да, теперь я знаю почти все из написанного Драйзером{53}. Ваше название – «Мертвец, пьяница и доходяга» – недурственное, а возможно, и хорошее.
Нельсон, муж мой возлюбленный, через шесть недель Вы прижмете меня к себе.
Ваша Симона
26. Четверг, 31 июля 1947 г.
Мой дорогой, мой любимый муж. Ваша телеграмма меня разбудила и попала прямо в сердце, как если бы Вы сами, во плоти, постучали в мою дверь. Когда увижу Вас воочию, думаю, что ноги мои подкосятся, а сердце выскочит из груди, ибо при одной мысли об этом я столбенею. Я так счастлива, Нельсон, теперь Вы уже знаете, что через пять недель я буду Вас целовать. Это кажется сном. Мне совершенно нечего добавить, потому что я слишком потрясена мыслью о том, что я Вас увижу, и удовольствие писать отравлено: хочу с Вами говорить. В Париже вот уже неделю стоит страшная жара, такого знойного лета тут еще никогда не бывало, все кидаются в воду. Пишу Вам и непрерывно промокаю лицо платком, вся в поту, сил никаких нет, очень плохо сплю, много пью, а работаю мало, очень рада, что уезжаю. Плохо одно, что писем не будет целую неделю. Завтра в полдень лечу с Сартром в Копенгаген, останусь там на 4–5 дней, а затем буду на шведских озерах, в Стокгольме, в северных горах, потом снова в Стокгольме: 3 или 4 сентября сажусь на парижский самолет, а 6-го – на чикагский. Ваши письма мне перешлют, до конца августа пишите мне и в Стокгольм, до востребования, и в Париж, где буду счастлива получить от Вас вес-точку как раз перед моим отлетом к Вам.
Пришло еще одно чудесное письмо от Вас. Да, Джека Лондона я знаю хорошо и почти всего его прочла, когда была девочкой, позднее мне тоже нравились некоторые его книги, прежде всего «Мартин Иден». О, да, для меня действительно оскорбительно, что Вы могли поверить в мою светскость. Никогда я в свете не бываю, меня от него тошнит; плюс к тому во мне нет элегантности, я не трачу время на то, чтобы одеваться. Если у меня появляются красивые веши, я их ценю, но, в сущности, мне глубоко на это наплевать. Я попытаюсь выглядеть шикарно, когда окажусь на Вабансии, исключительно потому, что Вабансия – шикарное место, и потом, мне хочется, чтобы Вы гордились своей женой. Когда я Вас разглядывала с головы до ног, я вовсе не была холодна, я была заинтригована, растревожена и все спрашивала себя: «Какой он?» Так что в следующий раз не теряйте времени, пытаясь быть элегантным.
Ладно, до свидания, сегодня совершенно нет свободного времени для длинного письма. Надо укладывать чемоданы и делать то, что я ненавижу и чего никогда не делаю: стирка, штопка чулок, наведение порядка в бумагах и т. д. Итак, до свидания, до свидания, любимый мой супруг. Нет смысла сегодня писать, потому что скоро Вас увижу. Буду спать в Ваших объятьях, а когда проснусь, увижу Ваше улыбающееся лицо. Я так люблю Вашу улыбку и Ваш дорогой голос. Теперь каждое воспоминание – это обещание. Вспоминать значит надеяться, а у меня есть, что вспомнить.
Люблю Вас и буду Вашей женой на Вабансии.
Ваша Симона
27. Воскресенье, 3 августа 1947 г.
Нельсон, муж мой любимый, через месяц буду у Вас в доме на Вабансии. Никогда еще не была так счастлива, с того самого момента, когда я оттуда уехала. Эта перспектива делает еще приятней все, что меня сейчас окружает. Мне нравится Копенгаген, куда я приехала в пятницу. Расскажу Вам все по порядку.
В пятницу утром – страшная суета, связанная с бумагами, деньгами и всем, что необходимо при отъезде; короткий обед, аэропорт, где я села в самолет, самый красивый из всех, что когда-нибудь видела, бело-красный внутри, с маленькими столиками перед каждым креслом, – настоящая игрушка. Я недурно поспала, думая: «Через месяц-другой самолет перенесет меня в Чикаго и я встречусь со своим любимым молодым человеком, который там живет». При посадке – неприятная неожиданность: с десяток журналистов, вооруженных кодаками, ждали, чтобы пощелкать беднягу Сартра, а он-то думал, что путешествует инкогнито. Сняли и его, и меня и проводили нас в комнату, где минут пятнадцать задавали вопросы для интервью. Здесь поставлено несколько пьес Сартра, датчане очень его любят, в особенности за то, что в своей философии он отчасти шел от Кьеркегора{54}; а Кьеркегор, наряду с Андерсеном, – великий датчанин. Стало быть, ему задавали вопросы и о Кьеркегоре, и об Андерсене. Потом мы поехали в гостиницу, опасаясь, что они будут продолжать приставать к нам со своими вопросами, но они просто опубликовали громадные фотографии Сартра и большие статьи на первой полосе, ничего больше. В этой маленькой и очень спокойной стране событием становится малейшее происшествие. Вы в детстве читали сказки Андерсена? Я лично с огромным энтузиазмом. Он, конечно, больше, чем детский писатель, и я его страшно люблю. И еще больше полюбила, оказавшись в Копенгагене, атмосферу которого он так замечательно передал, тут открываешь и узнаешь описанный им и очеловеченный мир: солдаты перед королевским дворцом, утки в водоемах, цветы на рыночной площади кажутся игрушками. А еще забавные зеленые фонтаны, зеленые статуи и дворцы, украшенные чудищами, драконами, сиренами и лебедями. Очарователен порт с его белыми судами, каналы, женщины в народных костюмах, которые продают остро пахнущую рыбу. Это очень тихий город, за исключением места под названием Тиволи – огромного сада, где сплошь кафе, рестораны, русские горки, пруды, водопады и необыкновенная иллюминация. Все это копошится, изящное смешано с простонародным, а все вместе весьма симпатично, хотя и не первосортно. В полночь перед закрытием устраивают фейерверк; как раз сейчас (я пишу Вам в отеле) с невероятным шумом он вспыхивает в небе. Порт, конечно, – самое лучшее здесь, вдоль всей набережной – одни бистро и дансинги. Нынче вечером я ходила туда выпить шнапса среди весьма разношерстной публики, в основном это моряки, но есть и студенты, и очень хорошенькие девушки, все более или менее навеселе. Хотела бы я быть богатой (или чтобы Вы разбогатели), мы бы тогда вместе поездили по старой Европе: Антверпен, Амстердам, Копенгаген. Мне бы хотелось, чтобы Вы узнали эти города, Вы полюбите их.
Мы ведем здесь прекрасную жизнь. План наш предусматривал работу по утрам и после обеда и несколько часов прогулок днем и вечером. В действительности я часто засыпала, вместо того чтобы работать. Не знаю, почему меня все время клонит здесь в сон, может быть, от накопившейся усталости. И все же понемногу работаю, и это мне нравится. Какое наслаждение обрести немного свежести! Какое отдохновение после изнуряющего парижского пекла!
Мой дорогой, я надеюсь на письма в Стокгольме. Я томлюсь по ним, а еще больше – по Вам. Вы знаете, как я Вас люблю. Примите же мою любовь и поцелуи, продолжайте ждать меня, как я жду Вас.
Ваша Симона
28. Четверг 7 – до воскресенья 10 августа 1947 г.
Нельсон, любимый, пишу Вам с Вашей исторической родины. Тут скалистый шведский остров, суровый, печальный и прекрасный, окруженный серым морем, – некий лунный пейзаж, предвосхищение Северного полюса. Понедельник провела в Копенгагене, который теперь уже представляется мне городом тусклым и посредственным. Фактически работала весь день, а вечером в «стране чудес» Тиволи присутствовала на пантомиме в старинном итальянском стиле. Это было занятно, потому что играли под открытым небом для множества прелестных ребятишек, которые смеялись во все горло (в этой стране у детей волосы необычайного цвета – светлые до белизны), но не слишком хорошо. Потом отправились в дансинг для матросов: ну и пьют же эти типы! Пьют крепко. На следующий день неплохо поработала, а затем – поезд в Эльсинор; замок Гамлета, очень красивый, с зеленой крышей и стенами серого камня, в стиле Ренессанса, никак на шекспировский не похож. Мы переплыли морской пролив на железнодорожном пароме и пристали к берегу в Швеции, в Хельсингборге. Там произошла довольно смешная путаница. Сартр должен был получить деньги от одного шведского бизнесмена в «Гранд-отеле»: денег там не оказалось, у нас ни гроша, а во всем городе ни одной свободной комнаты. Сартр пошел занять у французского консула, но на самом деле то был не настоящий консул, а старый шведский проходимец, который о Сартре и не слыхивал и в деньгах решительно отказал. Пока мы безуспешно пытались дозвониться до Стокгольма и начинали уже не на шутку беспокоиться, портье заявил, что комнаты все же у него есть, если Сартр в самом деле Сартр, а потом сбежались журналисты, принялись нас щелкать, и вечером за ужином французский флаг украшал наш столик, при этом в карманах наших по-прежнему было пусто. Но утром деньги появились сами собой, стоило только огромным фотографиям Сартра появиться в газетах, тут и консул позвонил, рассыпаясь в извинениях и предлагая деньги. Для нас в этом не было ничего необычного, нам часто случалось остаться без гроша в какой-нибудь далекой незнакомой стране, и все всегда улаживалось.
Вчера рабочее утро, потом поезд до Гётеборга вдоль серого и скалистого побережья, по-своему красивого, но печального. Необычная смесь золотых колосьев и сумрачных елей. Я читала, смотрела, мечтала. Хотя мы и держали в тайне наш маршрут, некий тип уже подстерегал нас в Гётеборге на вокзале, а в гостинице – журналисты. Долго они нам не докучали. Гётеборг ночью кажется красивым, это порт, в темноте привлекающий зеркальной гладью воды, а я всегда любила такие пейзажи, но утром оказался бесцветным. Мы покинули его и отправились в чудесную прогулку на пароходе по широкому серебристо-серому морю, мерцающему и печальному; проплывали мимо сотен и сотен пустынных скалистых островов, и было чувство, что я затеряна вдали от всего на странной планете. Погода мягкая, изменчивое солнце то и дело прячется в облаках. В конце концов приплыли на этот маленький остров. Я успешно работала в продолжение всей недели, большая глава о женщинах закончена, и я возвращаюсь к моему тексту об Америке. Меня больше не клонит ко сну, я совсем не пью, я отдохнула, все мне нравится, и через месяц я увижу Вас. Мне столько надо Вам сказать! Столько надо отдать любви.
Провела два отличных дня. Просыпаясь очень рано, чтобы часа четыре поработать до обеда, во время которого баловала себя рыбой и аквавитой, местной водкой. И вот я снова на пароходе. Десять часов утра, мы только что отчалили. Пароходик маленький, с миниатюрными койками, народу не слишком много; я устроилась в кресле на палубе, жаркое солнце светит мне в лицо, мы медленно проплываем леса и зеленеющие луга. Бедного Сартра замучила вопросами некая дама из газеты, увязавшаяся за ним. Вчера вечером журналисты тоже фотографировали нас на одиноком острове. То, что Сартр так популярен в Скандинавии, это скорее смешно, потому что во Франции ему постоянно норовят плюнуть в физиономию. Здесь его имя отворяет все двери, и я даже опасаюсь, как бы в Стокгольме нам не стало от этого противно. Из столицы мы отправимся к северу, увидим лопарей и полуночное солнце на ледяных утесах. Никто не говорит по-французски, я говорю только по-английски, и поскольку их английский еще хуже, чем мой, у меня складывается впечатление, что я говорю на родном языке. В Чикаго я буду разубеждена, когда мы не будем друг друга понимать, и Вы станете думать, что в этом виновата только я. Знайте, что шведы похожи на Вас не больше, чем евреи, у меня ощущение, что Вы вообще сделаны в единственном экземпляре. Не очень-то удобно писать на ветру, мой почерк станет еще отвратительней, чем всегда. Давайте устроим кое-что. Пусть в первый вечер не будет в маленьком доме ни Безумной, ни Жандарма{55}, только Тигр, и пусть так будет все вечера. Только Вы и я, и Тигр. Мой приезд в Чикаго абсолютная тайна. Мне бы хотелось разок пойти на бойни, потому что все меня ругали, что не была. А картины Вам нравятся? Может, сходим в музей полюбоваться французской живописью? Конечно, сходим, и еще, может быть, послушаем джаз. Однако вообще-то смотреть я ничего не хочу, я еду посмотреть на Нельсона, обнять его и любить. Вечерами будем дома слушать пластинки и пить «Южный конфорт». Ведь так? Хотя я больше тяготею к виски. Вы мне расскажете все о себе, я Вам расскажу все о себе и поучу французскому. Если останется время, днем еще и поработаем, вот Вам мои планы. А каковы Ваши? Надеюсь, что мы не разочаруем друг друга после столь долгого ожидания. Нет, конечно же, нет, но, возможно, я слишком устану после 24 часов в воздухе и буду слишком взволнована, увидя Вас. Если Вам покажется, что я не соответствую Вашим мечтам, что я слишком холодна, отчуждена, глупа или не элегантна, потерпите до завтра. Дорогой мой, один очень важный вопрос: какая погода в Чикаго в сентябре? Какие платья взять с собой, летние или шерстяные? И скажите, чего бы Вам хотелось из Парижа, не считая меня. Нельсон, любовь моя, я пишу все это холодно, тогда как на самом деле, когда я думаю, что скоро Вас увижу, коснусь, голова идет кругом и сердце разрывается. Думаю об этом непрестанно и порою – с невыносимой и неистовой силой, так что горло перехватывает и губы пересыхают. Все сбудется, меньше чем через месяц все это сбудется. Как это будет, Вы знаете, Нельсон.
