Текст книги "Трансатлантический роман. Письма к Нельсону Олгрену. 1947-1964"
Автор книги: Симона де Бовуар
сообщить о нарушении
Текущая страница: 46 (всего у книги 49 страниц)
Наверное, Вам уже известно о смерти Ричарда Райта. Какая неожиданность! Его старшая дочь (ей 18 лет) просто убита, Эллен восприняла все довольно спокойно. Разумеется, она в печали, но, в общем, чувствует, что теперь сможет стать счастливей, жить в Париже собственной жизнью, для себя. Мы довольно долго беседовали о Вас, что привело меня в легкое замешательство, так как она, по всей видимости, ничего не знает о наших нынешних отношениях и в результате очень спокойно и задушевно рассказывала о Вашей встрече в Лондоне. Почему же Вы мне ни слова об этом не сказали? Как раз это и плохо в Ваших знаменитых остроумных письмах: они почти ничего не рассказывают.
Вы полагаете, что мы будем вынуждены оставить алжирцев в покое. Однако мы нашли лучшее решение распутать этот клубок: просто их всех уничтожить. И в прошлое воскресенье уже приступили к осуществлению задачи, причем дело следует непременно довести до конца, потому что оставшиеся в живых навряд ли сохранят любовь к нам в своем сердце. Что еще можно поделать с этими мерзавцами, если они не испытывают любви к прекрасному французскому народу? Только уничтожить.
Передала ли я Вам благодарность Сартра за книгу о Кубе? Очень хорошая книга.
Счастливого Рождества, дорогой мой, оставьте для меня тепленькое местечко в Вашем сердце, поскольку в моем сердце Вы устроены очень уютно, редкость по нынешним холодным временам.
Ваша Симона
1961
287. Январь 1961 г.
Дорогой мой безумный король без всякого государства. Как прошло Рождество и Новый год? Не слишком печально и холодно? А мне было приятно собрать на ужин всех ссорящихся между собой друзей, здесь они не ругались, потому что я их побаловала виски и водкой, кубинским ромом и красным вином, а также всяческой закуской в изобилии. Слегка подвыпивший Сартр всех занимал. Женевьева держала за руку дантиста, а Моника – за ногу Гойтисоло. Очень много говорили о Вас, но повторять Вам не стану, так будет лучше.
Книга Ваша «от Нельсона Олгрена» была прислана Сартру не Бреннаном, а кем – не помню. О Райте Миллсе{385} много слышала от наших кубинских друзей, которые превозносят его до небес. Надеюсь с ним познакомиться. Благодарю за «Контакт», очень интересный журнал. Пришлите мне Ваши гадкие статейки о Стамбуле и Гераклионе.
Мы ревностно готовимся к референдуму в будущее воскресенье; большинство, разумеется, снова ответит де Голлю «да», однако мы надеемся, что значительное количество людей ответит и отрицательно. Вчера вечером я выступала на большом студенческом митинге, предлагая его участникам ответить «нет», но оказалось, что они и сами намерены это сделать, и очень мне аплодировали. Отличный способ легкого успеха.
Прочла одного не то немецкого, не то швейцарского автора, который пишет о жестокости, с которой вы действовали в Хиросиме, – до чего вы были отвратительны, и не только оттого, что бросили бомбу, но и в том, как вели себя после этого. Неужели не стыдно? Эта книжка Вас бы потрясла. И наконец впервые за многие годы появился хороший, по-настоящему хороший русский роман, написанный женщиной. Сюжет? Некий инженер, работающий на огромном заводе, труд, любовь, люди вокруг, такие, как они есть{386}. А что Вы думаете о вышедшем в Чикаго бестселлере Шварц-Барта «Последние праведники»?
Я работаю беспрерывно, денно и нощно, сообщить особенно нечего, кроме того, что я рада, что не в тюрьме, не в больнице, не в Бразилии и что живу у себя дома. Не теряю надежды полететь в Чикаго, раз туда не хочет лететь никто другой, но это будет, когда погода улучшится.
Целую Вас.
Ваша Симона
288. Февраль 1961 г.
Ненаглядный мой безумец. Спасибо за книжку{387}, хотя она и не так хороша, как можно было бы ожидать от Райта Миллса, так чтимого на Кубе и, безусловно, способного на лучшее. О себе Вы почти ничего не пишете, подозреваю, потому, что все работаете, работаете не покладая рук… как и я. Однако мне все же удалось выкроить три дня на короткие каникулы в Бельгии, куда я себе пообещала поехать несколько месяцев назад. И было очень интересно, поскольку там грандиозные забастовки, и мне удалось встретиться и с рабочими, и с руководителями левого блока, очень серьезными и основательными людьми, а также с депутатами, сенаторами, так называемыми социалистами, которых рабочие ненавидят за то, что они продались буржуазии душой и телом. Они так неприкрыто отвратительны во всех своих проявлениях, что выглядят просто карикатурно. Вот Вы бы посмеялись! Я спросила у них, каково, по их мнению, отношение к ним рабочих. Ответ: «О, их от нас с души воротит». По крайней мере, откровенно. Я читала лекции об Алжире, о Кубе, о молодежи, что нравилось левым, но вовсе не нравилось большинству представителей буржуазии, с чем я себя искренне поздравляю. Если когда-нибудь снова будете в Европе, мы обязательно поедем в эти северные страны. В Париже я повсюду выступала с призывами к самым разным слоям общества ответить де Голлю «нет», большинство не послушалось и проголосовало за либо же воздержалось. И теперь с этим мерзким клоуном – история не видала такого – война расцветет пышным цветом, все ждут от него поступков, а он бездействует, и прогресса ни следа. Мерзость. А Вы заметили, что происходит с КП? Все те, кто был намерен работать рука об руку с беспартийными левыми, в частности, с Сартром, подверглись гонениям, их принудили покаяться. Дело безнадежное! По единодушному мнению, преемник Тореза еще хуже него самого. Де Голля могло бы не быть, если бы Торез не оказался тем, кем оказался.
Расскажите мне о Вас что-нибудь существенное.
Целую Вас.
Ваша Симона
289. 5 марта 1961 г.
Душистый цветок Стамбула. Вот так штука! Сразу два письма! Потрясающе! Желтенькое старое и беленькое новое. Какое из них мне больше нравится? Оба.
Осчастливлю Вас известием о том, что Бост воспользовался ключом от моей квартиры, который Вы ему отдали, чтобы привести туда и трахнуть женщину своей мечты; покончив с этим, он обнаружил деньги, которые Вы так постарались не растратить, и забрал их. Во всем этом он признался мне в ноябре, уточнив, что деньги непременно вернет, на чем я вовсе не настаиваю, так как в этом году хорошо зарабатываю.
Уже в феврале здесь наступила весна и зацвели деревья, а теперь, в марте, просто лето. Должна сказать, что Париж – просто чудо, все сидят в кафе на открытом воздухе.
Получила «Нэйшн» с Вашей статьей о Райте, чувствуется, что Вы писали ее по велению долга, а не сердца, но не думаю, что другим это будет заметно. Что касается «Контакта», то, вне зависимости от того, хорош он или плох, дать мне ему нечего, ибо отныне мне совершенно безразлично, разбогатеете Вы или нет. Пеките блинчики и продавайте, вот и разбогатеете.
От всей души надеюсь, что у де Голля будут неприятности, но пока что, увы, их нет. Во Франции ничего нового, совершенно ничего. Кроме одного приятного события – побега шести женщин из тюрьмы Ля Рокет. Помните «Дыру»{388}, фильм, который мы смотрели вместе? Вдохновляет то, что подобная история становится былью. Женщин этих так и не поймали; поскольку все уверены, что женщины не обладают ни мужеством, ни дерзостью, ничем, одним словом, за ними следили невнимательно, они свободно могли разговаривать со своими посетителями и получать от них все, чего пожелают. Отлично организованное и выполненное дело, чему все на нашей стороне баррикады бесконечно рады. Писала ли американская пресса о подробностях этого сенсационного побега? Для нас за последние несколько недель оно стало единственным развлечением. Мы ждем встречи де Голля с Ферхатом Аббасом{389}, ждем мира, который за год почти ни на йоту не приблизился.
Лично у меня особенных новостей тоже нет; зарабатываю на свой утренний фруктовый сок и шоколад с орешками. Вы и вправду оказались совсем не плохим постояльцем. Если бы Вы были здесь, или я – там, у меня нашлось бы что сказать, но на бумаге Вы кажетесь слишком далеким. Поэтому я только говорю до свидания и жду, когда оно может состояться. С любовью от
Вашей Симоны
290. 14 апреля 1961 г.
Милое животное. Все радуются своим прекрасным фотографиям, полученным от Вас, а как же я? Правда, в «Экспресс» Мэри Маккарти напечатала мой литературный портрет. Я там предстаю некой «монашкой-атлеткой», она не верит в мою искренность, потому что я неверно пишу американские имена, наслаждение счастьем у меня сводится к печали, и я безумно ее раздражаю. Молодая журналистка, которая брала у нее интервью, с возмущением заключает, что эта милая дама занимается фальсификацией, и если и есть в мире кто-то, кто бы меня ненавидел, так это голубушка Маккарти. Кто бы мог подумать?
Сартр в Милане получил в подарок от итальянцев один миллион франков за свою борьбу против войны в Алжире, сумму эту он передал алжирским заключенным, так что этому глупцу война не принесла ни гроша дохода. Зато сегодня утром он получил два анонимных письма, предупреждающих об угрозе получения бомбы в виде почтовой посылки; Вы ведь знаете, как это делается: дернешь за веревочку – хоп! Взлетаешь на воздух. Теперь, вместо него, посылки будет вскрывать его мать, алжирка, секретарь, Бост – неважно кто. Я этого делать не буду. В то время как в Италии его осыпали похвалами и золотом, я сидела за городом, недалеко, в Шамбале своего рода, маленьком замке, запрятанном в глубине огромного парка, где в полном одиночестве читала, слушала пластинки, работала, нежилась на солнышке, а надо мной рокотали белые самолеты. Ночью пели соловьи, и я вдруг поняла, что прежде никогда их не слыхала, полагая, что это выдумка Шекспира. Так вот, эта птица существует и поет изумительно.
В Париже час от часу не легче: мы пытаем и убиваем алжирцев прямо в центре столицы. Теперь мы взяли на вооружение исключительно справедливый и верный способ ведения судебного дела: используем несчастных алжирских предателей, щедро их оплачивая и превращая в своих подмастерьев. Стоит французской полиции задержать алжирца, как его тотчас же передают этим молодчикам, и те «обрабатывают» несчастных в подвалах до тех пор, пока те не умирают сами или не кончают жизнь самоубийством, или не сходят с ума. Французские же полицейские с полной уверенностью могут про себя сказать: «Мы никого не пытаем». Ловко придумано, правда?
Кажется, Ваш дрянной Кеннеди намерен причинить Кастро серьезные неприятности. Ненавижу этого типа с белозубой улыбкой, равно как и его супругу с белозубой улыбкой.
Если нам суждено еще раз путешествовать вместе, что скажете о туристическом туре на Луну, вместо поездки в Стамбул? Сейчас уже кажется, что нет ничего легче, чем совершить виток вокруг Земли, так что в скором времени таким же легким станет, возможно, и более дальний путь. Как странно думать, что через пятьдесят, а, может быть, двадцать лет Гагарин будет казаться далеким очаровательным предком, вроде какого-нибудь Блерио или Линдберга, пионеров перелета через Ла-Манш и Атлантический океан! Он навсегда останется первым, и молодые люди, которые без хлопот отправятся на Венеру, вспомнят о нем со снисходительной и нежной улыбкой. А как реагировали американцы на этот новый триумф русских?
Мы с Сартром едем на побережье, в Антиб, рядом с Ниццей, где мы с Вами и Бостом слушали певицу и где Вы назюзюкались до такой степени, что пошли танцевать со стулом. Рассчитываю на солнце, покой и время для эффективной работы.
Мне безумно понравилась Ваша история о клубе «Плейбой». В прошлом месяце Сартр получил номер их журнала, сильно смахивающий на чистую порнографию. Милый, я совершенно не в состоянии Вам помочь, читайте о Монтерлане в моей книжке «Второй пол», аналогии есть, но я не специалист по Дон Жуану. А про Казанову Вы знаете? Вот человек, который умел трахать, по крайней мере, так он сам утверждает в своих «Мемуарах», однако женщин не презирал по одной этой причине. Пришлите мне Вашу статью, она меня повеселит.
Вчера вечером видела Ольгу, она очень довольна Вашим письмом. До свидания, дорогой мой, пора собирать чемоданы. С любовью к Вам
Ваша Симона.
Еще одно анонимное письмо, угрожающее Сартру смертью. Оно не кажется серьезным, но оно означает, что некоторые люди действительно его не любят.
291. 10 июня 1961 г.
Дорогой мой. Спасибо за письма, вырезки из газет, спасибо. Рада была получить фотографии своих прежних мечтаний вместе с моей тощей старой птицей. Написать раньше не могла, так как была занята совместным с королевой Фабиодой и госпожой Кеннеди чаепитием. Должна признать, что госпожа Кеннеди больше радует глаз, чем Фабиола. Хотелось бы, чтобы она оказалась действительно хорошей женщиной. Если Ваша страна катится по наклонной, что же говорить о моей? Немецкие убийцы борются за истинную Францию, правых убивают ультра, утверждая, что они левые, а левые брошены в тюрьму правыми. Один из моих друзей только что два дня провел в тюрьме, обвиняли его лишь в том, что он сотрудничал с «Тан модерн». В определенном смысле мы знавали и худшие времена, когда, например, ничего не знали о пытках, производимых в алжирских или парижских подвалах. Возможно, война идет к концу. И тогда мы будем вынуждены терпеть де Голля до самой его смерти, перспектива пугающая, но все же она лучше, чем каждодневный ужас.
Я провела с Сартром в Антибе почти месяц. Солнце сияло. Я упорно трудилась, но все же время от времени позволяла себе приятные прогулки в моей белой машине, с которой Вы не знакомы. Один день посвятила Марселю, вспомнила прошедший год. Я многое вспоминаю, а Вы? Сомневаюсь, что Вы действительно желаете моего приезда в Чикаго. Мне это не слишком удобно, потому что хочу закончить мою нынешнюю книгу, и потом, мне претят просьбы о визе в настоящий момент. Если Вы сочтете возможным год подождать, это было бы предпочтительней. Если же нет, то я могла бы выкроить три недели в сентябре. Сообщите. Очень трудно что-либо понять из Ваших писем. Мои планы на лето состоят в том, прежде всего, чтобы работать, и именно за этим поеду с Сартром в Рим. То, чем я занимаюсь в настоящий момент, создает столько трудностей, сколько ни одна из моих предыдущих книг.
Ольга, Бост и все, все, все говорят о Вас с гордостью, но пересказывать слишком долго. Если Вы когда-нибудь приедете, то, безусловно, будете желанным гостем. Милая моя, старая и тощая птица, нежно Вас целую.
Ваша Симона
292. Август 1961 г.
Дорогой мой. Да, у меня есть прелестная поэма «Tiquetonne», она вышла в одном забавном иллюстрированном журнале, который обнаруживает в Вас распутника: мне приходится скрывать фотографии из этого журнала от нескромных взглядов посетителей моей скромной квартиры, и Вам не совестно? Получила также и Ваше предисловие к переизданию «Чикаго» – превосходное, горькое и острое. Встречалась с Райтом Миллсом и одним из его друзей, они временно поселились в Лондоне, ибо для таких американцев, как они, на родине места нет; изгнание они предпочитают внутренней эмиграции, но в изгнании нет ничего приятного. Тот, что помоложе, не имеет права вернуться в США, потому что пять месяцев провел на Кубе, когда это было запрещено, жена его не может получить паспорт, потому что была в Китае. Встретиться они могут только в Мехико или в Монреале. Поскольку у них двое детей, можно себе представить, как эта ситуация их радует. Люди очень интересные и симпатичные.
Сегодня нет причин ликовать по поводу того, что ты – американец, но еще хуже быть французом. Я побывала в тюрьме во Фре-не, где содержится множество алжирцев, с некоторыми из них мне разрешили повидаться. Один, настоящий лидер, настолько измучен, избит и истощен за два года, проведенных в тюрьме, что в свои тридцать лет выглядит пятидесятилетним. Жить ему осталось года два, не больше. Конечно, алжирцы эти испытывают благодарность и к Сартру, и ко мне, но все равно общаться с ними мне неловко. Мы уничтожили больше миллиона алжирцев, включая женщин, детей и стариков.
Сейчас на два месяца уезжаю в Рим. Кроме того, рассчитываю встретиться в Тунисе с алжирскими руководителями, а возможно, и с повстанцами (разумеется, вместе с Сартром), так что в этом году Вашей квартиры в Чикаго не увижу. Я не почувствовала, что Вы действительно хотите моего приезда, вот главное, отчего ехать мне не хочется. Но все же в прошлом году мы были счастливы вместе. Быть может, это когда-нибудь и повторится вновь.
Странная вещь, но Сартр тоже, как и Вы, пишет множество некрологов, например, некролог Мерло-Понти, и не получает от этого никакого удовольствия. Слишком много людей нашего цеха покинуло мир: Хемингуэй, Селин, Мерло-Понти. Он предпочел бы скорее написать о Вас, чем об этом последнем; кстати, какого именно числа Вы родились?
До свидания, дорогой мой. Надеюсь, что наше до свидания не обернется прощанием навек.
Ваша Симона
293. Декабрь 1961 г.
Дорогой мой зверь. Вы еще живы? Умерли? Или что? Отличная Ваша статья о Барселоне кое-что и кое-кого воскресила в моей памяти. Жестокая статья в «Ля Насьон» многих в Париже обрадовала, смеялись, читая про секретаря. Что еще? Вы женились на Мэри Дж. и не осмеливаетесь мне сообщить?
Здесь холодно и грустно, алжирцев убивают прямо в центре Парижа. Мы выходим на демонстрации под лозунгом «Мир в Алжире!». Я чуть не угодила под дубинку фараона.
Но все же желаю Вам счастливого Рождества. Что бы с Вами ни случилось, Вы должны помнить, что не безразличны здесь многим людям, мне, например, и что должны писать. С любовью к Вам
Ваша Симона
1962
294. Февраль 1962 г.
Мой старый филин. Давно Вам не писала. Так вот… эта страна не только обезумела, но, что еще хуже, находит в этом безумии удовольствие, отчего становится тошно. Трое офицеров, сознавшихся в том, что до смерти замучили пытками мусульманку, были оправданы трибуналом и отпущены на свободу, и дня не проведя в тюрьме. Поскольку один из них вернулся к своей профессии учителя, школьный инспектор счел непозволительным для него продолжение этой деятельности, но родная деревня встала на дыбы: это отличный парень, мы хотим, чтобы он продолжал работать, а если женщина умерла, так что из того? Вот и я повторяю вслед за ними: что из того?
Я думала, я хотела, чтобы Вы были последним моим постояльцем, однако в данный момент дюжина постояльцев купается в Вашей ванной, готовит пищу на Вашей плите, спит в Вашей кровати. Дело в том, что некто позвонил моей консьержке с известием, что на меня готовится покушение, и я позвала к себе студентов, большей частью молодых коммунистов; они заняли дом в надежде, что перехватят врага. Благодаря им я все еще не взорвана, в отличие от многих других. Я живу не дома; вместе с беднягой Сартром, которого никто не хочет брать в постояльцы{390}, и мы под чужими именами прячемся в мрачных меблированных комнатах, в одном из роскошных и уродливых кварталов, единственное утешение – Сена, текущая прямо под окнами.
События развиваются стремительно, все пересказать невозможно. Ужасная бойня, жестокая и гнусная, имела место 8 февраля, когда фараоны, наряду с другими замечательными действиями, собственными руками задушили молоденького мальчика. Меня там, к счастью, не было, но наши друзья вернулись оттуда кто со сломанным ребром, кто с подбитым глазом, и еще рады, что так легко отделались. Потом состоялись похороны, потрясающие, волнующие, когда весь Париж вышел на улицы, люди вели себя спокойно, достойно, но были возмущены до предела, и единство этих людей вновь вселило в нас надежду, надежду на будущее, хоть и хрупкую. Это был великий день.
Вот и свершилось, мир подписан. Мир, которого мы так желали и который теперь почему-то не радует. Слишком много мертвых алжирцев (говорят о двух миллионах, а также о концентрационных лагерях, вполне сравнимых с нацистскими). Должно быть, ГПРА оказалась слишком уступчивой, и в результате колониализм полного поражения не потерпел.
Как повернутся теперь события в Алжире, в армии, в метрополии? Оставим радость для лучших времен.
Зато на Вашей стороне небо очистилось. Что Вы думаете о Кеннеди? В конечном итоге, он как будто делает реальные усилия ради установления мира.
Ко превратился в полного шакала, несет всякую ахинею против левых, делая вид, что слишком их любит и поэтому должен их бичевать. Бост в одном из ближайших номеров «Тан модерн» дает ему резкую отповедь. Ко законченный фашист, он сам пластиковых бомб не бросает, но обожает тех, кто это делает. Как, например, муж Кассуле, работающий на ОАС. Ольга видела эту самую Кассуле вместе с ее любовницей, которая спит одновременно и с патентованным убийцей из ОАС. («Ольга, – хныкала Кассуле, – почему мы больше не видимся? – Из-за Марка. – Да будет тебе, ведь это скоро закончится, Марк сядет в тюрьму, ты тогда встретишься со мной?») У этого типа руки в крови.
Такова наша спокойная жизнь. Работаю, как вол, нелюдима, как никогда прежде, ибо не выношу человеческих лиц ни в кафе, ни в ресторанах. Если бы написали пару раз до наступления Рождества, было бы недурно. Когда этот гнусный период закончится, может быть, приеду, а может быть, приедете Вы, и мы, может быть, увидимся. Мне бы хотелось попрощаться с Чикаго, прежде чем я умру. Целую Вас нежно, как всегда.
Ваша Симона
295. Апрель 1962 г.
Дорогой мой. Бост и Ольга беседовали с Блустоуном{391}, который рассказал о Вас, и тем самым воскресил. Ему безумно нравится Ваш огромный пасквиль, мне тоже, но когда я получу полный текст{392}? В Париже идет фильм «Прогулка по дикой стороне»{393}, о котором Вы и слова не проронили. Когда они купили у Вас права? Остаюсь там что-нибудь от Вас? Если да, то пойду. Если нет, то у меня в настоящее время нет желания смотреть всякую чушь.
Зима длилась-длилась, и вдруг настало лето, без всякого перехода. Мне хотелось бы вернуться на улицу Шельшер, но она так полюбилась моим юным защитникам-антибомбистам, что они, кажется, не хотят ее покидать. Понадобятся значительные силы, чтобы очистить помещение, поскольку их много. Без мужественного американца, который мог бы произвести на них впечатление и освободить квартиру, боюсь, не обойтись. Поэтому я все еще живу у Сены. По ней скользят речные трамвайчики, родные братья того, на котором мы как-то ужинали. Вы, стало быть, собираетесь в круиз по Тихому океану? Зачем? С целью написать потом статью или просто так? У меня, вероятно, в июне будет Москва (на месяц, вместе с Сартром), потом, возможно, неделя в Варшаве, а затем Рим, где собираюсь закончить собственную бесконечную книгу.
С точки зрения политической у нас водворился вроде бы мир, но очень странный, потому что минимум двадцать арабов в день убивают в Алжире и Оране. И хотя даже такой мир предпочтительней проклятой войны, он никого не удовлетворяет. А кроме того, теперь придется терпеть де Голля до самой его смерти. Французское безумие, знаете ли, ужасно утомляет.
Хотела бы я увидеть Чикаго, какой бы печальной эта встреча ни оказалась. В теперешнее время трудно строить какие бы то ни было планы, но пригласите меня разочек. Я, со своей стороны, Вас не приглашаю, считайте себя постоянно приглашенным. Веселитесь себе в океане, посылайте открытки и работайте хорошенько. С любовью к Вам
Ваша Симона
296. Осень 1962 г.
Дорогой мой. Послания Ваши исходят из таких удивительных мест{394}, что не знаешь, куда и отвечать. Узнаю сегодня от Вашего друга Стадса{395}, что Вы наконец вернулись и в восторге от Вашего путешествия. Какое же каменное сердце надо иметь, чтобы получать удовольствие, воображая себе Ольгу больной проказой, а Боста умирающим от голода, и в заключение пожелать, чтобы вся планета взлетела на воздух! Надеюсь еще что-нибудь узнать о Ваших терзаниях.
Я снова переехала к бельфорскому льву, и очень рада снова заняться собой, своей квартирой, чисто отмытой и заново перекрашенной, свежей, как перед Вашим приездом. Какое облегчение, что с этой грязной войной покончено! Даже если мы и не в восторге от этого Бен Беллы, все равно отныне их история принадлежит самим алжирцам. Конечно, люди более умные и прогрессивные смогли бы лучше управлять страной, чем этот сторонник старых традиций, религии, женщин под паранджой, антисемит, к тому же не слишком расположенный к сельскохозяйственной реформе, ну что ж, все придет в свое время. А вы, долго ли намерены упорствовать в своих планах вторжения на бедную маленькую Кубу? Как вы меня раздражаете.
Последний том моих мемуаров будет гораздо длиннее предыдущего, так что даже и не пытайтесь его прочесть. Кстати, я еще его и дополню.
Путешествие в Россию и Польшу произвело на меня сильное впечатление. Поэты, художники, писатели потихоньку завоевывают свободу и свободно себя выражают, потрясающие люди. Самый симпатичный из писателей похож был на Вас, даже Сартр заметил. Потом были два месяца в раскаленном Риме. Очень рада узнать наконец, где Вы теперь. С любовью от
Вашей Симоны
