Текст книги "Трансатлантический роман. Письма к Нельсону Олгрену. 1947-1964"
Автор книги: Симона де Бовуар
сообщить о нарушении
Текущая страница: 21 (всего у книги 49 страниц)
Я уезжаю в хорошенькую деревушку на Юге, в нескольких часах езды отсюда. Надеюсь компенсировать расставание с Парижем голубым небом и теплым морем.
Говорила я Вам про Безобразную женщину, которая оказалась у меня давешним утром? Она была в слезах и судорогах в результате ужасного поведения Жана Жене по отношению к ней накануне вечером. Как настоящий садист – Вы замечали, что среди гомиков много садистов, – почуяв ее уязвимость и приверженность к страданиям, он играет с нею гадкую игру. Заявил ей, что она педантична, лишена таланта, истерична напоказ. Когда она заплакала, он продолжал во все более оскорбительных выражениях. Происходило это в баре, где находились и другие люди, двое-трое, и она была совершенно сражена. Кроме того, она умирает от страха при мысли о возвращении к своей матери, и, когда мы выходили, была почти без чувств. Короче, Сартр решил давать ей немного денег каждый месяц в течение года. Поскольку он понимал, что, если деньги будут исходить от него, она не согласится их взять, он представил все так, будто это Галлимар, вроде бы уверенный в том, что ее будущая книга хорошо разойдется, выплачивает ей аванс. Противно, что приходится выставлять Галлимара таким щедрым и внимательным, но делать нечего. Ведь женщина-то действительно интересная. Ее мать внушила ей ужасный комплекс неполноценности. Конечно, уродливость ее – вещь очевидная, при этом ей присуще прежде всего чувство вины. Когда ей было лет семь-восемь, мать травила и терроризировала ее тем, что повторяла: «Ты – плохая, ты – порочная, у тебя нет сердца, вылитый отец!» И так день за днем, каждый день. Неудивительно поэтому, что сегодня она убеждена, что – неудачница, никчемный человек, и каждодневная жизнь ее превратилась в устойчивый кошмар. По сравнению с ней я, у которой только один кошмар – Вы, нахожусь в куда лучшем положении.
Получила экземпляр «Гостьи» на английском языке. А в Америке она тоже опубликована? В любом случае я скоро Вам ее пришлю, чтобы Вы убедились, какая это хорошая книга. Разумеется, по-французски она много лучше, но даже и по-английски Вы поймете, что качество – «первый сорт». Чтобы закончить с переводами. Сартр получил наконец «Грязные руки» в том виде, в каком они идут на Бродвее. Чудовищно! Полное предательство, ни одного слова, соответствующего оригиналу, полное уничтожение юмора, персонажей, то есть всего до самой последней детали. Осталась лишь идиотская мелодрама, к тому же еще и плохо написанная. И у Сартра нет никакого права остановить спектакли! Он все же попытается. Вы и представить себе не можете его растерянность во время моего перевода: от каждой фразы уши у него багровели – подумать только, что эту штуковину бродвейской публике представляют поя его именем!
У Стендаля Вы должны были читать «Красное и черное». Как это может звучать по-английски? Не забывайте, что этому роману уже сто лет, что он может показаться старомодным, хотя кое-что о Франции Вы из него можете узнать, и потом это, возможно, самый великий из наших романистов. Что касается «Бесов», то я их беру с собой в деревню, чтобы перечитать.
Моя книга будет называться «Второй пол». По-французски это звучит хорошо. Гомосексуалистов у нас называют «третий пол», не упоминая при этом, что женщины становятся вторым, и нет никакого равенства с мужчинами, сохранение иерархии – вещь сама собой разумеющаяся. Это будет толстенная книга! Напичканная всякими забавными историями.
Мне пора на поезд. Ваши письма мне перешлют, продолжайте писать на улицу Бюшри. Уточните мне Ваши планы относительно любовных каникул, буду делать все, что Вы захотите как днем, так и ночью. Мне бы безумно хотелось показать Вам Париж, но нужно, чтобы Вам это нравилось, все зависит от Вас. Ваши последние письма вернули мне счастье, дорогой мой, я совершенно согрета, я Вас хочу и я Вас целую.
Ваша Симона
116. Суббота, 25 декабря 1948 г.
Счастливого Рождества, любимый мой абориген! Пусть у Вашего романа будет большой успех, пусть у Вас будет слава и деньги, пусть удача Вам улыбнется и в картах, и в шашках. Оставайтесь таким же чудесным аборигеном, как Вы есть, приезжайте в Париж и позвольте мне Вас любить! Таковы мои пожелания к Новому году. Будем же счастливы еще раз, дорогой, так же, как уже были, и большего я ничего не желаю. Вы чувствуете, Нельсон, что мы уже на полпути друг к другу. Нетерпение мое достигает таких пределов, что нередко мне не удается обрести сон в моей одинокой постели. Надеюсь на письмо. Послала своей консьержке уже три телеграммы, чтобы удостовериться. О, как страшен будет Ваш гнев, как ополчитесь Вы на меня, обвиняя в преступной растрате! Но я заявляю о своей невиновности. Поскольку большинство отелей на побережье на зиму закрывается, весьма затруднительно найти там приют. А в марсельском бюро туризма все перепутали – что закрыто, что открыто. В конце концов они нашли прекрасное место, где и должно было меня найти Ваше письмо.
Мы с Сартром уехали из Парижа во вторник, там было холодно и настоящая зима. В Марселе деревья благоухали, безоблачное небо, и теплым утром блестело солнце. Окна моей комнаты выходят на старый порт, как раз напротив Нотр-Дам-де-ля-Гард, здесь я пробыла два дня. Всякий раз, когда я вновь оказываюсь в Марселе, я подпадаю под его очарование. Как семнадцать лет назад. С тех пор я никогда не была здесь зимой, и мне показалось, что все повернулось вспять. Какое свежее, чистое воспоминание! Всякая вещь приобретала прежний смысл. Сейчас я нахожусь в уединенном отеле среди красных скал, почти в синем море, погода такая хорошая, что можно работать на террасе. Это отель на пароходе, в данное время совершенно пустой, мы здесь единственные клиенты. После обедая немного гуляю по изумительным холмам, как некогда, когда я бродила одна с рюкзаком. Я знаю каждую тропинку, каждую вершину, каждую долину – какое счастье увидеть их снова!
Спокойной ночи, мой дорогой. Я уже в постели, море шумит и яростно плещется о скалы, которым все нипочем. Пишу отвратительной французской ручкой, потому что все еще жду паркеровских чернил. Мой Нельсон, Вы снова будете со мной.
Ваша Симона
117. Пятница, 31 декабря 1948 г.
Дорогой возлюбленный. Спасибо за рождественскую открытку, полную доброй любви аборигена, той самой, которую я предпочитаю. Но все еще не получила настоящего письма с Вабансии. В Париже наверняка буду через шесть дней. Удалось ли Вам заказать билет? На какое число? Куда? Горю от нетерпения узнать. Мы переехали, так как гостиница на побережье оказалась слишком чудаковатой со своими табличками «капитан», «пассажиры», розовой водой в ванной, – короче, мне это надоело. Теперь мы живем в очаровательной деревушке{204} на вершине холма, очень старинной, с узкими и горбатыми улочками, она еще лучше, чем прошлогодняя. На заднем плане восхитительные горы, усеянные многочисленными подобными же деревушками. У моей комнаты есть балкон, где я могу сидеть и работать на солнышке. Повсюду я говорю себе, что скоро покажу Вам и то, и это, – удивительно! Я работаю не покладая рук, чтобы закончить книгу к Вашему приезду; прочла только что переведенный отчет Кинси{205}. Сколько интересной и смешной информации! Если бы существовало подобное исследование о женщинах, оно бы очень мне помогло. И еще историю мормонов, вот уж действительно диковинно. Этот Джозеф Смит{206} со своим гаремом был не дурак!
Сегодня утром, когда тяжелое пунцово-красное солнце, поднимаясь над морем и вползая ко мне в комнату, меня разбудило, я думала о Вас. Я вспомнила все, от самого первого поцелуя в такси, и все осталось нерушимым, теплым, чудесным. И все снова станет реальностью. Я очень счастлива. До свидания, пойду работать. Счастья в новом году, дорогой мой Нельсон.
Ваша Симона
1949
118. Среда. 5 января 1949 г.
Милый, дорогой, презлющий. Я снова в Париже, что вовсе меня не радует, но, поскольку Мерло-Понти отправляется в Нью-Йорк и в Мексику, ответственность за «Тан модерн» возложена на меня. Я ему расхвалила и Гватемалу, и Чичен-Итцу, и все. Если он будет в Чикаго, я Вам с удовольствием его пришлю: будьте с ним милы, он кажется несколько холодноватым, погруженным в самое себя, медлительным и не таким блестящим, как обитатели Вабансия-авеню, однако он умен, благожелателен, разумен. Я бы хотела, чтобы Вы познакомились, если Вас это не затруднит. Точно ли он поедет в Чикаго, неизвестно. Совершенно очевидно лишь, что из Парижа он уезжает, и я должна приложить все усилия, чтобы «Т.М.» не дрогнул как раз в тот момент, когда появился новый издатель. Я так рада, что начало нового года у Вас такое веселое и оживленное, ненавижу, когда у Вас угрюмый вид, это при Вашей-то обворожительной улыбке. А билет заказан? К чему эти отсрочки? Дурачина, в самом Марселе нет красных скал, они на сто миль дальше. Ваш Марсель мне известен, я знаю даже тот, который еще грязней, еще безумней, богатый шлюхами и борделями, как Пуэбло, увы, разбомбленный во время войны. Так славно будет побродить там вместе. Знаете ли Вы, что повергли семейство Херасси в оцепенение? В сентябре отсутствие от Вас писем и телеграмм так меня напугало, что я попросила их Вам позвонить, узнать, живы ли. Они позвонили, и голос, женский голос ответил им, что Вы больше здесь не живете. Они совершенно оторопели от Вашего исчезновения, не ведая, что Вы – хитрюга. В их письме проскальзывало некоторое удовлетворение, ибо втайне они наслаждались неприятностями своих друзей. Их бы вполне устроило, если бы я стенала и лезла на стену, оттого что Вы меня бросили, не вдаваясь в объяснения.
У себя дома я обнаружила только одно Ваше письмо, единственное, хотя милое и убеждающее меня в том, что Вы и в самом деле приедете. Как только станет все ясно с Вашим билетом, немедленно мне сообщите. Я все спрашиваю себя, не поехать ли в Гавр, чтобы встретить Вас там прямо с парохода, но Гавр, от которого ваши летчики не оставили камня на камне, слишком мрачен для любовного свидания, а если ждать Вас на вокзале, так и он выглядит зловеще, и к тому же я могу Вас там упустить. Конечно, гораздо приятнее было бы встретиться прямо у меня, да сами Вы не найдете, шоферы мою улицу почти не знают, звонка внизу нет, надо, стало быть, иметь ключ, так как же поступить? Потребуется несколько месяцев глубоких размышлений, чтобы найти правильное решение. Как расценивать речь Трумэна? Есть ли в ней смысл, хоть какой-нибудь, или ни малейшего? Что касается новых вариантов названия, не знаю, мне кажется, прежние были лучше.
9 января
У нас тут странное. В четверг я поднялась в 8 часов, на улице было совсем темно, но я этого почти не заметила, так как повсюду горел свет. Пока я занималась своим туалетом, причесывалась, с лицом наполовину розовым, наполовину белым от косметики, и со шпильками во рту, свет погас! Вырубился полностью, а за окном – хоть глаз выколи! Было настоящим подвигом довести дело до конца, закончить кое-как прическу и вслепую подкрасить губы. Мне нужно было в Национальную библиотеку, что удалось исключительно благодаря моей ловкости, когда пальцы заменили мне глаза. В то же время, чтобы как-то себя порадовать, поскольку этот непрерывный дождь совершенно выбивает из колеи, я сделала себе подарок в виде потрясающего красного плаща по случаю дня рождения – о, да! С сегодняшнего утра я стала старше на год, на год мудрей, а также и милей, и люблю Вас, как прежде, так сильно, что больше уже и некуда. Кроме того, подарка я заслуживала еще и потому, что завтра понесу Галлимару мой первый том{207}, который и сам по себе представляет огромную книгу. Не думайте, что теперь я отдыхаю, надо закончить второй том, чтобы Ваш приезд ни от чего меня не отвлекал. Большая часть его уже готова, однако многое еще предстоит сделать. Сегодня я работала с таким бешенством, что спина у меня просто разламывается. Хотя еще совсем не поздно, я так устала, что немедленно ложусь спать. Спокойной ночи, милый. Я совершенно мертвая, и только Вы могли бы заставить меня бодрствовать какое-то время. Увы, Вас здесь нет, и я отправляюсь спать, как и подобает старой и благопристойной одинокой даме. Когда мы увидимся, я зацелую Вас до смерти, Нельсон, а в воображении своем целую до смерти уже сейчас.
Ваша Симона.
P.S. Пожалуйста, не приклеивайте Ваши письма к внутренней стороне конверта, невозможно достать, приклеившиеся кусочки остаются внутри, и, чтобы восстановить текст, приходится заниматься мозаичными работами. Это тяжелое испытание, особенно утром, когда я тороплюсь в Национальную библиотеку и должна упражняться в сем искусстве на улице, в холоде и на ветру, так как не хватает терпения добежать до кафе.
119. Вторник, 18 января 1949 г.
Дорогой Вы мой голубчик. В прошлое воскресенье Вы снова явились мне в одном из утренних снов. Ну и нелегко же было Вас изловить! Сначала нужно было вместе с моей сестрой и ее мужем добраться до Нью-Йорка, оттуда на метро до Вабансии, потом бесконечно долго ожидать в нашем гнездышке; я чувствовала, что могу проснуться до Вашего возвращения. Страшно нервничала. В конце концов Вы пришли, мы отправились на кухню, где и расцеловались. Даже и не знаю, что могло бы произойти вслед за тем, если бы не зазвонил мой будильник, ведь сестра с мужем все еще нежились в спальне. Снова разглядывала нашу маленькую фотографию, Вы выглядите на ней вполне живым, мой Нельсон, Вы вовсе не сон. А, скажите-ка, сумеете Вы найти входную дверь в моем доме, а дверь в спальню, а Ваше место в моих объятьях? Вы и вправду уверены?
Критики не так уж глупы в оценке бедняги Сартра – что для него печально, и вместе с тем в высшей степени несправедливы, ибо они исходят из того, что это его пьеса, а в ней ни слова не осталось от автора. Если не знать перевод, то даже и представить себе невозможно, что они с ним натворили: мало того, что они не пощадили текста Сартра, оставив от него не более десяти процентов, этот оставшийся текст они разбросали по самым неподходящим местам, где пропадает все написанное автором. Пропало все ее значение, как политическое, так и психологическое. Самое ужасное, что они изуродовали стиль, самобытность языка и чувств, уничтожили свойственную автору иронию и мрачность. Я бы с ума сошла, если бы подобное свинство проделали со мной, а они еще и настаивают на продолжении спектаклей, приговаривая: «В общем, это почти та же пьеса».
Огромная книга о мормонах разъясняет мне абсолютно все в этой истории, ничего другого мне и не нужно. Да, Грэма Грина я знаю и не слишком люблю. Он писал отличные детективы, когда не претендовал на значительность, однако лучший его роман «Сила и слава» представляется мне лишь эрзацем Фолкнера для старых ханжей-англичанок. Будучи католиком, он обожает священников и все прочее, что мне противно; к тому же он скучен. А во Франции, естественно, весьма популярен среди благонамеренной буржуазии.
Следует ли Вам посылать что бы то ни было моей матери, обходительный супруг? Не уверена, но если же соберетесь, то она бы предпочла такую же, как в прошлом году, посылку, а не шерсть и спицы, которые и у нас здесь в избытке.
Никогда я не читала сразу столько ужасных историй про женщин. Вчера, например, прочла позорную историю о том, как в конце прошлого века наказали девочек, которые занимались мастурбацией, что, в общем-то, никому не заказано, но эти девочки, к несчастью, принадлежали к очень богатой семье, а семья сочла их поведение недостойным. Их начали избивать (одной было восемь лет, а другой десять, бедняжки), привязывать ночью и даже днем. Девочки обезумели, они оказались совершенно неспособны думать ни о чем другом, кроме как о том, что им запрещали. Позвали доктора, чтобы их «полечить», и тот лишил их пищи, лишил всего и в довершение ко всему прижег им интимное место раскаленным утюгом (каждой девочке трижды) – в то время швейцарские врачи заявляли, что единственный способ отучить девочек от «злоупотребления» собственными органами – это раскаленный утюг. Малышки попытались выпрыгнуть в окно. А доктор, о котором идет речь, сделал сообщение о «лечении» в научном труде – где я его и обнаружила – и был невероятно горд, что так запугал девчонок: он заставлял их раздувать огонь, на котором грелись утюги. Настоящий садист. Конечно, сегодня такими средствами уже не пользуются, и все же каждый день в газетах читаешь об избитых или умирающих от голода детях. Огромное число французских детей – несчастные дети, и это позор, что родители властны делать все, что вздумается, с беззащитными созданиями.
Таким образом, я занимаюсь самообразованием, пишу, и этой серой парижской зимой ничего особенного больше не происходит. Вчера вечером виделась с Безобразной женщиной, совершенно преобразившейся с тех пор, как она получила «деньги от Галлимара». Уже и психиатр не нужен, она отлично работает, она ест, она спит. Лучший способ излечить людей – дать им то, что они хотят; разумеется, не всегда это возможно, и тогда уже их ничем не излечишь. У бедняжки русской новая каверна в легких, она-то думала, что все в порядке, оказалось, что нет, все осталось, как было, отчего она пребывает в состоянии безумия. Собирается в деревню, чтобы попытаться прийти в себя. Какая жалость, ей так хотелось выздороветь и снова стать актрисой.
А я хочу только Вас, мой дорогой, и, если не добьюсь, чего хочу, никакой психиатр мне не поможет. Так что давайте, заканчивайте свои дела и приезжайте. Если не можете приехать дешевле, чем на «Queen Магу», так надо раскочегарить «Queen Магу», лентяй Вы эдакий. Приезжайте, найдите меня и сделайте, что Вам подобает сделать. Я Вас люблю.
Ваша Симона
120. Вторник, 25 января 1949 г.
Милый мой лентяй. Наконец-то пришло Ваше очаровательное письмо. Разумеется, Вы лентяй и нехороший мальчик, что так долго не писали, но у меня нынче вечером слишком хорошее настроение, чтобы Вас ругать. Огонь тихонечко гудит, я выпила кое-что похожее на сухой мартини, съела ветчины, короче говоря, жизнь, в общем-то, не так уж и плоха.
Я уже всерьез занимаюсь нашим будущим медовым месяцем. Заказала красные занавески и покрывало на кровать, так что комната будет выглядеть уютнее, и затеяла интригу с целью добыть итальянские деньги: Рим и Неаполь Вам понравятся. Пытаюсь также устроить нам долгую совместную жизнь и сообразовать с нею свои дела, поскольку до сентября Вам нет никакой нужды возвращаться в Чикаго, и я тоже хочу быть свободной все это время. Очень любезно с Вашей стороны предположить, что я смогу продолжать свою работу, пока Вы спите со мной рядом. Действительно, я обладаю поразительной способностью абстрагироваться, особенно в постели с Вами. Именно тогда мне в голову приходят глубокие мысли, связанные с самыми сложными сюжетами, чтобы ни минуты времени не пропадало понапрасну, отличная идея. И все же я подумала, что, если мы проживем вместе три-четыре месяца, нам придется поработать не только в постели. В самом деле, я убеждена, что четыре месяца безделья отвратят Вас от меня и даже вызовут Ваш гнев против меня, как это было в прошлом году. Будучи гораздо мудрее Вас, я от Вас не устану, но и меня подобная жизнь полностью не удовлетворит. Разве я не права? Не можем же мы неделями только и делать, что любоваться друг другом и пейзажами. Возьмите с собой машинку и придумайте себе занятие. Какое-то время мы ничего не будем делать, путешествовать станем столько, сколько захочется. Но когда смена картинок нам надоест, где-нибудь остановимся – в Марселе, Алжире или Марокко – и проведем спокойные дни за письменным столом, что не исключает ни купания в море, ни прогулок по улицам, ни наслаждения друг другом. Что Вы на это скажете? Я хочу, чтобы эти каникулы были абсолютно счастливыми и чтобы они были естественной частью нашей обычной жизни Я постепенно начинаю неплохо понимать Ваши жизненные привычки. Да, Вы ленивы и при этом не способны пребывать в праздности. Я не желаю вновь испытать обескураживающее ощущение томящей Вас скуки – а стоит Вам остаться без дела, как Вы заскучаете. О, я знаю, Вы сейчас возразите, что не можете работать нигде, кроме как на Вабансии. В самом ли деле это так? Подумайте.
Еще одна вещь, хотя я прекрасно понимаю, что говорить об этом бесполезно: поупражняйтесь хоть немного во французском до того, как приедете. Найдите хорошую методику, грамматику, французский роман, словарь и за дело. Вы получите от Франции куда больше удовольствия и сумеете ее понять неизмеримо лучше, если хоть немного будете знать ее язык. Когда закончите свою книгу, почему бы пару часов в день не посвятить изучению языка?
Думаю, что все-таки поеду встречать Вас в Гавре, если Ваш пароход прибудет туда. Хотелось бы посмотреть, до какой степени вы, американцы, его разрушили. Сообщите мне точно, в какой день и в котором часу Вы прибываете. Теперь осталось уже совсем недолго, Нельсон. Смотрю на привычную свою обстановку, и мне кажется невероятным представить Вас на ее фоне, невероятным и необычайно приятным. Надеюсь, что Вы будете также счастливы, как и я, то есть безумно. Вас очарует огромная луна над Нотр-Дам, и мы посмотрим, дорогой, согреются ли мои холодные и далекие руки. Я же помню, как горячи Ваши руки и Ваши губы.
Ваша Симона.
P.S. Милый, я просила Вас не заклеивать Ваши письма таким образом, чтобы невозможно было их прочесть, но не просила, чтобы Вы вообще их не запечатывали! Просто чудо, что открытый конверт вообще до меня дошел. Смазывайте клеем только края конверта, а не бумагу внутри конверта. Понятно? Нет? И потом, совершенно ни к чему ошпаривать себе кожу кипятком, мне нужна неповрежденная.
121. Суббота, 29 января 1949 г.
Милый мой голубчик. В Париже страшно холодно, весь день стоит ледяной туман. Мне это безразлично, я жду весны и чувствую себя хорошо. На днях ходили с Диком Райтом есть кускус, он это обожает. У него только что родилась хорошенькая девочка (хорошенькая, по его словам, так как я ее не видела), он счастлив и по виду его не скажешь, что он много работает. Вся эта история с водворением в Париже и с рождением ребенка совершенно его вымотала, и он собирается поехать на месяц в Рим. Он занимал меня беседой о неграх из Африки; странным образом негры американские и африканские друг друга не выносят. Вы помните Диопа, который передал Вам одеяло и который издавал журнал, где Вы якобы ничего не поняли? Так вот, Райт какое-то время с этим журналом сотрудничал, а теперь этого Диопа ненавидит. Он говорит, что этот негр с его смиренной и сладкой физиономией обращается со своей белой секретаршей более безобразно, чем белый хозяин со своим чернокожим слугой. Диоп якобы искусно сфабриковал ограбление своей редакции, так что все газеты об этом писали. На самом же деле редакция эта находилась в квартире одной женщины, матери многочисленного семейства, которая, желая от него отделаться, однажды ночью выставила все его пожитки на лестницу, и тут-то он и заявил о грабеже, чтобы сделать себе рекламу. Как видите, темная история. Другая темная и весьма занятная история здесь – дело Кравченко. Целое событие по меркам парижских снобов. В общих чертах история эта Вам известна; коммунистический журнальчик «Летр франсэз» счел, что автором книги «Я выбираю свободу» был вовсе не Кравченко, а какой-то американец. В действительности Кравченко сочинил скверную книжку, ни слову которой верить нельзя, как и ему самому, представляющему собой законченный образец предателя. Возможно, кто-нибудь из американцев и помогал ему по части стиля, написал же свой опус, безусловно, он сам. Дело, стало быть, дурацкое, заведомо проигранное, поскольку коммунисты никак не смогут доказать, что К. не является автором книги. Они пытаются доказать, что К. лжет, и им это часто удается, однако эта проблема касается России, а не труда К. Он же, со своей стороны, уличает во лжи коммунистов, утверждая, что обвиняют они его бездоказательно; это в самом деле так, хотя это вовсе не означает, что книжка его заслуживает доверия. Все лгут, все не правы, все выходят из себя. Кравченко ведет себя как настоящий русский: вопит, бьет кулаком по столу, впадает в истерику и никогда не отвечает прямо на поставленные вопросы. Коммунисты пытаются ставить ему капканы, употребляя при этом противозаконные методы. Например, они у него спросили: «Какова развязка „Кукольного дома?“», поскольку в своей книге он говорит об этой пьесе, а он им в ответ: «Чего? Какого еще дома?» Они хохочут и делают вывод, что он Ибсена не читал. Но ведь по-русски пьеса называется «Нора», отсюда и ложность их аргументов. И вся дискуссия в таком же роде. Что говорят об этом в Соединенных Штатах?
Последний номер «Т.М.» превосходен, лучший из всего, что было, по общему мнению. Галлимар кусает себе локти. Моего друга зовут Мерло-Понти, приедет он примерно через месяц, и я скажу ему, чтобы он заехал в Чикаго. После большого перерыва видела молодого человека с трубой. Теперь он уже отец двоих детей, играет ночами в Сен-Жермен-де-Пре перед американскими туристами. Поскольку у него отличная коллекция записей я услышала настоящий би-боп, Гиллеспи, Чарли Паркера. Превосходно; мне это нравится также, как понравился старый джаз Нового Орлеана, когда я впервые его для себя открыла двадцать лет назад. В Париже джаз не играют нигде.
В ознаменование четвертой годовщины нашего знакомства Безобразная женщина подарила мне цветы.
Что касается названия моего эссе, то я остановилась на «Женщина не появится»{208}: Вам все ясно? А какое заглавие выбрали Вы?
Дорогой мой, чем Вы намерены заняться, когда закончите свою книгу? Вот уже несколько дней я думаю об этом. Начнете новую? Нет, только не сразу. Тогда что? Покер, пьянка, россказни о себе самом в книжных лавках, уроки французского языка, переписка со мной? Вы почувствуете себя опустошенным и ненужным, так мне кажется. Когда будете во Франции, Вы сможете часами говорить со мной о Вас, и у меня это не вызовет тошноты. Обожаю, когда Вы говорите о себе. Помните, как тогда в баре «Casa Contenta», когда Вы рассказывали о женщинах Вашей юности, или в другой раз – во французском ресторане в Нью-Йорке, где Вы мне объясняли, почему занимаетесь писательством. Как же я Вас любила в эти два вечера! Чувствовала себя в тепле, богатстве и счастье. Буду ли любить Вас так же и впредь?
До свидания, милый, надо работать. Я с ног падаю, оттого что столько работаю, но к Вашему приезду постараюсь воспрянуть и быть в форме. Вы приведете меня в форму. Люблю Вас, как никогда, дорогой.
Ваша Симона
122. Среда, 9 февраля 1949 г.
Как же я могла пропустить столько времени, чтобы Вам не написать, милый мой? Как стыдно! И никаких особых причин, просто время пролетело. Без сомнения, именно отсутствием событий объясняется и мое нежелание писать. Зима слегка повернула на весну, любовь моя к Вам взяла курс все на ту же любовь. Процесс Кравченко продолжается. Эти удивительные русские (еще более удивительные, чем туземцы Вабансии) не прекращают орать друг на друга, врать кто во что горазд и время от времени весело смеяться, непонятно почему и почему все вместе. Супруга Кравченко выступает в роли звезды. Ее ожидали с возбуждением: как эта русская будет одета? Ну так одета она, как обыкновенная француженка или американка. О своем муже сообщила, что у него отвратительный характер и что он не хотел иметь детей. Конечно, Кравченко в своей книжке наврал с три короба, да и русские сталинисты, прибывшие свидетельствовать против него, врут точно так же. Все эти люди погрязли во лжи.
Бедная женщина, когда-то проглотившая булавку, умерла на прошлой неделе, не приходя в сознание. Муж ее в отчаянии, вся его жизнь была сосредоточена на жене и детях. Он не писал столько, сколько мог бы написать, думал только о том, как заработать денег и побаловать семью, и вот остался вдовцом с тремя маленькими детьми. Я его еще не видела, потому что похоронили ее в деревне, и мне страшно даже об этом подумать.
Но с кем я повидалась с огромным удовольствием, так это со старым Андре Жидом, самым старым, я думаю, из ныне живущих французских писателей (Вы знаете, что он получил Нобелевскую премию за то, что всю жизнь писал, как славно быть педерастом). Когда-то он был женат, правда, с женой своей при этом не спал никогда; однако с другой женщиной прижил дочь и устроил так, что мать его дочери и любимейший из его любовников поженились, теперь эта женщина может похвастаться, что за свою жизнь ей посчастливилось трахаться с двумя педерастами. В настоящее время Жид живет с очаровательной старой дамой, бабушкой своей дочери. Удивительная семейка, правда? Во всяком случае, там все его обожают и он как будто счастлив. Он рассказывает уйму смешных историй. Его пригласили в Чикаго – получить приз Гете в 5000 долларов. Это немало, но он чувствует себя слишком старым и США его пугают. Забавно, дожил одновременно до глубокой старости и до вершины славы, только и начав жить в полную силу, когда можешь говорить и делать что вздумается, и все будет принято с одобрением. Хотели бы Вы такой судьбы?
В настоящий момент во Франции в суде ведется множество дел, связанных с абортами, что меня просто бесит. У нас не существует никакого способа контролировать рождаемость, поэтому суды противозаконны. В результате ежегодное количество абортов равно числу новорожденных – примерно миллион, хотя официально аборты запрещены. Только что арестовали одного врача, которого я прекрасно знаю и к которому посылала многих женщин, оказавшихся в затруднительной ситуации. Он помогал всем – и бедным, и богатым. Другой хирург на прошлой неделе выбросился из окна, потому что его втянули в грязную историю того же рода. Зато отца, который бил своего малолетнего сына смертным боем, в суде лишь слегка пожурили, даже в тюрьму не посадили. Стало быть, стоит ребенку родиться, Вы можете даже его убить ради собственного удовольствия. Если он погибает на войне, – так для того его и произвели на свет. Но пока он находится в утробе матери, всякие действия по отношению к нему считаются убийством. Обращаюсь к Вам с жалобой: не могли бы Вы как-то изменить существующее положение вещей?
Как у Вас с билетами? Ас романом? Ответьте, ответьте. Я починила плиту в кухне, чтобы мы могли есть дома. Все будет готово к Вашему приезду. А Вы привезете мне бутылку хорошего виски, договорились? Мне так хотелось бы взглянуть, как Вы собираете Ваши чемоданы во Францию! Обожаю смотреть на Вас, когда Вы занимаетесь выполнением конкретных задач. У Вас так славно это получается. Помните, в Новом Орлеане, когда мы покупали Вам пару отличной обуви и брюки, по улице прошел тигр, а Вы так и не захотели мне поверить?
