Текст книги "Трансатлантический роман. Письма к Нельсону Олгрену. 1947-1964"
Автор книги: Симона де Бовуар
сообщить о нарушении
Текущая страница: 10 (всего у книги 49 страниц)
Шуман – эльзасец, коммунисты дразнят его «бошем», что гнусно. Он – ограниченный, узкий консерватор.
Моя калифорнийская подруга прислала занятный рассказ о расследовании, которое ведется в Голливуде в связи с Гари Купером, Джинджер Роджерс{110} и компанией. Америка начинает внушать ей ужас. Она ликовала, выйдя замуж за Джи-ай{111} и став американкой, ведь она была никем (русская белоэмигрантка с нансеновским паспортом{112}). И вот теперь она тяготится американским подданством, ее тошнит от всей этой политики, Голливуд смердит так, что волосы на голове встают дыбом.
Пятница
Прямо фестиваль Нельсона! Третье письмо! Хронологически оно – первое, то, в котором содержатся семь заповедей для образцовой лягушки. Я беру их все на вооружение. Какое нежное письмо. Меня от него так охватило любовью, что я всю ночь не сомкнула глаз, а днем не смогла работать, все мечтала о Вас, сначала с закрытыми глазами, потом – с широко открытыми. Мне слишком Вас не хватает.
Да, я читала «Моби Дик», дважды, а может, больше. Мне очень нравится.
Эдит Пиаф порою выглядит нелепо, но может быть и замечательной, ее надтреснутый голос я предпочитаю многим «красивым» голосам.
Суббота, 2 часа ночи
Доброй ночи, любовь моя. Никогда я не ложусь так поздно в этом степенном доме, но сегодня вернулся из Южной Америки сын Старой дамы с женой и детьми, и мы выпили столько и еще пол-столька. Он и привез Ваше последнее письмо. Мы смешали белое, коричневое и розовое вино, каждое и само по себе крепкое. Я устала, хочу спать, меня поташнивает. И все же не только мое трезвое (и лучшее) «я» любит Вас, вмешивается вся натура целиком: «я» хмельное одновременно с трезвым, «я» печальное одновременно со счастливым, «я» больное одновременно со здоровым. И мое пьяное «я» говорит Вам перед сном: люблю Вас, Нельсон. Ни во мне, ни в Вас нет ничего экстраординарного, и однако моя любовь к Вам представляется мне самой ценной вещью в мире. Какая удача – полюбить Вас и быть любимой Вами. На этом остановлюсь. Мне грустно от слов – таких сухих. Чтобы высказать Вам мою любовь, потребовалось бы все мое существо, каким бы незначительным оно ни было. Пусть нам дадут время, три-четыре месяца, и я Вам покажу.
Пьяная лягушка
54. Понедельник, 15 декабря 1947 г.
Мой крокодил, Ваша жизнь выглядит как захватывающая и разнузданная авантюра по сравнению с моей, меня же устраивает и покой, и монотонность. Когда ничего не происходит, самый незначительный случай кажется счастливым. Сегодня я в третий раз отправилась пешком на прогулку, всего часок, а целое событие. Каким синим может быть небо, я уже и забыла о таком. Декабрь, но на стенах хижин сохранились поздние розы, а на деревьях – последние желтые листья: какой это восхитительный цвет – желтый! Я была бы счастлива иметь глаза такого цвета.
Итак, в субботу явился сын Старой дамы; он точно такого же возраста, как я. Мы познакомились, когда нам было по 22 года – то есть очень давно! Чтобы подзаработать, Сартр, тогда еще студент, давал частные уроки, и тот был его учеником. Старая дама, тогда еще в полной красе, могла себе позволить брать для своего глупенького ленивца-сына частных учителей. Вот таким образом Сартр и познакомился с нею, а через него и я. Мы стали большими друзьями матери и хорошими приятелями сына. Вспоминаю связанный с ним случай, который меня поразил. Я осталась ночевать у матери, как это случалось, когда я засиживалась слишком поздно. Вдруг он входит в мою комнату и спрашивает, смеясь, можно ли ему прилечь рядом со мной. Я была так молода и глупа, в моих глазах он был таким близким приятелем, что я подумала: он шутит. И сказала: «Почему бы и нет?» Тогда он продемонстрировал мне отвратительную косынку – подарок, который я получу, если по-настоящему с ним буду. Разумеется, он шутил, и тем не менее растянулся рядом со мной, а я говорю: «Кровать слишком узка для двоих», – но он возразил, что это как раз неплохо, и начал меня ласкать. «Вы что, спятили?» – спросила я. Он увидел, что даже ценою косынки ему ничего не добиться, и ушел. Поскольку даже и намека никогда не было на возможность какого бы то ни было флирта между нами, я была совершенно озадачена. Прошли годы, он уехал в Аргентину, где у его матери имелись обширные владения, и вел там трудную жизнь отшельника на какой-то затерянной estancia. Женился на умной и хорошенькой еврейке-враче. Жена и он любили друг друга, однако жизнь их оказалась адом, так как она не могла вынести подобного одиночества, и на этой почве у нее развился сильный невроз. Однажды у них обедали двое друзей. Она появилась, чуть возбужденная, прошла в ванную комнату и вернулась оттуда, посмеиваясь: «Я только что выпила бутылку стрихнина, приготовленного для крыс». Он пожал плечами: «Что за идиотские шутки!» Она: «Это не шутки, пойди, посмотри!» И забилась в истерике: «Помогите, я не хочу умирать!» Он вызвал врача, а она сама, будучи тоже врачом, прописала себе молоко с хлороформом. К концу дня она скончалась в страшных мучениях. Когда жандармы начали расследовать самоубийство, они потребовали от мужа взятку за то, чтобы его не обвинили в убийстве; он отказался и некоторое время находился под подозрением. Вскрыли могилу, чтобы исследовать содержимое желудка умершей, нашли там стрихнин; грязных сыщиков упекли в тюрьму, а бедняга был предоставлен самому себе. Счастливым его никак нельзя было назвать. Двенадцать лет назад он вернулся во Францию, где вроде бы влюбился в другую женщину, только вроде бы. Он вовсе не собирался везти ее с собой в Аргентину. Однако она романтически проникла вслед за ним на судно и объявилась, когда оно отошло от берега. Друг наш вынужден был телеграфировать родителям, чтобы они выслали деньги ей на дорогу. Он женился на ней, она родила ему двоих детей, но это был брак по расчету, она всегда проявляла к нему холодность и безразличие. А он проводил большую часть жизни вне дома, в обществе маленькой дочки, которую обожал. Первое время, помня о трагической смерти первой жены, он был очень внимателен ко второй, и все же постепенно ее возненавидел и сейчас он хочет с ней расстаться, чтобы только она оставила его в покое. С самого момента их возвращения он едва ли обменялся с ней парой слов. Она довольно красива, печальной и застывшей красотой. Он же производит на меня странное впечатление: я сохранила в памяти молодого человека, сейчас он – мужчина, почти старый. Вначале он не хотел с нами разговаривать, вообразив себе, что выглядит идиотом, дикарем и деревенщиной. Когда же понял, что мы рады его видеть, повеселел и спросил меня, помню ли я ту ночь, которую мы не провели вместе. «Это случилось потому, что косынка была слишком уродливой», – сказала я, чувствуя себя неловко, особенно в присутствии его красивой и холодной супруги. Мы стали говорить про путешествие по Южной Америке, он снова сделался занятным, как некогда, и мы с удовольствием пили до двух часов ночи. Потом он улетел в Аргентину, оставив здесь жену, детей. Мать совершенно потрясена всей этой историей.
Вторник
Я рада, что, преобразовавшись в доморощенного экзистенциалиста, Вы нанесли сокрушительный удар Бромфилду; но Вы глупо поступили, принявшись опровергать Жана Валя{113}. Да, я отлично его знаю, поскольку он был моим преподавателем на последнем курсе; мне был 21 год, а он был членом комиссии, принимавшей кандидатский экзамен, сдав который я сама получала право преподавать. Это был маленький еврей, в высшей степени эрудированный, но с невнятным мышлением, совершенно сухим, не имеющим человеческих свойств. Типичное чудовище, как многие профессора. Во время войны немцы поместили его в Драней, концентрационный лагерь, откуда евреев отправляли в Германию. Он почти сошел с ума, спал под большим зонтом. Потом, не знаю, каким чудом, его отпустили, и он бежал в Южную Америку, а после Освобождения вернулся. Кстати, хотя тяготение его к мужчинам совершенно очевидно, он нашел способ жениться на очень юной своей студентке, столь же необъятной, сколь мал он сам, и сделать ей двоих детей (действительно ли он их делал? лучше будет сказать, что она произвела двоих детей). И в самом деле, это самая смешная пара, какую мне когда-либо приходилось видеть. В экзистенциализме он не так силен, как полагает сам (не так силен для профессора, разумеется, хотя для аборигенов силен даже слишком), он подъезжал к Сартру и ко мне, а так как мы не слишком высокого мнения о его интеллекте, между нами существует некая дистанция, и в настоящее время наши отношения скорее прохладные. Должна также Вас предупредить, что абсолютно никто его не понимает, никогда ни один из студентов его не понимал, думаю, что и сам он себя не понимает, и, конечно, Вам было бы нелегко дискутировать с этим типом.
Мой дорогой, я в восторге, оттого что нам одновременно пришла в голову одна и та же идея: мы не поедем в Новый Орлеан. Разве Мексика не лучше, чем Центральная Америка? Один друг, который посылал мне оттуда открытки и только что вернулся, не устает восхищаться ее красотой. Умираю от желания увидеть эту страну. Если же Вы там уже побывали и не собираетесь туда возвращаться (хотя страна-то огромная, и в ней наверняка остались неизвестные Вам места), мы можем прийти к компромиссному решению: Гватемала и Мексика. Что скажете? Если же Вы настаиваете исключительно на Центральной Америке, я сделаю как Вы хотите, потому что я Вас люблю.
Да, люблю, любовь моя. Лично я собираюсь прожить до 80 лет, а поскольку Вы умрете в 77{114}, я желаю умереть в Ваших объятиях в 78. Приношу Вам в жертву два огромных года моей жизни. Вы благодарны? Будем ли мы путешествовать по огромному миру или останемся в нашем козлином загончике, я твердо решила осуществить два своих намерения: серьезно обучить Вас французскому языку; час в день в течение трех месяцев, и Вы многое постигнете. И рассказать Вам о себе: детство и все прочее. Хотелось бы, чтобы Вы лучше меня узнали, но так как Вы никогда не задаете никаких вопросов, я боюсь Вас утомить.
Пока открою Вам один только факт: на самом деле я могу готовить. В начале войны я преподавала, очень мало зарабатывала, а моя калифорнийская подруга, которая еще не была калифорнийской и вообще никем не была, рассчитывала на мою материальную поддержку. Тогда я сняла комнату с кухней и три года готовила на троих – на подругу, на Сартра и на себя. В каком-то смысле это было легко, потому что продукты отсутствовали полностью, кроме репы, капусты, иногда еще лапши и картошки, и готовилось все исключительно на воде. На второй год Старая дама раз в неделю стала посылать нам мясо, и мне удавалось даже иногда накрыть для друзей ужин в розовой комнате. Это было легко, но в то же время гораздо труднее, чем у вас; мясо я получала уже подпорченным, и приходилось ловчить, чтобы никто не почувствовал отвратительного его гнилостного вкуса. Лапша же кишела червяками, а фасоль-жучками, и надо было хорошенько потрудиться, чтобы ее перебрать. Кроме того, сварив капусту на пустой воде, следовало сделать важный вид, будто она на масле. Газа не хватало, начав готовить суп и капусту, я затем ради экономии помещала кастрюльки в собственную кровать – довариваться. Вы видите, что проблем было немало, и первая состояла в том, чтобы раздобыть капусту, и мне есть чем гордиться, поскольку без излишних временных затрат мне удавалось в течение трех лет обеспечивать нам выживание, мы даже в весе не сильно потеряли. В последний год я ездила на поезде и на велосипеде за сто километров от Парижа, чтобы купить мясо и грибы для моей матери и для друзей. Один раз я поехала даже вместе с Сартром, который отличался ангельским терпением, никогда не жаловался ни на репу, ни на испорченное мясо, сколько мог, помогал, и как раз на обратном пути английские и американские самолеты бомбили наш поезд; многие пассажиры погибли, другие были страшно изранены, от вагонов исходил мясной запах скотобоен (как и мы, все возвращались с охоты на продовольствие), и эта смесь запахов – человеческой крови и говяжьего мяса отнюдь не вдохновляла, как не вдохновляла нас и перспектива продолжить путешествие, оставив мертвых и раненых на маленькой станции и опасаясь нового налета. Все это происходило в самом конце войны, когда вы пытались останавливать поезда и уничтожать паровозы. Поскольку вы должны были это делать. Никто не возмущался, мы только слегка пугались. Это была моя последняя экспедиция. В течение недели Освобождения газ улетучился полностью, и мы готовили на огне от газетной бумаги. Надо было держать газеты под кастрюлей, пока не сварится лапша, – занятие долгое и скучное. Ну так вот, подобная жизнь продолжалась три года, и я сделала из нее игру, которая меня развлекала; теперь, когда для игры нет никаких оснований, я ненавижу готовить, может быть, еще больше, чем прежде. Но если Вы заболеете в пустынях Гватемалы и потеряете способность готовить пищу, я вновь обрету свои таланты и смогу этим заниматься. А Вы сможете всласть насмехаться надо мной, дурашка. Сколько будете меня любить, столько можете смеяться надо мной. Я не так глупа, чтобы обижаться на это. Я не обижусь также, если Вы будете сопровождать Вашу журналистку на бойню. Каковы, однако, безумные амбиции – назначить Вам свидание в «Пти кафе». Оно ведь принадлежит мне. Ничего святого не осталось на свете!
До свидания, мой дорогой, умираю от усталости после этого длинного письма и семи часов работы над книгой, которые ему предшествовали. Да, чуть не забыла! Я очень рада, что и Ваша книга продвигается. К весне Вы наберете обороты, я смогу ее прочесть, и мы в полную силу насладимся каникулами. Нельсон, супруг мой, уже недолго, мы почти на полпути. Вы такой славный. Иногда, дорогой мой, я просто произношу эти слова про себя: он такой славный, мой славный возлюбленный. Оцените же и мои достоинства. Я Вас целую долгим-долгим поцелуем, счастливым и славным.
Ваша Симона
55. Четверг, 18 декабря 1947 г.
Возлюбленный крокодил. Немного литературной критики, так как единственное, чем я занимаюсь, это пишу и читаю, если только не ем блинчики, но что об этом скажешь? Я их ем то солеными, то сладкими, а также политыми горящим спиртом. Послушайте-ка лучше, как рьяно я изучаю страну супруга моего. Обожаю всякое американское чтение, потому что оно приближает меня к Вам. Не пропустили ли Вы в «Атлантик мансли» за этот год переписку Томаса Вулфа? Она мне очень понравилась. Пишет он друзьям, а в основном – одному старому учителю, и высказывается по поводу некоторых своих книг и относительно смысла писания в целом. По стилю все это куда более просто, чем в его романах. Майско-июньский номер «Политике» приведет Вас в ярость: он посвящен Уоллесу{115} и чрезвычайно к нему недоброжелателен. Редактор журнала и автор передовицы Дуайт Макдональд принадлежит к той категории гошистов, которые всегда левее всех, и часто, поскольку земля кругла, устремляясь все дальше и дальше влево, они в результате оказываются справа. Уоллеса он ненавидит за то, что тот недостаточно сильно ненавидит коммунистов, сам он, разумеется, как и подобает бывшему сталинисту, поносит их больше, чем кого бы то ни было. Есть ли хоть малейшая доля истины в том, что он высказывает? Мне это было интересно. В отличие от «Случая в июле» Колдуэлла. Мне кажется, я уже двадцать раз читала такое то ли за подписью Колдуэлла, то ли кого другого. Да и я сама вполне бы могла изготовить живописную картинку подобного рода: сообщество южан под социологическим углом зрения неважно кого. «Табачная дорога», «Кладбище» – да, это было хорошо, чего не скажешь о последних романах. Я погрузилась также в «Тело Джона Брауна»{116}, которое Вы для меня украли. Есть хорошие куски. Ноя не такая уж поклонница эпоса с его бесконечными описаниями сражений. Огромная «Американская дилемма» закончена. Это замечательная книга, которая научила меня множеству вещей. Привезти Вам ее? Перечитала также Руссе «Дни нашей смерти». И хватит о книгах. И ведь сколько прочитано! Я также много писала. Если подобная жизнь будет продолжаться долго, мозг мой не выдержит и взорвется, а несколько недель – ничего, сойдет. Я предпочитаю сразу иметь много, чем понемногу в течение долгого времени: лучше прожить десять дней неистовой страсти, чем целую жизнь тепленькой псевдолюбви с ее равнодушием и отчаянием в равных частях. Вы согласны? Конечно, да. И разумеется, лучше всего – вечность в жаркой любви к Нельсону.
Как здесь спокойно. Этот дом, давший мне утешение и укрытие в разного рода тягостных обстоятельствах, мне дорог. В сентябре 1939 года, когда началась война и мужчины отправились воевать, я пришла сюда впервые, печальная, как смерть, и Старая дама оказала мне огромную поддержку. В то время здесь царило изобилие, каждый вечер она приводила меня в погреб, где я выбирала какую-нибудь старую бутылку из лучших марок и вкуснейший мармелад, на ужин подавали цыпленка или индейку, я валялась на лугах, собирала фрукты, читала, и в конце концов мне удалось обрести потерянный покой в моем сердце. В июне 1940 немцы оккупировали Париж, и я снова вернулась сюда на машине, прежде чем дороги оказались забиты беженцами. Я находилась в этой вот комнате, когда в первый раз увидела немецкую армию. С самого утра французские солдаты и офицеры бежали через нашу деревню, крестьяне попрятались в лесах и в полях, все обитатели дома – а здесь жила куча людей – также скрылись где-то. Только больной безумный старик остался в своей кровати и Старая дама рядом с ним; а также и я, потому что, как Вам известно, я люблю видеть все своими собственными глазами, даже в том случае, если это гораздо неприятнее, чем агония поросенка, истекающего кровью. Мы закрыли ставни, через которые мне прекрасно была видна пустая, белая и жаркая улица. Деревня опустела и была абсолютно безмолвной. И вдруг на перекрестке что-то взорвалось. С грохотом вылетели стекла в соседнем доме. Я услыхала резкий, хриплый голос, воскликнувший «Ах!». И я их увидала, в их зеленой форме, высоких, светловолосых, розовых, распространяющих ощущение силы. Я не смогла удержаться от слез. Они шли мимо, направляясь на юг, сотни, тысячи, в течение трех дней и трех ночей. Потом жители вернулись, и началась другая жизнь.
Пятница
Дорогой мой, самое время отослать Вам новогодние пожелания.
И первое из них: оставайтесь таким, какой Вы есть, ибо именно таким и должен быть мужчина (как правило, они такие ограниченные!). Оставайтесь просто моим Нельсоном.
Во-вторых, напишите хорошую книгу, такую же хорошую, как остальные, что предполагает либо более высокое ее качество, либо, по крайней мере, ее отличие от других.
В-четвертых, желаю Вам доброго здоровья и каких-нибудь денег, это тоже важно.
Но прежде всего, и это третье мое желание, чтобы для Вас настали счастливые времена в компании с женщиной, которую Вы любите и которая любит Вас. И пусть ничто не повредит Вашей любви, пусть она даст Вам обоим столько счастья, сколько она заслуживает. А заслуживает она много счастья.
Вот, крокодил мой, таковы пожелания.
Суббота
Плохие новости от моей русской подруги. Она так была счастлива, что очаги в легких зарубцевались, что она сможет будущей зимой вернуться на сцену (когда-то она сыграла в «Мухах»{117}, была прекрасной актрисой). И вот мы только что узнали, что проклятые палочки снова поселились в ее теле. Она снова страшно похудела, выглядит уставшей и уродливой и долго, возможно никогда, не оправится, о чем ей известно. Это ее совершенно сразило. И хотя я не люблю ее так, как прежде, и хотя отвратительная правда состоит в том, что болезни и горести других обычно не слишком-то нас удручают, я тоже горюю. Ей, такой жизнеспособной, такой жадной к жизни, сегодня можно пожелать только смерти. Слишком уж страшно существовать, если жизнь больше не имеет смысла. Она так лихорадочно спешила добиться чего-то в жизни; эгоизм ее меня отвращал, но эту горячность я уважала.
Вы спрашиваете меня об Эдит Пиаф. Я как раз получила письмо от французской подруги из Нью-Йорка, которая только что побывала на одном из ее концертов. Так вот, певцы, которые ее сопровождают{118} и не обладают даже половиной ее таланта, имели гораздо больший успех, чем она. Подруга моя разумно объясняет этот парадокс. По ее мнению, американцы, сталкиваясь с некой французской реальностью, реагируют совершенно так же, как мы, во Франции, по отношению к реальностям американским: они ценят то, что в их глазах выглядит по-французски. Певцы, о которых идет речь, исполняли старинные французские песни, их поняли и полюбили. Однако истинно французское явление не столь наглядно, оно всегда внове. Во Франции мы его ценим именно потому, что оно отличается от французских замшелостей. Для сравнения: я отлично понимаю, что привлекавшее меня прежде в Америке как раз и было казавшимся в моих глазах типично американским. Теперь же, когда я знаю об Америке чуть больше, значительные для Вас явления не представляются мне больше такими уж откровенно американскими. Вы понимаете, о чем я? Эдит Пиаф в своем черном платье, с хриплым голосом и неблагодарной внешностью выглядит не по-французски. Американцы ничего другого найти в ней не умеют и остаются безучастны. Нам же она нравится, мы находим ее необыкновенной и странной той странностью, которая рождается от встречи красоты и уродства. Вы же сами сказали мне, что Ваши соотечественники не слишком искушены в сочетаниях такого рода. И потом, когда она касается своей шеи, обводит ее рукой этим своим необычайно чувственным и в то же время тоскливым жестом, публике это не нравится, потому что как раз с этим местом у мужчин связаны неприятные ощущения завтрашнего похмелья, а обманутым женщинам именно в этом месте хотелось бы чувствовать губы мужчины, но они их там не чувствуют. Именно таким образом моя подруга{119}, которая обожает Пиаф, объясняет сложившуюся ситуацию. И я склоняюсь к ее мнению.
До свидания, милый. Вам известно, как сильно я Вас люблю, на самом деле еще сильнее. Крепко целую.
Ваша Симона
56. Понедельник, 22 декабря 1947 г.
Мой дорогой. В мирном нашем уединении случаются несчастья: начался прилив гостей по случаю Рождества. Прощай, спокойное существование. Сегодня прибыла одна старая женщина, некогда профессор и умница, но вот уже пять лет, как что-то разладилось в ее организме, если не в голове, то, по крайней мере в некоторых местах, так что она едва говорит, с трудом передвигается, а за столом – так просто ужас: того и гляди подавится, задохнется и умрет. Никто о ней не заботится, детям она надоела, а поскольку наша Старая дама проявляет невероятное внимание и заботу ко всем несчастным и заброшенным, то ей этого инвалида и подкинули. Завтра настанет очередь дочери нашей подруги и ее внучки. Дочери далеко до достоинств ее матери, она глупа, покинута и несчастна. Браки в этой семье складываются неудачно: мать вышла за врача, которого никогда не любила и который заболел психически. О неудачных опытах ее сына я Вам рассказывала. А дочь считает своего мужа таким скучным, таким бесцветным и эгоистичным (считает, конечно, справедливо), что сбежала от него, не решившись на развод из-за ребенка. Я искренне полагаю брак совершенно прогнившим институтом: если любишь человека, то совсем незачем все портить, вступая с ним в брак. Четырнадцатилетняя внучка тоже кажется дурочкой. И приезд их обеих меня совсем не радует. Придется наводить на себя лоск, прежде чем идти обедать и ужинать. Прости-прощай удобное болото, обитель крокодилов, к которому мы так привыкли и которое еще грязней и еще уединенней, чем Ваше. В сущности, совершенно невозможно оставаться настоящим крокодилом, если Вам постоянно приходится болтать и двигать челюстями в опасных местах скопления старых дам. Как бы и Вам не сделаться средоточием такого шика, и тогда я из страха обнаружить в Вас эту элегантность, оказавшись на Вабансии, побегу скорей обратно в самолет. Осторожно: я не потерплю в моем крокодиле никаких перемен, пусть он остается в точности таким, каким я его полюбила. Это и есть наглая авторитарность, не так ли?
Ну да ладно, несмотря ни на что, жизнь переменится не так уж сильно, если не считать обедов. Я писала про Чикаго все последние дни. Вам, знатоку города, эти странички могут показаться бедными. Но надеюсь, что французам они в какой-то степени передадут то, к чему Вы меня приобщили и что заставили понять. Сартр полагает, что это лучшая часть книги, и меня это радует. Каждое написанное слово вызывало в моей памяти Вас, я испытывала восхитительное чувство, будто пытаюсь рассказать о Вас, о моей к Вам любви. Дело нелегкое и волнующее.
Вчера я совершила еще одну прогулку, самую прекрасную. Помню, ребенком я обожала деревню. В Париже, как я Вам уже говорила, я вела жизнь, ограниченную четырьмя стенами. Да, конечно, родители мои принадлежали классу богатой буржуазии, но во время Первой мировой войны, когда мне было шесть лет, отец отправился на фронт и потерял свою адвокатскую клиентуру. Отец матери, владелец обувной фабрики, разорился, и к 1918 году мы сделались настоящими бедняками. И хуже всего то, что никто не умел ни приспособиться к ситуации, ни даже среагировать на нее. Однако каждое лето два или три месяца мы проводили в деревне у дедушки с отцовской стороны, владельца прекрасного дома с большим садом и нескольких прибыльных ферм{120}. Я обожала каникулы, целыми днями бродила одна по лесам и лугам, наслаждаясь собственным обществом, устраиваясь в укромных местах – почитать, погрызть зеленых яблок, помечтать, подумать. И была совершенно счастлива, предчувствуя, что жизнь будет прекрасной, потому что прекрасен мир вокруг. Порою, в романтическом угаре, я забывала об ужине где-нибудь на берегу пруда, наблюдая за луной или погружаясь в долгую леность сумерек. Никогда потом ни сумерки, ни луна, ни ветер, ни деревья, ни вода, ни небо не приобретут той значимости, какую имели тогда: как Бог для верующего, как любовь для любящего, как Вы для меня теперь. Но я ничего не забыла. И когда мне случается вновь оказаться в покое и одиночестве среди спокойной и безлюдной природы, это приводит меня в глубокое волнение.
Вторник
Получила письмо, расцвеченное рождественскими марками, написанное в неделю зубной боли, холодным серым днем, когда керосиновая печка не хотела греть. Милый мой, как грустно!
Полунемая старуха производит ужасающее впечатление, с каждым годом паралич ее прогрессирует. Артикулирует она с большим трудом, но ей хочется разговаривать, и за едой ей удается производить некие заунывные стонущие звуки, которых никто не понимает. Она задыхается, кашляет, снова пытается – на грани слез, оттого что ничего не получается. Едим мы теперь в нормальной столовой, на первом этаже, нормально одеваемся и тотчас же после еды расходимся: это больше не праздник. В остальное время с этой несчастной калекой мы не встречаемся, так как она очень застенчива.
Дорогой мой, здесь тоже холодно и серо. Мне бы так хотелось Вашего тепла. С Новым годом, муж мой и возлюбленный крокодил! Пусть исполнятся все мои горячие пожелания! По крайней мере, свою любовь я могу Вам гарантировать, она у Вас есть и пребудет с Вами. И если у меня и нет другого рождественского подарка, знаю, что этот Вам придется по душе. Тысячу новогодних поцелуев и ворох рождественской любви моему аборигену!
Ваша Симона
57. Рождественская ночь
среда, 24 декабря 1947 г.
Муж мой. Теперь почти полночь, в церкви звонят колокола. Все – калека, кухарка, горничная, дочка и внучка – отправились на ночную службу. Сартр поехал в Париж повидаться с матерью, больной муж, разумеется, остался в постели, из всех других в доме только Старая дама. Она ненавидит церкви и проповеди и плевать хотела на мессу. Она спокойно удалилась в другую комнату, и я здесь одна, чтобы, согласно моему желанию, провести рождественскую ночь с Вами. Я сегодня чувствую себя немного печальной, как всякий раз на следующий день после Вашего письма, зная, что следующее письмо придет не раньше, чем через неделю. Да еще последняя весточка (та, где про зубную боль) довольно жиденькая и не насытила меня, ибо меня мучит голод, дорогой мой. Теперь же, в ясности и одиночестве этого вечера, мне снова хорошо. Это наше первое Рождество, любовь моя, и я хотела бы веровать в Бога, чтобы возблагодарить его за то, что он дал Вас мне, а меня – Вам. Благодарить некого, но Вы – лучший из рождественских подарков. Так славно чувствовать Вас рядом во время этого никчемного перезвона курантов.
Наши домашние дочка и внучка возвратились, вполне симпатичные, поскольку веселы, свежи, счастливы, что находятся здесь, и хороши собой, впрочем, и глупы тоже. Прочла Дос Пассоса «Первый ученик»{121}. Не так хорошо, как прежние его вещи, которые мне нравились безумно. У него там так много пьют виски со льдом, так много аэропланов, путешествий, американской жары, что у меня голова закружилась от ностальгии по Америке, не только по Вам, о, фат, и более чем фат, но по всей Вашей огромной стране пьянчуг – суетливой, прекрасной, безумной и восхитительной. Дабы подавить мечту о виски с содовой, я приняла несколько стаканчиков крепкого яблочного алкоголя, из чего проистекли великолепные сны – будто я в Южной Америке, среди чернокожих в одеждах из позолоченного серебра и обнаженных прекрасных женщин, танцующих в садах и лазурных бассейнах. При пробуждении… скверный вкус во рту и меланхолия в сердце. Все из-за Дос Пассоса.
От этой старухи Вы были бы без ума. Не считая моей калифорнийской подруги, она единственная женщина, к которой я привязана и которую уважаю (а уважаю я немногих). Даже и сегодня, в возрасте, она чудесная. А в двадцать лет с небольшим на фотографиях, которые я видела, она что-то необыкновенное. Миниатюрная (я рядом с ней – просто гигант, она мне по плечо). Прелестное круглое лицо с крохотным носиком, округлый маленький рот, одухотворенные темные глаза и роскошные черные волосы. Необычайно красивое лицо, притом полное жизни, сияющее. Детство она провела в Южной Америке, на огромном ранчо; поскольку ее мать рано умерла, строгий и умный отец воспитывал ее как мальчика: она выучилась латыни, немецкому, математике и верховой езде на необъезженных лошадях в пустынных пампасах. В двадцатилетием возрасте вместе со своей обожаемой сестрой приехала в Париж. Обе маленькие амазонки сочли французское общество ужасным: французские родственники были людьми в высшей степени добропорядочными – генералы, адмиралы, и всегда в сопровождении жен. И никаких тебе диких лошадей, никакой свободы – они были просто вне себя. Сестра (непонятно почему) вышла замуж за делового человека, и Старая дама, чтобы не бросать ее, согласилась на брак с одним из своих кузенов, состоятельным известным врачом. К несчастью, сестра вскоре умирает, и утрата эта потрясает ее до глубины души. Она остается с мужем, которого на самом деле не любит, крупным буржуа, претенциозным, с бородкой, в соломенной шляпе. Думаю, как ей было противно спать с ним, и отныне секс в ее глазах развлечение для ненормальных. Родилось двое детей, к которым она привязалась. Но муж диким образом заболел при обстоятельствах, о которых я Вам сообщала, и она стала жить сама по себе. Что меня в ней восхищает, так это редкая вообще, а у женщин и вовсе, способность поддерживать постоянные отношения с друзьями, выбранными по своему вкусу, притом что жизнь свою – по крайней мере, так это выглядело – она как будто целиком посвятила мужу и детям. В сорок лет она связалась с молодыми людьми, которые давали уроки ее сыну{122}, путешествовала с ними, пережила даже некую любовь с одним из них{123}, хотя не было никакого секса. Десять лет назад друг этот женился, и я уверена, что она тяжело пережила этот брак, хотя они и остались близкими друзьями. Жизнь у нее мрачная, сама же она мрачной не бывает никогда; она в постоянных раздумьях о разных разностях, ибо у нее светлая голова и трезвый ум, помогает множеству людей, даже если не слишком надеется на результат; весела в своей печали, не верит никому и ничему, но без всяких признаков цинизма; у нее горячее сердце, но она никогда не впадает в сентиментальность, скорее, напротив, склонна поворчать. Ей доставляют удовольствие цветы, собака, кошка, солнце, хорошим книжка, короче говоря, по отношению ко всему сущему проявляет она понимание, симпатию и живой интерес. По моему мнению, ее совершенно нельзя назвать старой, при этом потайная, глубинная реакция ее существа, столь обаятельного, явно отлична от той, что могла бы быть у молодой девушки. Из всех моих знакомых это единственная женщина, которая никогда не цеплялась за мужчину, которой мужчина не был нужен как воздух, в отличие от большинства француженок, да и американок, думаю, тоже. Женщина, способная жить не то чтобы эгоистически, но, скажем, самодостаточно, вызывает у меня уважение. Ну, ладно, надеюсь, я довольно наговорила, чтобы Вы поняли, что я чувствую, оказавшись одна в этом доме.
