Текст книги "Трансатлантический роман. Письма к Нельсону Олгрену. 1947-1964"
Автор книги: Симона де Бовуар
сообщить о нарушении
Текущая страница: 39 (всего у книги 49 страниц)
Сартр упорно трудится над Вашей книжкой{304}. Трудность состоит в том, чтобы найти французский эквивалент Вашим словам – не слишком грубый, не слишком книжный, – так как французское арго по большей части резковато, а в разговорном языке маловато непринужденности. Бост помогает, я тоже, это страшно увлекательно, увлекательней, чем кроссворды разгадывать.
Один знакомый репортер вернулся из Соединенных Штатов, где живет его жена и где несколько лет назад он сам очень любил жить. Вернулся в ужасе от людей, которые, по его словам, даже в узком кругу не позволяют себе ни малейшего намека на политику, будучи уверены, что среди них непременно есть осведомитель ФБР. В этом месяце мы печатаем в «Т.М.» «Крушение» Фицджеральда, разумеется, в переводе, и «Мяту» Лоуренса. Как жаль, что мы имеем право использовать лишь восемь маленьких глав из этой удивительной книги. Какой потрясающий человек! Не думаю, что в Америке можно найти эту книгу, иначе непременно бы наказала Вам ее прочесть.
Сегодня первый день весны, очень радостный после столь длинной, холодной, пасмурной и мрачной зимы. Небо голубое, тепло, и что-то веселое и легкое повсюду; кажется, будто вся жизнь переменилась.
Ладно, мне не удаются такие красивые письма, как у Вас; во-первых, печатать не умею, во-вторых, чернила у меня не красные, и я не могу вполне подчинить себе язык, на котором пытаюсь писать. Кроме того, ничего нигде не происходит. Пусть Вам не надоедает посылать мне прекрасные толстые письма. Я так их люблю. Веселитесь хорошенько в «Тип Топ Тап» и в других местах, а когда повезете меня снова на озеро, не оставляйте в дюнах одну. До свидания, ненаглядное создание.
Ваша Симона.
В эти дни в суде слушается необыкновенное дело: женщина из провинции обвиняется в том, что отравила одиннадцать человек, чтобы присвоить себе состояние семьи{305}. В процессе анализов на наличие мышьяка следствие так перемешало глаза старой тетушки с желудком дедушки и костями мужа, что никто уже не в состоянии теперь определить, какой орган кому принадлежал и у кого именно в организме был мышьяк, если таковой вообще имел место! Подозреваемая, вне всякого сомнения, будет отпущена, хотя вполне вероятно, что она действительно отравительница, потому что с такими экспертами-экспериментаторами против нее не оказалось ни одной улики.
240. 4 марта 1952 г.
Дорогая моя фиалковая тыквочка{306}. Было очень приятно обнаружить Ваше письмо по возвращении домой. Собираюсь сегодня объясниться с Вами по поводу того, почему в последнее время я так мало Вам писала: в моей жизни был очень плохой период. О, причиной тому оказался вовсе не мой глупенький приятель из «Тип Топ Тап», и не новая моя моторизованная и сияющая новизной любовь, нет, причина во мне самой, бедненькой… Теперь, когда все миновало, я могу Вам открыться. И вы, конечно, сможете сделать из этого заключение, что моей мудрости недостает твердости.
Я держала Вас в курсе событий, происходивших с моей бедной машинисткой, которая в течение двадцати месяцев умирала мучительной смертью от рака груди. Всякий раз, когда женщина видит, как на ее глазах ее приятельница умирает от рака груди, она переносит подобную вероятность на себя, и я не была исключением. Мне стало казаться, что у меня что-то болит в правой груди, и я даже намекала в прошлом году, что у меня рак, в шутку, разумеется, не веря в это по-настоящему. Но дело в том, что, вернувшись из Чикаго в этом году, я действительно почувствовала боль и нащупала в груди вполне осязаемую опухоль, сомнений не было. В итоге Сартр, видя, что я и в самом деле сама не своя, нашел специалиста, которому я показалась, вся в поту от ужаса, должна Вам сказать, ибо рак – дело нешуточное. Он меня осмотрел, прощупал и заключил: «Что-то там есть», затем спокойно объяснил, что, по всей вероятности, ни о чем серьезном речи не идет, но, если опухоль будет увеличиваться, надо ее удалить и с помощью микроскопа установить, рак это или нет. То, что эта «штуковина» болезненна, – хороший признак, так как раковая опухоль не болит; положительный фактор также и мое хорошее здоровье. Дело было в январе, с тех пор прошло шесть вполне спокойных недель, но он советовал мне снова прийти к нему по истечении этого срока, а я, замечая, что в последнее время «штуковина» явно растет, просто сходила с ума. Ровно десять дней назад состоялся мой следующий визит к специалисту, который констатировал: «Она выросла, надо удалять. Скорее всего, это пустяк, небольшая неприятность, которая случается со многими женщинами Вашего возраста, и через четыре дня Вы будете в полном порядке. Но небольшая вероятность, что опухоль злокачественная, все же имеется. В этом случае мы удаляем грудь целиком, две недели Вы полежите, и все будет в порядке, если принять меры предосторожности во избежание рецидивов». Ладно, я знаю, что сейчас обнаруженный на ранней стадии рак лечится, но, боже мой, какое уныние вызывает самая мысль о том, что он у тебя есть. Стало быть, в четверг утром сделали все анализы, все идет по плану, меня готовят к операции. Именно тогда я два дня ездила с Бостом, пытаясь не думать о предстоящем, потом черное воскресенье в Париже с Сартром, когда он старался приготовить меня к худшему, и вечером я отправилась в одну очень хорошую клинику, где мне отвели весьма симпатичную комнату. К этому моменту я смирилась со всем и хотела лишь одного – знать. Не без помощи сильнодействующих лекарств я уснула, и утром – общий наркоз. Я была спокойна. Но представьте себе дилемму: хирург разрезает грудь, берет биопсию (крохотный кусочек ткани), рядом с ним биолог, который тотчас же исследует клетки под микроскопом, и, если клетки – не раковые, все нормально, хирург зашивает надрез, и это пустяк. Если же обнаруживаются раковые клетки, грудь отнимают целиком. То есть, когда ты засыпаешь, то не знаешь, кем же проснешься: здоровой женщиной или раковой больной, и в этом кроется кошмарная сторона дела. Сейчас наркоз действует замечательно, простой укол пентотала внутривенно. Меня предупредили, что я почувствую легкий привкус чеснока во рту и тут же потеряю сознание. Предполагаю, что потом они вводили еще какие-то препараты, но наверняка не знаю. Едва открыв глаза, я услыхала голос: «У Вас все замечательно, нет никакого рака». Голос ангела.
Потом все было просто: три дня в клинике, за чтением. Сартр и Бост приходили со мной поболтать. Эта операция была первой в моей жизни. Вернувшись вчера из своей поездки по Германии, Ольга вместе с Бостом перевезли меня домой (в моей машине). В ресторане я позволила себе два виски, потом нашла Ваше письмо, и сегодня утром снова началась нормальная жизнь. Я так счастлива снова почувствовать себя совершенно здоровой, перестать жить в страхе, сохранить при себе все, что я имею в качестве груди, пусть это и не бог весть что, но оно – мое.
В каком-то смысле этот эпизод поставил окончательную точку в моей истории с Вами. Он означал, что даже если Вы сами не положите ей конец, она закончится естественным путем, в силу моего возраста. Эта мысль меня укрепила: моя любовная жизнь подошла к концу тогда, когда ей настало время прийти к концу. Так как мне претит самая мысль о пожилых женщинах с дряблым телом, которые цепляются за любовь. Я довольна, что окончание моей любовной жизни совпало с ее апогеем. Довольна, что Вы остаетесь добрым другом, присылающим такие милые письма. Жаль только одного: что Вы живете так далеко, ибо даже дружба время от времени требует присутствия. Надеюсь, что Вы будете еще долго продолжать мне писать и что я еще когда-нибудь Вас увижу.
Известно Вам, что прекрасный самолет, которым мы летели из Ниццы в Париж, разбился непонятно почему и тридцать три человека сгорели заживо? Девять из них – молодые актрисы, возвращавшиеся с Карнавала.
После совместных странствий с Кассуле Ольга утверждает, что Вы были правы: эта девушка не знает ничего ни о чем. Молодой прусак вначале заинтересовался Ольгой, которая привела его в восхищение своим исполнением роли Электры. Однако Ольга заметила, что Кассуле всерьез делает на него ставку, и оставила его ей. Кассуле соблазнила его тем, что, как она утверждала, знает в Париже всех, Сартра в том числе, то есть поможет ему устроиться. Соблазненный, он предложил ей руку и сердце. Но она отказалась, она даже с ним не трахалась! И тут как раз она безумно влюбляется в другого немца, правнука короля Людвига II Баварского, некоего принца Константина. Он сначала заинтересовался было Кассуле, но она ударилась в такую экзальтацию, что он испугался и ретировался. С ним ей тоже переспать не удалось! Короче, в Милане (там они нанесли визит моей сестре) Кассуле настигла нервная депрессия, она вопила, рыдала, Ольге по мере сил пришлось ее утешать при помощи горячительных напитков и добрых слов. Чувствуя свое превосходство над Кассуле, Ольга теперь вполне довольна собой. Обе утверждают, что в Мюнхене и окрестностях прежний нацизм жив и набирает силу под именем неонацизма при активной поддержке американских оккупационных властей, расточающих нацистам улыбки: они ведь сражались с русскими, и в этом их правота. Но при этом всем немцам запрещено посещение орлиного гнезда Гитлера в Берхтесгадене, они могут появляться там лишь в сопровождении французов, англичан или американцев. В противном же случае опасаются постоянного паломничества немцев в это место. Ольга и Кассуле присутствовали на необычном приеме с танцами: одни женщины. Крестьянки и горожанки собрались в танцевальном зале, дело было во второй половине дня, играл оркестр, где музыканты-мужчины были переодеты в женские костюмы, а женщины ели, пили и танцевали шерочка с машерочкой. Вечером мужьям и братьям было позволено присоединиться к ним, и началась славная семейная оргия. Ольга была абсолютно счастлива хоть раз выбраться из Франции, бедняжка.
На следующей неделе уезжаю в Сен-Тропез, как и в прошлом году. Какое удовольствие хоть немного погреться на солнышке! Однако пишите мне, как всегда, в Париж, так как долго я там не останусь. Скоро Вы тоже постареете на год, так что, с днем рождения, дорогой мой! Лучше уж постарайтесь стать фиалковой хризантемой, чем квадратной тыквой… В любом случае я сохраню Вас в сердце своем.
Ваша Симона
241. Сен-Тропез, 2 апреля 1952 г.
Милый. Надеюсь, что до Вас дошел мой подарочек ко дню рождения. Самые элегантные мужчины Парижа носят сейчас такие шарфы, покупая их в самых шикарных модных лавках, и я решила, что и Вам такой нужен. Он Вам понравился? Если не будете носить сами, отдайте Барбаре, только пусть она хорошо себя ведет. По Вашему виду можно угадать, что жизнь у Вас нелегкая, бедненький Вы мой! Почему бы не подарить Вашу шлюшку Нилу, нужны ведь перемены? А если действительно необходимо кого-то убить, так пусть, например, тот супруг из Огайо убьет Кристи. Я не понимаю причин, по которым Вы могли бы так упиваться собственным поведением по отношению к этой несчастной девчонке. Она вполне была бы довольна, припудрив кое-какие места белой пудрой, что никому не принесло бы вреда. Вы же зачем-то разбудили в ней сексуального демона. Вот уж действительно грешно. Со мною, голубчик, Вы не грешили никогда, не считая одного-двух случаев, когда Вы меня чуть не уморили с голоду, и того злосчастного факта, что ни разу не отвели меня в «Тип Топ Тап». Нет, в моем сердце Вы не запятнаны ничем, и даже смерть моя в разбившемся самолете не смогла бы Вас никак очернить. Я очень рада, что Эллен Райт продала мое эссе о Саде в нью-йоркское издательство «Grave Press» (130 долларов), Вы его прочтете и увидите, какова она, настоящая чернота в мужчине.
Что до меня, то я отлично доехала из Парижа до Сен-Тропеза. Мыс Сартром и Бостом решили выехать очень рано, в 8.30. До 9.30 я терпеливо ждала, а потом позвонил Сартр: Бост еще не проснулся, а Сартр немедленно должен был бежать к дантисту, потому что разболелся зуб! Короче, выехали мы только в 11 часов. Дождь лил как из ведра, багаж наш на крыше промок насквозь, пришлось покупать брезент, долго мучились, чтобы его приладить, и в результате мы выехали из Парижа только в полдень. Зато ехали быстро, пировали в свое удовольствие в дорожных забегаловках, осматривали города и любовались пейзажем, предпочитая основной магистрали сельские дороги, кружа по ним как вздумается. На второй день мы видели потрясающую штуку – «Идеальный дворец», фотографии которого посылаю вместе с фотографией его создателя – почтальона{307}. В 40 лет он решил «осуществить свою мечту» и тридцать один год, не прекращая заниматься основным своим делом, собирал по всей округе камни, гальку, ракушки, перевозил их на тачке (Вы видите ее на снимке) и в одиночку, камешек к камешку, галечку к галечке, построил эту необычайную штуку: наполовину – арабская мечеть, наполовину – ангкорский храм{308}. Рассмотрите через увеличительное стекло трех гигантов слева, они стоят того.
Уже десять дней я в Сен-Тропезе, в той же комнате, что и в прошлом году. Бост был недолго, мы много ездили с ним в машине по всему этому чудесному краю. Работы много, напитков мало. Почему бы Вам не жениться на миленькой американочке, очень чистенькой, которая сделала бы из Вас настоящего американца? До свидания, дорогой, Вам не следовало так переживать из-за меня, но приятно, что это было. Нежно целую.
Ваша Симона
242. Париж, 4 мая 1952 г.
Милый мой, бедный, старый, уродливый и брошенный. Жалко, что Вы не получили Вашего шарфа, это шарф особенный; попытаюсь раздобыть такой же. Я не очень огорчилась, что Вы были отвергнуты фицджеральдовской девицей, так как знала, что Вы сами для этого постарались. Зато расстроилась из-за бедной маленькой шлюшки, которую сдали в дом терпимости, за то что в ее бедном девичьем сердечке оказалось слишком много нежной любви к Вашей особе. Какая же Вы, в сущности, свинская свинья!
Во Франции в настоящий момент происходят события, весьма напоминающие мир Натанаэла Уэста{309}. Дошли ли до Вас отголоски этих событий? Семь лет назад молодая красивая девушка прогуливалась с обожаемой своей мамочкой в их миленьком садике, как вдруг услыхала страшный грохот: вой и взрыв. Она бросилась туда и увидела американский грузовик, объятый пламенем, внутри горел американский капрал; и она сделала то, чему научила ее любимая мамочка и что должна была сделать в этом случае хорошо воспитанная девушка, а именно – извлекла беднягу из кабины. По счастливой случайности, он совершенно не пострадал. Зато она получила страшные ожоги – и от огня, и от какой-то кислоты, одну руку она потеряла, другая осталась парализованной. Через год молодой капрал прислал ей свою благодарность и исчез совсем. А ей отняли ногу, она сделалась безобразной, зловещей и страшно бедной, потому что все деньги ушли на лечение. Сегодня дошло и до легких, она умирает. Эту историю рассказали Трумэну, и он счел ее замечательной. А как Вам? У нас есть еще одна героиня. В Ментоне, очаровательном городке на Лазурном берегу, потоки дождя заставили речушку выйти из берегов, обрушили гору, под обломками своих домов погибло множество людей. Молодая девушка, видя, как тонут двое детей, бросилась им на помощь и вытащила из воды; но бурный поток ее настиг, как и многих других; один отважный жандарм пытался ее спасти, но тщетно. Ее затащило в длинный туннель, выходящий в открытое море, и только в море американский корабль ее выловил. Увы! В ее легкие попало столько грязи и песку, что она от этого скончалась. Вы должны, стало быть, понять (если желаете себе долгой и счастливой жизни), что никогда не следует никого спасть ни от огня, ни от воды. Я же прекрасно это понимаю.
Да, я обожаю «Африканскую королеву»{310}, возможно потому, что в ней говорится о любви людей среднего возраста. Их первый поцелуй волнует бесконечно, поцелуй, скорее сексуальный, чем сентиментальный, но в котором, и мы это чувствуем, сексуальность порождена чувством. К.Хепберн невероятна, и хотя он тоже замечателен, она заслуживает Оскара в большей степени, чем он. Видела также хорошего старого Хичкока – «Леди исчезает» и отличный французский фильм «Золотая каска»{311}. А кроме того, очень странную японскую картину «Расемон»{312}, которая Вам бы понравилась. Так много фильмов я посмотрела потому, что Бост с Ольгой на две недели уехали путешествовать в моей машине, вечера у меня оказались свободными, и я их использовала. В Париже тепло и романтично. Мне почти жалко отсюда уезжать.
Теперь расскажу Вам немного о своих странствиях. Я очень хорошо провела время в Сен-Тропезе, как всегда много работала, взбиралась в горы с моей новой любовью, кстати, уже не так, как прежде, сияющей новизной, пропылившейся, помятой, потому что я не очень владею задним ходом, и бабах – наезжаю на какую-то стену или на дерево… слегка. Тем не менее мы вместе наслаждались счастливой жизнью в этом дивном краю цветущего миндаля. В Париж возвращалась часть дороги – одна, часть – с Бостом, который догнал меня на поезде. Я была этому очень рада, так как накануне Пасхи на дорогах уйма людей, страховые компании подсчитали, что погибло 60 водителей, и мне не хотелось быть среди них. На самом деле, к всеобщему разочарованию, погибло лишь 58. Три недели пробуду в Париже, а затем снова уеду, сначала с одним Бостом, потом с Бостом и Ольгой, потом с Сартром – по Франции и Италии. Надеюсь, что буду немного работать, но главным образом наслаждаться вождением, ездить повсюду и видеть мир.
Эллен Райт действительно добилась для меня гонорара за «Сада». Случилось так, что мы говорили о Вас, как неизменно происходит в наших разговорах с ней, потому что ей хочется говорить о Вас. Шутки в сторону, мне кажется, что она питает к Вам романтическую привязанность, у нее появляется некая мечтательная и ностальгическая интонация, когда она принимается рассуждать, какой Вы большой писатель и отличный малый. Она удивлена, что Вы здесь не появляетесь, и пеняет Вам за это. А Дик где-то в маленьком домике на окраине Лондона усердно трудится, со своей рукописью не расстается ни на минуту и даже когда спускается позвонить по телефону, берет ее с собой; если ему случается обедать в Лондоне, она всегда у него под мышкой, в туалет он тоже носит ее с собой. Эллен это кажется безумно смешным, мне тоже. Чем старше я становлюсь, тем очевидней для меня простая истина: единственное здравомыслящее существо на земле, это я.
Чего стоит последняя книжка Мэри Маккарти «Сады Академии»? Говорят, что это хорошо, но я сомневаюсь. А Ральф Эллисон?{313} Правда ли, что он написал лучшую книгу из когда-либо написанных чернокожими? Сартр продолжает переводить Ваш «Чикаго». О «Золотой руке» никаких известий, Вы должны заставить Вашего агента вмешаться снова. Что со сценарием для кино? Есть результаты? И каковы?
Вчера показывали материал к «Почтительной потаскушке», больше половины картины уже сняли. Фильм, в конечном итоге, будет средним, очень американским, что странно. Актриса изумительная. Не думаю, что Вам удастся его посмотреть в Соединенных Штатах, а жаль, очень хотелось бы услышать Ваше мнение. Роль сенатора предлагали Орсону Уэллсу, но он соглашался только при условии, если добавят сцену речи губернатора штата (Джорджии или Южной Каролины), в которой тот объясняет, как уважают и любят негров в Америке, и если по недосмотру одного какого-нибудь и линчуют, то всю толпу сажают в тюрьму и строго наказывают. Кроме того, он потребовал речи в начале фильма, предупредив, что сюжет «Потаскушки» не соответствует действительности ни в одной из существующих стран! Итак, с Орсоном Уэллсом не получилось. Какой тщеславный кретин и к тому же подонок!
Ну что, в Вашем маленьком доме снова воцарился покой? Там, должно быть, приятно сейчас, когда весна уже близко и птички снова собираются натравке, чтобы провести собрание. Передайте им большой привет от меня, а себе оставьте любовь
Вашей Симоны
243. Париж, 2 июля 1952 г.
Мой дорогой. Слишком жарко, чтобы писать, жарко невыносимо, потная рука едва удерживает авторучку, а в голове туман. Это мне наказание, за то что не писала в мягкие, погожие дни, теперь мне остается лишь наверстать упущенное. Вот и пишу. Во-первых, потому что хочу снова получить от Вас письмо, во-вторых, потому что сегодня утром получила очень красивую открытку из Японии{314}, где Вы как будто замечательно проводите время, в-третьих, потому что Вы прислали массу чрезвычайно интересных «писем из тюрьмы»{315}. А главное, потому что такой шикарный тип имеет право время от времени получить письмо из Парижа. Вот только как дописать его до конца в моем полуобморочном состоянии?
Но знайте, что моя леность в писании писем не носит личностного характера. Провела весьма приятные дни в Италии, посетила в Милане мою сестрицу и три недели назад вернулась домой. Моему автомобилю устроили большую стирку, проверку, отделку, так как он начал ослабевать, а шины и вовсе испустили дух, одна так просто взяла и взорвалась. Теперь, без моей машины, которую одну и люблю, жизнь лишена какой бы то ни было любви. Я снова принялась за работу над этой своей нескончаемой книжкой. Потребуется, по крайней мере, год, чтобы ее закончить, это настоящий монстр.
Я мало кого видела. Дарина Силоне отправилась, бедняжка, сначала в Вильямсбург, а потом в Нью-Йорк, в Колумбийский университет; если у нее появится малейшая возможность заехать в Чикаго, она, конечно, забежит Вас обнять. Американское консульство в Париже нагнало на нее такого страху, так живо напомнило ей фашистскую Италию, что мне пришлось долго ей объяснять, что не все жители США состоят агентами в ФБР или служат в Государственном департаменте. Не уверена, впрочем, что она мне поверила. Эллен Райт не считает, что Дику его последний роман{316} удался: слишком быстро (за три месяца) написан, чересчур заумный и претенциозный. Сама она с рвением продолжает выполнять свои функции литературного агента. Малый вариант моего эссе о Саде опубликует «Гроув-пресс»; когда неизвестно, хотя деньги я уже получила. Начала читать «Невидимку» Эллисона, не нравится, уверена, что и Вам не понравится тоже. Чтобы доставить Вам удовольствие, я от имени «Т.М.» отослала назад Полу Боулзу его повесть, очень скверную, надо сказать.
Здесь после моего возвращения произошли, как вы, наверное, слышали, довольно важные события. Предполагаю, что в «Чикаго трибьюн» очень довольны, что Дюкло{317} арестован, а рабочие не устроили из-за этого стачки. Конечно, это не значит, что рабочие стали в меньшей степени коммунистами, чем были раньше, но им осточертели бессмысленные стачки, и они любят Дюкло гораздо меньше, чем Тореза. КП не очень-то ловко сумела повести это дело. Правые ликуют, они омерзительны, как никогда, до такой степени, что мы в «Тан модерн» еще больше сблизились с коммунистами, разумеется, не потому что их любим, а потому что необходимо объединиться с ними против правых.
Захватывающая история Вашей «почтительной» малышки остается животрепещущей: чем дело кончится? Я считаю, что отважный мужчина с благородным сердцем должен был бы жениться на героине, и у них бы народилась куча маленьких шлюшек и сутенерчиков, у героя на старости лет завелись бы денежки и укрепилась репутация, он жил бы в окружении очаровательных проститутских шлюшек и сутенерских котиков, и все бы они называли его папой. Скажите ей, если она интересуется тонкостями в прическах, что я сейчас свою изменила и ношу пучок не высоко, а низко, все считают, что так гораздо лучше, я же особой разницы не вижу.
Да, я действительно высоко оценила письма Вашего друга, сидящего во флоридской тюрьме, это интересный человек. Бост и Ольга его переводят. Как быть с деньгами? Ему они, конечно, нужны, но в долларах это такая малость. Может быть, отдать все Ольге и Босту? Или переслать половину Вашему другу? Сообщите. В любом случае переведут его превосходно. Он умеет писать, хорошо знает литературу, хотя и переоценивает некоторых авторов; а что, к примеру, думает он о Вас? Есть ли у Вас его фотография?
На самом деле, читая его письма, отчего-то начинаешь ощущать Вас, и поразительно явственно, в большей степени, чем ощущаешь, читая Ваши собственные письма. У меня такое чувство, словно я читаю их на острове Паттерсон, и через минуту мы с Вами будем обсуждать прочитанное, потягивая виски, даже сердце защемило. Я уже почти забыла, как это бывает, хотя Вас не забываю ни на минуту. Теперь, с недавних пор, я уже вспоминаю о Вас, то есть, Вы начинаете принадлежать области моих воспоминаний, а не нынешней жизни. Может быть, поэтому мне меньше хочется писать: разве напишешь воспоминания? Тем не менее буду писать прилежно, потому что мне очень нужны Ваши письма.
Расскажите мне о Вашей речи в Миссури, там Вас снова хотели линчевать, как когда-то в Чикаго? Говорят, что в Чикаго стоит очень жаркая погода. Вы купаетесь или спите в холодильнике?
Свою любовь к Вам я как будто тоже поместила в морозилку, ей оттуда не выбраться, зато она не испортится и не погибнет. А я буду жить с этой тщетной, бесполезной и безобидной замороженной любовью.
До свидания, старая моя, мороженая любовь. Смотрите, не умрите ни от жары, ни от чего другого.
Ваша Симона
244. Италия, 3 августа 1952 г.
Мой дорогой. Спасибо за Вашу лекцию в Миссури, публика, наверное, смогла оценить ее лишь вполовину, исходя из нынешнего положения вещей в Соединенных Штатах, но это хорошо, смело и по сути, и по способу изложения. Я бы с удовольствием опубликовала ее в «Т.М.», но трудность, как всегда, состоит в том, что никто не в состоянии Вас перевести. Просила Сципиона, других, но ответ один: «О! Олгрен? Невозможно!» Спасибо также за все, что Вы написали мне о Блейке. Он прислал мне любезное письмо, я отвечу ему через Вас в ближайшие дни; думаю устроить все так, чтобы удалось послать ему 40–50 долларов, это будет нелегко, но я хочу, чтобы он их получил, потому что они ему нужны и потому что он их заработал. Ольга тщательно хранит оригиналы, и я верну Вам их, когда снова буду в Париже, предпочитаю сделать это лично, чем кому-то поручать, так будет надежнее{318}.
Итак, покончено со шлюшкой, покончено с японочкой, покончено с Барбарой! Придется Вам, видно, полностью обновить запас женщин.
Пишу Вам из небольшого итальянского городка, ибо вот уже несколько дней назад я уехала из Парижа в некотором испуге, что мне придется пуститься одной в настоящее большое путешествие на машине. Сартр до Милана поехал поездом, там мы встретились. Выехав в среду, довольно поздно, я оставалась за рулем до самой ночи, потом весь следующий день и в пятницу утром. К счастью, в Швейцарии подобрала двух англичанок, думаю, лесбиянок, которые путешествовали автостопом из Лондона в Югославию; я их довезла до Милана. По дороге чуть всех не погубила на скользкой дороге, идущей вдоль озера. Не успела я сказать: «Надо притормозить, опасная дорога», как двумя минутами позже машина совершенно перестает слушаться и натыкается на тумбу, которую сносит, а потом въезжает в стену. К счастью, тумба нас притормозила, и повреждения оказались не столь значительными. Первое мое дорожное происшествие и, безо всяких сожалений, я им горда. Но все же, когда мы с Сартром встретились в Милане, я была в легком шоке. Мы думали за два месяца проехать всю Италию с севера на юг, потом Сицилию, заезжая в небольшие города и любуясь пейзажем, потом где-нибудь остановиться, чтобы поработать над Вашей книгой, которая будет окончена месяцев через шесть. Она уже принимает ощутимую форму, и, знаете ли, дело идет к концу. Вот когда Вы ее прочтете! Надо только перевести.
Так вот, Нельсон, со мной случилась совершенно невероятная вещь: есть один человек, который хочет любить меня настоящей любовью. Это приводит меня в состояние и счастья, и печали. Счастья, потому что тяжко жить без любви, печали, потому что я не хочу никакой другой любви, кроме Вашей. Человек этот – молодой еврей, 27 лет, с черными волосами и голубыми глазами. Я с ним познакомилась на собраниях в «Т.М.», он мне понравился; я знала, что глупейшим образом он считает меня «красивой»; в самом начале года мне сообщил об этом секретарь, и, будучи уверенной, что все они шутят, я все же заметила, что мальчик смотрит на меня как-то особенно. Ни разу мы не обменялись с ним ни единым словом не по работе. Однако неделю назад Бост и секретарь полетели в Бразилию с поручением собрать там за вознаграждение сведения для туристического путеводителя. Оба совершенно обезумели от счастья при мысли о подобном путешествии. Отсюда прощальная вечеринка у Ольги с большим количеством виски, и я попросила, чтобы на нее пригласили и молодого человека. Он немного захмелел. Мы очень мило с ним поговорили, но не больше, чем, например, со Сципионом. Весь вечер он смотрел на меня, а наутро позвонил: «Хотел бы пригласить Вас в кино». То есть: «Хотел бы с Вами переспать». Я отвечала, что уезжаю, что времени совсем нет, но он так огорчился, что я предложила пойти вместе выпить. Странно, но, вернувшись к себе в комнату после его звонка, я вдруг разрыдалась, да так, как со мной ни разу не бывало с момента нашего с Вами расставания. Кто-то захотел меня полюбить, но не Вы. Принять значило еще раз проститься с Вами, проститься вторично, но вместе с тем перспектива быть любимой, пусть и не Вами, казалась восхитительной. Ладно, в первый раз несколько часов мы проговорили, во второй – тоже, затем он провел у меня ночь и вернулся в день моего отъезда в Италию. Я влюблена в него, в октябре нам предстоит совместная история, меня все это изумляет, ибо, честно говоря, я уже было совсем смирилась с жизнью старой женщины, жизнью без любви. Для него же я еще молода, и он любит меня. Удивительно также и то, что я пишу Вам подобное письмо. Пишу его другу, так как дружба предполагает приятие всего, что связано с другом, однако никогда Вы не были и не будете для меня исключительно другом: я слишком сильно Вас любила. Никогда никто не будет для меня тем, кем были Вы, но никто также и не может вернуть прошлое назад, а поскольку, вопреки всему, мы продолжаем жить, то невозможно при этом оставаться все на том же месте. В прошлом не меняется ничего, ноя больше не могу цепляться лишь за прошлое.
До свидания, милый. Отныне не могу продолжать считать себя «Вашей», так мне кажется, хотя в сердце моем все та же нежность. Пишите до востребования в Бари, Италия.
Целую Вас с любовью.
