Текст книги "Трансатлантический роман. Письма к Нельсону Олгрену. 1947-1964"
Автор книги: Симона де Бовуар
сообщить о нарушении
Текущая страница: 38 (всего у книги 49 страниц)
Несколько дней тому назад состоялся большой прием по случаю сотого представления «Дьявол и Господь Бог». Директриса театра созвала «весь Париж», самолетом были доставлены из Марракеша тридцать придворных музыкантов султана, совершено ошеломленных приключением, так как они никогда не ездили даже в Касабланку. Затея довольно сомнительная, как говорят Сципион и секретарь, ибо Сартр, послав гостей на этот праздник, сам туда и не показался, точно так же как я, Бост и Ольга. Не хотелось видеть это отродье, именующееся «весь Париж». Как выяснилось, мы поступили правильно. Сципион и секретарь нашли, что было скучно: сидевшим в огромном гостиничном холле гостям подавали холодные закуски, ибо считалось неприличным есть во время музыки и танцев, а длилось это несколько часов. Мы укрылись в небольшом бистро, где с нами воссоединились наши шпионы, объевшись парижской элегантности. Приятная ночь. Как всегда веселый и блестящий рассказчик, Сципион развлекал нас картинами китовой охоты в северных морях. Явившись норвежскому консулу в образе нищего журналиста, мечтающего написать о Норвегии во французской прессе, он получил привилегию бесплатного проезда на поезде и самолете. «Иногда у нас не было ни гроша на пропитание, и тогда мы садились в самолет, исключительно ради кормежки…». Разве не греет Вам душу мысль о человеке, который, захотев есть, садится в самолет? В особенности если его укачивает и он боится самолетов!
В моей жизни большие перемены: не пью больше ни капли! Решила, что так лучше для моего здоровья. И хочу работать интенсивнее, чтобы закончить книжку. На деле я работаю по шесть-семь часов в день.
Погода в основном холодная и дождливая. Холод и внутри меня. Вы настаиваете на том, что моя любовь лишила Вас прежде всего других любовных вариантов. Ах, так ведь и я не слишком-то много выиграла, как Вы знаете. Я не хотела даже упоминать об этом, но смею Вас уверить, что наша история отнюдь не способствовала улучшению моих отношений с Сартром. Как только мы познакомились, я порвала все отношения, как сентиментальные, так и сексуальные (а они были приятными и удобными), связывавшие меня с Бостом, и, само собой разумеется, за эти годы я не только не посмотрела ни разу в сторону другого мужчины, а мне этого и не хотелось. Моя любовная жизнь закончилась для меня сразу и навсегда, вещь весьма неприятная, если подумать, особенно если сердце у тебя горячее, а тело живое. Я не жалуюсь. Я только хочу, чтобы Вы взглянули на все и моими глазами. Я не жалуюсь, потому что даже если мир отныне навсегда заледенеет, наша с Вами история того стоила.
До свидания, дорогой мой. Надеюсь вскоре получить письмо. До свидания.
Ваша Симона.
Американский педераст сообщил, что Кёстлер упорствует в своем дурном поведении, он напивается и дерется. В Соединенных Штатах приглашает к себе на остров гостей на уик-энд, надирается и начинает со всеми ссориться. Как и в других странах, у него там не осталось больше ни одного друга. Если под рукой нет никого другого, он лупит свою жену. Разумеется, за девками он бегал всегда, но домой их не водил, а вот недавно привел домой совершенно уж непотребную. И, заметьте, при этом не жена его, а он прогнал жену, милейшую англичанку, трагедия которой состоит в том, что она способна любить лишь интеллектуала. Коварный мой информатор полагает, что в Англии ей было бы трудно обнаружить нечто в этом смысле подходящее… Разве что Грэм Грин? Бедняжка, ей досталось.
235. Суббота, 15 декабря 1951 г.
Милый и бесконечно дорогой. У нас никакого бабьего лета и в помине нет, приятная холодная зима в розовом свете, небо слегка облачное, в сумерках – интенсивно розовое. Это относительно хорошей стороны недели. Плохая состоит в том, что появилась моя сестрица с намерением меня повидать, а со вчерашнего дня и ее муженек в придачу. Уедут они в следующий вторник. Тем лучше, если Вы не испытываете ревности к моей новой любви. И откуда в Вас это глупое самодовольство самца, почему Вы называете эту любовь «он», когда на самом деле это «она», и как раз это одна из причин моей любви. Если Вы считаете, что можете, например, зайти ко мне, то она – нет, так Вы ведь и не заходите никогда, а у нее даже и намерений таких нет, и я не вижу причин, дающих Вам повод д ля такого высокомерия. По правде говоря, любовь эта как счастливая (она меня не заставляет плакать), так и опасная.
В воскресенье мы с Бостом и сестрицей поехали за город, был момент, когда я чуть было всех не погубила. Но только один момент. Поскольку в течение всех уроков я водила машину в общей сложности всего три часа, мои пассажиры единодушно пришли к выводу, что для дебютантки я действую не так уж и плохо.
Неприятности бедной Дарины Силоне Вас огорчат. Шутки в сторону, я отношусь к ней с уважением. Она ушла от Силоне и обосновалась в Париже, чтобы самостоятельно зарабатывать себе на жизнь. По наблюдениям Сартра, сделанным в Риме, Силоне как будто бы влюбился в другую ирландку, и Дарина не захотела быть от него в зависимости, после того как он ее разлюбил. Конечно, ей понадобилось слишком много времени, чтобы понять, что происходит, но, раз поняв, она действовала абсолютно верно. Ей удалось найти довольно дрянное место в ООН, где она получает не более 80 долларов в месяц, хотя занята при этом весь день. Живет она в столовой у своей приятельницы, заработка ей едва хватает, чтобы прокормиться, а ведь она привыкла совсем к другому образу жизни. Я предложила ей денег взаймы, она отказалась.
Письмо, которое Вы мне переслали, было от Сартра и датировано 16 октября! Он сделал ошибку, поручив отправить его служащему итальянского отеля, который, само собой, присвоил деньги на марки, но спасибо хоть не выбросил письмо. Действительно ли мой почерк стал хуже, после того как я перестала пить? Да, бросила. Разрешаю себе один виски в день, при этом ни вина, ничего другого. И чувствую себя гораздо лучше.
Борис Виан перевел «Золотую руку», а «Т.М.» немедленно ее опубликует. Безобразная женщина этим летом совершила путешествие по Франции с рюкзаком за спиной, как я ей советовала. Она вела дневник путешествия и теперь хочет, чтобы и «Т.М.», и Галлимар его опубликовали. Увы, дневник этот не представляет никакой ценности, и я в большом затруднении. Боюсь сказать ей правду, чтобы она не расстроилась. Она представляет собой любопытный образец писателя, загубленного моральной несостоятельностью. Я понимаю под этим то, что недостатки ее стиля являются прямым следствием глубочайшей неискренности ее сердца. Например, она заявляет, что любит бедность, и считает себя обязанной приписывать бедности больше очарования, чем можно найти в роскоши и брильянтах, но представления о роскоши у нее самые дикие. Она утверждает, что умрет за меня, но, по сути, ничего толком обо мне не знает, не чувствует, что для меня важно, не интересуется, в каком я настроении и т. д. И все это вместе делает ее писания невыносимыми.
Вы прислали большое, солидное письмо, я просто счастлива. Если Вы не станете писать таких же толстых и основательных писем, я устрою себе страшное сердцебиение от тоски и тревоги, найду способ переправить Вам его специальной почтой, ужасные звуки расползутся по всему Вашему дому, и Вам уже не удастся от них отделаться. Если же письма Ваши по-прежнему останутся милыми, то я призову сладчайшие голоса на крылышках, и они будут нежно нашептывать Вам: «Как же этот мужчина мил, красив, шаловлив, нежен, любезен, талантлив!» И Вы улыбнетесь самому себе и будете собой любоваться. Да, отныне в сердце моем и рассудке – полная ясность. Пусть так же ясно будет и Вам, что никогда не будет у Вас такого любящего друга, как я.
Ваша Симона
236. Рождество 1951 г.
Мой дорогой. Счастливым ли было Рождество? Наверное, получили целую кучу открыток? Я не сообразила, что, если отправить мои открытки сегодня, Вы получите их слишком поздно. Зато они как раз поспеют к Новому году вперемешку с новогодними пожеланиями: непременно напишите новую хорошую книгу, которая половину читателей приведет в восхищение, а другую половину – в ярость. Будьте счастливы и оставьте мне местечко на дне Вашего сердца.
В рождественскую ночь я пригласила Боста, Сципиона, Сартра, Ольгу, Ванду и организовала у себя дома небольшой ужин: паштет из гусиной печенки, икра, пирожные, шампанское и виски. Никто не опьянел, и мы придумали такую игру. У Сартра есть магнитофон (made in Chicago). Мы с ним и с Бостом тщательно запрятали магнитофон в комнате, о чем остальные не подозревали. Несчастный Сципион беспечно отвечал на мои вопросы, коварные и провоцирующие его открыть душу, поговорить о женщинах и прочее. В сущности, говорил он, как всегда, замечательно, услышать же внезапно свой собственный голос – непростое испытание. Всех позабавило, но и пристыдило прослушивание тех бесчисленных глупостей, которые мы обычно изрекаем. Пила я мало, спать совсем не спала, а работала сегодня продуктивно.
Ужасный туман, такой густой, что из моего окна не видно Нотр-Дам. Вести машину, даже с зажженными желтыми фарами, почти невозможно. Однако каждое воскресенье я отважно тренируюсь. Так отважно, что Бост умирал от страха. Ехали мы по скользкой дороге, да еще быстро, а водить я по-настоящему не умею, прав у меня нет, но эту игру я обожаю. В первое воскресенье я проехала 80 миль, во второе – 100. Боста сопровождала Ольга, и мы все спрашивали себя, зачем все это, ведь в такую погоду или вообще ничего не видно, или виден кусочек мрачного пейзажа. В любом случае окрестности Парижа особого интереса не представляют. Но ей настолько нечего делать, что она приходит просто убить время, бедняжка. Предполагаю, что в следующий раз, более уверенная в себе, и при этом нетвердая во владении рулем, я буду опасна уже не на шутку. Дорожные происшествия вызывают у меня ужас. Недавно присутствовала при страшном столкновении, и после этого долго буду бояться ездить по городу.
Кажется, фильм по «Почтительной потаскушке» снимать все же будут. На главную роль отобрали чудесную актрису, совершенно неизвестную; с ней вместе пробовали одну знаменитость, так эта молоденькая оказалась неизмеримо лучше.
Сципион только что приобрел средневековый замок на берегу моря – развалины, конечно, но такие, в которых летом можно жить. И он собирается проводить там теплое время года, чтобы как следует потрудиться над книгой о своих странствиях. Борис Виан разводится. Ольга подумывает о выступлениях в одном клубе с песенками: голос у нее есть, да здоровья и воли явно недостаточно, чтобы ввергнуться в новую неизвестность. Сартр и Бост процветают. Я, в какой-то мере, тоже. Безобразная женщина при нашей последней встрече меня умучила. Я веду себя с ней терпеливо и в то же время держусь безразлично. Каждый наш совместный вечер (два раза в месяц) в точности повторяет предыдущий, так что в конце она начинает безумно нервничать и все пытается спровоцировать некий драматический поворот, но со мной это не проходит. И сколько бы она ни мрачнела, на меня это не действует. Тогда она начинает писать мне безумные письма, безумие которых даже сравнить нельзя с моим и на которые я не отвечаю.
С Новым годом, мой милый, мой нежный. Мои поздравления и пожелания Кристи, нашим маленьким друзьям Кукле и Олли и всем, всем. Часто думаю о них и обо всем остальном. Целую Вас нежно: с Новым годом.
Ваша Симона
1952
237. Среда, утро, 9 января 1952 г.
Далекий и милый мой, затерянный в пурге. Вот уже целую вечность не мигает на моем пустом небосводе далекая моя провинциальная звезда. Вы снова, о, злосчастная нищета, попытались сэкономить 15 центов и на все это время оставили меня без толстенького, основательного красного письма. Стыдно Вам!
Здесь ни крошки снега, но туман может соперничать с лондонским: самолеты не летают, а машины въезжают друг в друга. Вчера хотела поупражняться в вождении с Бостом. Как только мы миновали пригороды и уже радовались, что выехали на природу, туман сгустился до такой степени, что мы вынуждены были вернуться назад, ибо продвигаться в потемках вслепую было совершенно невозможно, опасно и не доставляло никакого удовольствия. Вождение по-прежнему остается для меня большим делом, вовсе не таким легким, как мне это казалось вначале. По мнению моего учителя, я езжу правильно, но знания мои остаются преимущественно теоретическими; на настоящих дорогах, с настоящими грузовиками, которые нужно обгонять, с настоящими препятствиями в виде детей, велосипедистов, которые станут меня пугать так, что я кого-нибудь из них порешу, это будет совсем другое дело, и тут я боюсь. Машину свою вижу во сне чаще, чем даже Вас. Прошлой ночью я замечательно ездила по дороге и раздавила двух мотоциклистов; от второго, полностью стертого с лица земли, осталась только пуговица. Я – в потрясении, а мой учитель говорит: «Отлично! Всего два мотоциклиста! С первого урока, не так уж плохо!» Хорош сон? А в прошлое воскресенье я почти уже приступила к уничтожению ребенка, но Бост, с одной стороны, и мать ребенка, с другой, не дали. Одно происшествие несколько охладило мой автомобильный пыл: девушка 28 лет, дочь большой французской актрисы, не имея прав, решила однажды вечером воспользоваться машиной своего друга, которая стояла на набережной канала Сен-Мартен, где Вы стенали по поводу того, что там нет никакой ограды, чтобы дети не падали в воду. Маневрируя, она случайно дала задний ход. Вслед за тем, пытаясь затормозить, совершила вторую ошибку – нажала на газ; машина покатилась назад, упала в канал, а несчастная утонула. Поневоле содрогнешься, правда?
Представить себе не могу, как Вы разбираете мой почерк, боюсь, что просто бросаете мои письма в корзину, ибо я сама не в состоянии прочесть то, что нацарапала сегодня утром. Как жаль, что я не умею сочинять такие же прекрасные стихи, как у Вас! Надо купить пишущую машинку, красную ленту и научиться печатать. В самом деле, я в восторге от Вашего стихотворения о «мертвом кораблике, который так на Вас рассчитывал», так ведь по-настоящему рассчитывала-то на Вас белочка, правда?
Нет, Пуарье-Грак вовсе не так симпатичен, как это Вам представляется. Он продал 82 000 экземпляров своего романа, так что на судьбу жаловаться нечего. А Кено объяснил мне, что если бы он действительно хотел отказаться от премии, он должен был бы написать об этом личное письмо, вместо того чтобы делать публичные заявления, вынудившие жюри как раз присудить эту премию. Не думаю, что Вас хватило бы больше, чем на две страницы текста этого скучного писателя. На мой взгляд, он не представляет никакого интереса.
Я часто слушала пластинки Софи Такер. Она была одной из любимейших певиц моей юности; от ее дивного голоса слезы наворачивались на глаза, особенно, когда она пела «Тот, кого люблю» и «Когда-нибудь».
Странная история произошла на этой неделе в тюрьме Амьена, небольшого города в 80 километрах от Парижа. Двое осужденных на смерть, в кандалах на руках и ногах, ждали казни. Стража играла с ними в белот – обычная история во Франции, где фараоны и заключенные развлекаются вместе, дабы «ободрить» последних. Ладно, играют они в карты, как вдруг один из преступников достает из кармана оружие и наставляет на фараонов, невооруженных (они не имеют права носить оружие). Под угрозой пистолета стража отдает пленникам ключи, те снимают с себя кандалы, запирают стражников в свою камеру и бегут. И тот, который пошустрее, еще и пишет длинное письмо, где сожалеет, что ему приходится бежать с грязным убийцей, в то время как сам он ни в чем не виноват. Уехали они на велосипедах и, к сожалению, через два дня были схвачены. Так вот, беглецы утверждали, что оружие им передал один из стражников, их сообщник, поверив посулам шустрого, что тот обеспечит его и работой, и деньгами, если окажется на свободе. Всеобщее возмущение в стране, особенно по поводу совместной игры тюремщиков и заключенных в карты. Неизвестно, будет ли теперь приговор приведен в исполнение, если да, так это позор, правда?
Сегодня я постарела на год. Иногда так хорошо постареть. В самом деле. Два года назад самая мысль была мне противна, а сегодня она меня скорее успокаивает. К чему мне теперь оставаться молодой? Помните историю той старой глухонемой француженки (80 лет){300}, к которой Хорэс Уолпол{301} заходил раз в год, когда переплывал Ла-Манш? Может, и Вы рискнете переплыть океан, когда мне будет 80 лет. Стало быть, с каждым годом Вы становитесь все ближе ко мне, бессовестное Вы животное.
Крепкий Вам поцелуй от новорожденной Вашей белочки-сиротки. Спокойной ночи, солнечный мой зверь.
10 января
Только что мне звонила сестра моей машинистки, больной раком. Сегодня утром она умерла. До этого сестра просила зайти с ней проститься, предупредив, что выглядит несчастная ужасно, как будто ей 80 лет, что муки ее не поддаются описанию, и я почувствовала себя презренной особой, настолько не хотелось мне туда идти. Чуть позже сестра перезвонила, чтобы сказать: все кончено. Какая страшная смерть после такой печальной жизни, жизни, растраченной впустую. Смерть эта показалась мне тем более абсурдной, что положила конец абсурдной жизни. Небытие соединилось с небытием.
А Дарина Силоне разводится. Эллен Райт собирается стать литературным агентом, устраивать переводы французов в англосаксонских странах и настолько серьезно к этому относится, что сегодня разбудила меня в 8 часов утра, чтобы навести кое-какие справки. Она попытается опубликовать мое эссе о Саде в Вашей гнусной стране. Мне бы этого хотелось, потому что Вы сможете его прочесть. Первая половина напечатана здесь в прошлом месяце, вторая появится в этом. Читателям как будто нравится.
Что касается Боста, то с ним приключилась чертовская история! Некая женщина, писательница по имени Мэг, 36 лет, полукровка (смешались белая и желтая расы), не красавица, но и не урод, коммунистка, выгнанная в прошлом году из партии, как и ее муж, стала общаться с левыми не-коммунистами, они подружились с Кено, Мерло-Понти, Бостом и Ольгой. В рождественскую ночь Бост и Ольга, покинув мой притончик, отправились к ней и обнаружили полный дом сильно пьяных людей. Мэг кинулась на Боста, уложила его на диване и несколько часов не отрывалась от его губ, к полному неудовольствию ее мужа, красного от ярости, и Ольги. Бост же был вполне доволен. Два дня спустя, проклиная Боста, Ольга весь вечер проплакала у меня от ненависти и гнева. Думаю, что она никогда его не простит, хотя внешне они как будто помирились. Еще через несколько дней Бост снова идет на прием, уже без Ольги, и эта Мэг начинает все сначала. И снова ее муж был в ярости, на сей раз вместе с ее бывшим мужем, который уже успел жениться, но все равно ревнив, как тигр. Оба мужа часами пытаются убедить Мэг, что Бост и гроша ломаного не стоит, он даже в компартии не был, его даже оттуда не вышибали! А она себе помалкивает, вяжет да слушает, бесповоротно решив для себя, что ляжет с Бостом, хоть он даже и не был коммунистом. Через два дня она находит его в кафе и предельно деловым тоном говорит: «Так, сейчас идем в гостиницу и там трахаемся: у меня ровно час времени». Бост на час не соглашается, полагая, что на первый раз желательно иметь времени побольше. А она ему: «Делаю это, чтобы с тобой покончить. В любом случае, я никогда бы не провела с тобой больше часа. О том, чтобы влюбиться, не может быть и речи, а муж мне свободы не дает». Они так долго обсуждали проблему, что времени оставалось минут тридцать. Она продолжала настаивать на своем желании отделаться от наваждения, а Бост, вовсе не стремясь к тому, чтобы она от него избавилась, не соглашался подарить ей свое восхитительное тело на столь короткий срок. Она также заявила, что Босту необходимо поговорить с ее мужем, кстати, весьма симпатичным человеком и другом Боста. В итоге Бост – в растерянности. Конечно, он не отказался бы переспать да потолковать с хорошей женщиной, он опасается только, как бы Ольга не рехнулась, и боится мужа, хотя Мэг его и предупредила: «Убить тебя хочет мой бывший муж». Все с нетерпением ждут, что будет дальше.
Той же рождественской ночью Сципион попытался переспать с Вандой, Кено и его 18-летний сын пытались переспать все с той же экс-коммунисткой, а Жанин Кено трубит на всех перекрестках, что переспала с одним кинопродюсером, женатым на кошмарной уродине. «Ему нравятся уродки», – благодушно утверждает она.
И только одна я спала в своей девической постели, грезя о моей единственной любви, блестящей красавице-машине, и изредка устремляя взоры в самые сокровенные глубины моего сердца, чтобы поймать отражение иной любви. Бог мой! Писание меня доконало. Любовь моя в белой лодочке. Возьмите отсюда столько, сколько Вам нужно, гнусный Вы тип.
Ваша Симона
238. Четверг, конец января – начало февраля 1952 г
Мой дорогой, отвратительный скряга. Да, Вы заслуживаете длинного письма, и Вы его получите, несчастный, в награду за Ваше толстенное послание, фаршированное газетными вырезками. Больше всего мне понравилась статья из «Нью-Йоркер», которая описывает, как Вы поедали цыплячьи косточки. Как же Вы скверно получились на этой фотографии, голубчик, в этой синей рубашке!
Поздравьте меня, ибо в конце концов нас поженили – меня с моей великой любовью. Случилось это два дня назад, в 8 утра, холодным и темным утром. Не так-то просто все это было. Сначала приняли решение усложнить получение прав. Я ждала своей очереди на экзамен несколько недель; затем мне пришлось пропустить назначенный день из-за ужасного насморка и температуры. Во вторник я наконец-то получила свои права. А ведь вела машину хуже, чем когда бы то ни было: один раз у меня заглох мотор – это считается ужасным, – и я чуть не заехала на тротуар. Вообще этот экзамен – вещь несерьезная: разве можно понять за десять минут, что я умею, а чего не умею? Но, так или иначе, испытание я выдержала, после чего секретарь мне сообщил, что. один из его друзей мог бы устроить мне эти права без всякого экзамена! Столько переживаний впустую! Сразу же после экзамена мы с Бостом поехали на целый день кататься, хотя на дорогах лежал снег и езда была небезопасной. Остановились только пообедать, а потом снова в дорогу. Мне хотелось только одного – ехать и ехать. Я это делала, и у меня получалось. Мы объездили все северные районы страны, полностью разрушенные, их только начинают восстанавливать, и то, что они делают, страшно уродливо! Эти мертвые города, воскресающие в снегу, грязи и холоде, – одно из самых печальных зрелищ, когда-либо мною увиденных. В другие дни, особенно в воскресенье, я ездила и по прекрасным лесам, и через старинные маленькие города в окрестностях Парижа. Я обожаю эти еженедельные прогулки, для меня они – настоящие каникулы после недельного труда.
Да, Ваш потрясающий прием в Нью-Йорке чрезвычайно меня развлек. Если бы Бост с подобной же мужественной элегантностью обратился к женщине, пожелавшей его трахнуть в рождественскую ночь, его ситуация в настоящий момент не оказалась бы такой запутанной. Но он этого не сделал. И теперь в делах его все наперекосяк. Та женщина уже восемь лет живет со своим нынешним мужем, у них есть сын, им обоим за это время случалось не ночевать дома, впрочем, не слишком часто (она полагает, что у нее было, по крайней мере, 300 любовников). В настоящий момент она крепко вцепилась в Боста и упорно желает с ним спать, хотя, по его словам, делает это обычно в такой равнодушной спешке, что он даже не понимает, почему она так на этом настаивает. Всякий раз их встреча имеет место во второй половине дня, примерно раза четыре в неделю и продолжается час. На его вкус, все происходит слишком стремительно, а поскольку он не намерен затевать серьезную историю, его такое положение дел скорее устраивает. В то время как оно совершенно не устраивает ее мужа, красивого и довольно умного парня. Так как она в общении с мужем постоянно балансирует между правдой и ложью и испытывает явное удовольствие, видя, как он страдает, муж несчастлив до такой степени, что вначале решил лишить ее супружеских радостей в постели, однако сразу же вслед за тем принялся исполнять их с удвоенной силой, и стоило ему остановиться, как он впадал в хандру. Кончилось тем, что он написал Босту письмо с требованием прекратить эту историю. Она, со своей стороны, утверждает, что бросит его, что не может больше выносить этой ничтожной комедии, которая неизвестно к чему приведет. Бост трепещет, особенно при мысли, что Ольга что-то может об этом узнать. Я дам Вам знать, если муж убьет Боста, и вообще.
Да, «Los Olvidados»{302} я видела, хотя не могу понять, понравилось мне или нет. Конечно, есть потрясающие эпизоды, в особенности эпизод с безногим. И в целом фильм превосходен и необычен, и все же не так симпатичен, как, например, «Sciuscia»{303}. Уверена, что из-за Мексики, такой суровой, сухой, что ее трудно полюбить, хотя во многом и привлекательной. Очень бы хотелось снова увидеть Мехико, впечатляющий город.
Ольга на месяц уезжает в Германию, ее пригласила с собой малышка Кассуле, у которой там друзья. Она «хочет» поехать, но какой адский труд заставить ее сделать что бы то ни было, даже то, что она «хочет» сделать. Бост должен заниматься документами, билетами, я – ее туалетами, а Сартр должен снабдить ее деньгами. Она еще не уехала, но, надеюсь, что все же уедет. Где Сципион взял денег на замок? В кармане у Сартра, черт побери, где же еще?
Не успели мы порадоваться нескольким хорошим дням, как снова опустился туман, пошел снег, погода – отвратительная. Смерть бедной машинистки так меня потрясла, что несколько дней подряд мне казалось, что у меня тоже рак. Я даже пошла на консультацию к врачу, который меня успокоил, и теперь все нормально. Я, правда, в глубине души была уверена, что все в порядке, но пока ждала подтверждения, очень боялась.
Чем больше работаю, чем интенсивней, тем сильнее ощущение, что я никогда не вылезу из этой проклятой книги. Очень устала от столь тяжкого труда. После отъезда Ольги думаю совершить небольшое путешествие с Сартром и Бостом в Мон-Сен-Мишель или еще куда-нибудь.
У Брассёра сильнейшее обострение геморроя, ему официально запрещены все напитки, отчего он в ярости. Есть у него также еще один повод для ярости. Дело в том, что он считал «Дьявол и Господь Бог» ничего не значащим пустяком и полагал, что публика приходит на спектакль с единственной целью – посмотреть на него. Однако теперь, когда он уже не играет и вместо него ввели очень среднего актера, публика по-прежнему валит валом. Тогда он попросил сфотографировать его в постели, в надежде, что никто больше не придет, поняв, что Брассёра не будет. Фотографии появились во всех газетах, но тем не менее поток зрителей не иссякает, как и прежде… В бешенстве он пишет Сартру, который тут совершенно ни при чем, безумное письмо, немыслимым почерком в завитушках, где заявляет следующее: «Пусть Дьявол и Господь Бог разом трахнут Вас в задницу, чтобы Вы узнали, что такое обострение геморроя… Срать кровью из-за Вас, – да ни за что на свете», и дальше в том же роде на двух страницах. Очаровательный персонаж.
Ну вот, Вам есть что читать! Пришлите еще одно толстое красное письмо. Попытаюсь как-то придержать Вас в глубине моего сердца, но Вы все время перемещаетесь, куда Вам вздумается, и помешать невозможно. Тем лучше, мне нравится, когда Вы – всюду.
До свидания, милый.
Ваша Симона
239. Однажды… февраль 1952 г.
Милый мой. Лишний раз готова согласиться со всем, что Вы мне пишете, хотя, видит бог, очень редко случается Вам проявить столько вкуса и здравого смысла. Да, Т.С.Элиот – зануда, фальшивый мудрец и глубокий реакционер. Да, когда четыре года назад я видела в Нью-Йорке Дос Пассоса, глазами он еще как-то мог пользоваться, но не рассудком. В мировую войну он не верил, только в «локальную» – с Китаем, например. Казалось, что перспектива корейской войны его глубоко удовлетворяет. Да, печально, но Достоевский как человек больших симпатий не вызывает, что, однако, не помешало ему написать потрясающие произведения. У него исключительное понимание зла, ибо оно гнездилось и в нем самом.
Ваша блондинка Барбара похожа на героиню Фицджеральда. Она мне нравится. Почему бы Вам не рвануть с нею в Париж «туристическим рейсом»? Этим новым рейсом со сниженным тарифом в этом году воспользуются миллионы американцев. Она могла бы приземлиться прямо в маленьком баре на Сент-Женевьев и любезничать там со Сципионом, а Вы бы в это время занялись Лизой, Ольгой и малышкой Кассуле. Означенная малышка Кассуле где-то откопала себе для личного употребления красивого немца и все же пригласила с собой в Германию Ольгу. Обе шлют оттуда безумные письма и свои карнавальные фотографии в шикарных бумажных шляпах. Обе как будто без ума от красавчика немца (к счастью, антифашиста), мальчик же выбрал Кассуле, и она ликует. Ольга не слишком по этому поводу печалится, поскольку Бост решил закончить свою историю с прожорливой и вечно пьяной писательницей. Эта писательница едет в Италию вместе с «больным» мужем, а над болезнью этой открыто потешается все семейство Галлимаров, взбешенное необходимостью предоставить ему месяц отпуска.
Вы говорите о моем безмерном увлечении (автомобилем), но Вы ошибаетесь, ибо речь идет о настоящей любви, глубокой любви, и она с каждым днем углубляется. Мы видимся только раз в неделю. Возможно, поэтому друг другу не надоедаем. И так будет продолжаться и впредь. Две недели назад на побережье между Гавром и Дюнкерком я проезжала мимо разрушенных со времен войны городов и вдоль бескрайнего и впечатляющего дюнкеркского пляжа, где полегло столько английских и французских солдат, в то время как вы, трусливые и ленивые американцы, благополучно сидели себе дома. Вместе с Бостом мы два дня шли по следам разных войсковых расположений этой странной войны и целый час кружили по скверным заснеженным окольным дорогам в поисках его «индивидуального окопа», где именно он и был ранен: но так и не нашли. Однако в одной опустевшей, разрушенной деревне обнаружили памятник отважному полку, защищавшему этот кусочек родины, и это оказался его полк, что преисполнило Боста гордостью. Я теперь езжу быстро, и мне все больше нравится это занятие. В небольших провинциальных ресторанах приветливы, замечательно кормят и подают чудесное старое вино; прекрасный отдых в конце трудовой недели.
