Текст книги "Трансатлантический роман. Письма к Нельсону Олгрену. 1947-1964"
Автор книги: Симона де Бовуар
сообщить о нарушении
Текущая страница: 35 (всего у книги 49 страниц)
Со вчерашнего дня мы, разумеется вместе с Бостом, спустились на побережье, где более чем прохладно, в прелестный порт Сен-Тропез. Рассчитываю пробыть здесь целый месяц. В помещении холодно, зато вид восхитительный. Летом, когда сюда наезжают обитатели Сен-Жермен-де-Пре, это модное и шикарное место, но в это время года оно пустует и похоже на любую средиземноморскую деревушку.
Я прочла биографию Мелвилла, какой потрясающий человек! Мне он очень нравится. Известно ли Вам, что сто лет назад, будучи в Риме, он останавливался в нашей «Минерве»? И еще прочла отличную американскую книжку о Джойсе. Вам не случалось заглядывать в «Поминки по Финнегану»?
Париж в этом году пышно празднует свои две тысячи лет; Чикаго ведь чуть моложе, правда? Самый красивый дом в Сен-Тропезе принадлежит старой чикагской семье Маккормиков; каждый год они обновляют в нем обстановку, и это всегда старинная провансальская мебель.
Полиция задержала кучу бабушек, кормивших своих внуков отравленными пирожными, и кучу молодых людей – за убийство родителей. Таков новый французский стиль. Мы теперь меньше боимся войны, но, по мнению Вашингтона, оптимизм этот – следствие опасной беспечности, и надо бы опасаться еще больше. Так нет же, надоело жить в страхе.
Вторник
Письма нет. Предполагаю, что, на сей раз, Вы наклеили слишком много марок, и оно ушло в Германию или Италию. Очень жаль, немного почты в этом банальном покое не повредило бы, особенно с моей любимой Форрест-авеню, хотя в определенный период любимой была Вабансия.
Бост возвратился в Париж. Ольга решила бросить театр, что, как он пишет, печалит ее, а рикошетом – и его. Сципион и его дама прилежно ссорятся, мирятся, расстаются, воссоединяются, и она пьет все больше и больше. Кено только что принят в Гонкуровскую Академию, история странная и скорее обескураживающая, поскольку всем известно, что Академия представляет собой мафию конформистов и не имеет никакого серьезного значения. Камю, Сартр, я сама всегда отказывались туда войти.
Сартр уже не знает, какой именно зуб у него болит.
Понедельник
Никакого письма целую неделю. Ждала, ждала, больше ждать не стану, пошлю сама. Появилось солнце, погода стоит хорошая. Работаю страшно много. Эта книга – роман о французах в период с 1945 по 1948 год. Я пытаюсь воскресить в памяти то счастливое чувство возрождения, которое все мы пережили в конце войны, когда многое казалось возможным и осуществимым, и последовавшее вслед за тем постепенное разочарование. Будет большая книга со многими персонажами. В центре – наша с Вами история, о которой я пытаюсь рассказать: 1) потому что эта любовь из Парижа в Чикаго представляется мне типичной для нашего времени, времени, когда авиация сближает города земли, одновременно сохраняя их отдаленность и т. п. 2) и, главным образом, потому что мне доставляют удовольствие письменные воспоминания. Именно об этой истории я сейчас и пишу, она будет короткой, и хочется написать хорошо. Работаю очень тщательно, что, с моей стороны, не слишком-то умно, ибо память у меня слишком хорошая, и стоит мне что-то вспомнить, как оно тут же приобретает реальность. И вгоняет меня в тоску. Такую глубокую, что даже писать Вам мне трудно. Слишком много во мне нерастраченной любви. А Вы в моих воспоминаниях такой славный.
Тем лучше, если черное пятно навсегда отметит Ваше бедное девственное сердечко. Больное колено или лодыжку можно полечить массажем, но только не разбитое сердце; предвижу, что мое так и останется искалеченным и не сможет больше мне служить. Слишком много в нем доброты по отношению к Вам, грубое Вы животное. Оно навсегда останется Вашим, как и я,
Ваша Симона
216. Сен-Тропез, 27 марта 1951 г.
Нельсон, дорогой Вы мой. Какое облегчение и какое счастье, что вчера после столь долгого молчания я получила от Вас известия вместе с фотографиями. Смешные эти Ваши фотографии с гадкими свинскими глазками, свинтус Вы мерзкий.
Ладно, раз уж так вежливо побуждаете меня приехать, было бы невежливо Вам отказать. И, само собой разумеется, что я должна лично полюбоваться цветами радуги на Вабансии и красотами Форрест-авеню. На самом деле, для меня было потрясением представить себе, что скоро я с Вами увижусь. Первый раз за долгое время чувствую себя счастливой. Обязуюсь быть в нынешнем году приличной гостьей, которая больше двух раз надень не плачет, больше двух раз в неделю не кричит, больше одного раза в месяц не кусается.
Проблема только в одном: если потребуется, я смогу сделать так, чтобы приехать в сентябре, но если для Аманды это не имеет слишком большого значения, не могла бы она согласиться на август – начало сентября, потому что для меня гораздо, гораздо удобнее был бы конец сентября и октябрь. Если нет, я найду способ приехать раньше, в конце августа, например, и остаться до приезда Аманды. Найдите оптимальное решение для всех. В любом случае, знать, что я Вас увижу, мне необычайно важно.
О женщине, которая сфотографирована в газете рядом с Сартром, я Вам много рассказывала и писала. Это грандиозная потаскуха, она жила в гареме султана в Марракеше – помните, мы были в его огромном дворце, – потом вышла замуж за богатейшего генерала. Любовников своих считала на сотни, была киноактрисой и певицей, пока ей не помешала болезнь горла. Спала с немецкими офицерами, в результате чего после Освобождения ей частично выбрили голову, затем вышла замуж за еврея, активиста антифашистского движения, что ее реабилитировало и вернуло в ряды респектабельных дам, у которых миллионы. Она владеет театром, где играют пьесы Сартра. Я Вам уже говорила, что она – воплощение непристойности. Однажды при мне, Сартре и Босте она выдала: «О, потрясающе, сегодня утром мой муж трахнул меня в задницу! Лихо, а?» И муж отвечал: «Лихо, но тебе не следовало говорить об этом при слугах, ты их смутила». На прошлой неделе она пригласила Сартра и меня в свою ужасающую огромную виллу, но разговаривать не могла, так как снова болело горло, и эта вынужденная немота приводила ее в ярость, что я вполне могу понять.
В пасхальные дни Сен-Тропез наводнен людьми, в ресторане не осталось ни одного свободного столика.
Работа без конца. А у Вас? Спасибо за ромовые бабы, милый, хотя я их еще не попробовала. Все еще ошеломлена перспективой встречи с Вами, всерьез берусь за изучение кулинарного дела, и привезу с собой дюжину бутылок коньяка для оживления блюд.
До свидания, дорогой. От всего своего ничтожного сердца обнимаю Вас.
Ваша Симона.
Макартуру{280} скажите, чтобы до ноября утихомирился.
217. Сен-Тропез, среда, 11 апреля 1951 г.
Мой нежный друг. Как мило с Вашей стороны так быстро ответить и устроить мой приезд в сентябре. Спасибо, дорогой мой. Окончательное решение таково: буду благоразумна в той же степени, в какой Вы красивы, прилежна – как Вы элегантны; что до моих кулинарных способностей, такой кухарки Вы и не видели. При воспоминании об озере, о серых белочках, даже о бедном Крисе, ощущаю приятный и легкий толчок в сердце. Сад, должно быть, нуждается в самом тщательном осмотре.
У Сартра голова вот-вот лопнет, потому что уже несколько месяцев он по десять часов в день работает над пьесой, которую должны начать репетировать с 15 апреля. Уже сейчас спектакль должен продолжаться не меньше восьми часов, а написано лишь две трети текста! Директриса, режиссер, актеры – все бьются в конвульсиях при мысли, что репетиции должны начаться в следующий понедельник, 1 июня надо выходить на публику, а пьеса еще не написана. И только Сартр сохраняет спокойствие и все удлиняет свое произведение. Плюс ко всему, надо же случиться, чтобы этот старый клоун Кокто вдруг вообразил, что Сартр вступает с ним в соперничество, и ну звонить, слать телеграммы – полный бред! Сартр вынужден был ехать с ним обедать за 100 километров от Парижа, чтобы выслушивать его стенания. Разумеется, в их замыслах нет ничего общего, хотя в обоих случаях действие происходит в XVI веке, но ведь и в XVI веке места хватит всем, как и в XX, не так ли?
В «Опера» еще одна большая статья про «Утро не настанет». Автор не смог перенести насилия над Стеффи, от этой сцены у него изжога. Но потом его словно озарило, и он все понял: речь идет о жуткой иллюстрации ко «Второму полу», оттого я и влюбилась в этот роман! Я просто рот разинула от удивления, как, думаю, и Вы. Приветствую переделку Вашей статьи о Чикаго в книгу; можно ли получить ее для «Т.М.»?
Только что узнала по радио, что Макартура поперли. Ваших рук дело? Отлично. Вот уж он, наверное, бесится от злобы, грязная крыса. Может, и не начнется война так скоро, раз хоть какой-то здравый смысл сохранился в бедных головках бедненьких глупеньких дикарей-американцев. Поздравляю.
Здесь после разгула стихии сами себе надоевшие ветер и дождь уступили место хорошей, теплой погоде. Лазурный берег без туристов впечатляет! Если когда-нибудь Вы снова окажетесь во Франции, я куплю машину и повезу Вас в этот восхитительный маленький порт. Ваши последние письма привели меня в состояние блаженства. Завидую Вам, как только представлю, с какой очаровательной, симпатичной особой предстоит Вам провести начало будущей осени. И сия очаровательная особа целует Вас с любовью, с любовью, с любовью.
Ваша Симона
218. Париж, воскресенье, 15 апреля 1951 г.
Мой ласковый, самый ласковый из всех монстров. Как радостно было получить ожидавший моего возвращения толстый пакет, наполненный дружескими чувствами и всякого рода монстрами, включая фотографии моего личного-чудовищно-симпатичного-чудища. Там, где Вы сидите в большой комнате на диване, у Вас вид опасного безумца, которого только что извлекли из его одиночной палаты по случаю визита врача. Все снимки мне понравились, тем более что я прекрасно помню, когда и при каких обстоятельствах они были сделаны! А что, в самом деле, невозможно получить те, что снял Элрой на Вабансии и где я выгляжу несравненно лучше, чем на этих? Фруктовые кексы, ароматный чай, косметика! Сартр и Бост важничают со своими сигарами. А про ромовые бабы я просто молчу! Это скорее пасхальный подарок, чем рождественский, мой милый, да какая разница! Вы тоже получите в сентябре подарок – самого красивого монстра Франции и даже всей Евразии.
Ночь ехала в спальном вагоне, где спала сном праведника. Жаль было уезжать от голубых и солнечных дней. Но и Париж в эти первые весенние дни недурен. Здесь даже голлистские, самые что ни на есть проамериканские газеты выражают удовлетворение по случаю отставки Макартура. Возможно, нам и не придется умирать за Америку, во всяком случае, в ближайшие годы, и это радует. Секретарь и Бост, встречавшие нас на вокзале, как будто в отличной форме, хотя неприятности у Боста продолжаются. Ольга знает, что больше играть в театре ей не придется. Она старательно принялась за английские переводы, смирилась с ситуацией, но душа ее мертва, ибо разве можно сравнить театр и переводы! И потом, для нее страшная драма, если у Боста случается на стороне любовная интрижка и он проводит хотя бы полночи вне дома. Всякий раз она ее буквально носом чует (поразительная интуиция!), и тогда – берегись, бедный Бост! И хотя он никогда вслух об этом не говорит, ему приходится нелегко.
Милый, я продолжаю уже в среду. Всем им слишком полюбился фруктовый кекс. Но, увы, все пришли к единодушному мнению, что Вы не лучший в мире фотограф. И все сошлись в том, что на диване Вы выглядите как безумный. Бедная Ольга, постоянно на взводе, становится слишком трудна в обращении. Бост этим сыт по самое горло. Сципион и его дама расплевались окончательно. Сартр гнется под бременем своей пьесы: тридцать актеров, шестьдесят ролей, время действия – больше четырех часов. Мы, Бост, Сартр и я, ужинали в «Бальзаре», когда, словно призрак, туда проскользнул Райт. «Эллен ищет дом, чтобы там провести каникулы, – сказал он, и потом вдруг: Меня уверяют, что Олгрен в Париже». Я отрицала. Он: «Я только что прочел „Человека с золотой рукой“. Фантастика!» – и засмеялся принужденно, как будто это его удивило. На это Бост и я (Сартр по-английски не читает) сдержанно уточняем: «Действительно хорошо, или нет?» Снова принужденный смешок: «Фантастика!» Поскольку по-французски он говорит очень скверно, неизвестно, в каком же смысле употребил он это слово.
Критики считают, что последняя книга Кёстлера{281} дурно пахнет, он чрезмерно злословит по поводу французских писателей, которые не выступили со всей решительностью против коммунизма– из лени, по глупости, по трусости. Сам же Кёстлер отлично об этом осведомлен. Если без лишних хлопот Вы можете достать эту книжку, мне бы хотелось ее получить, да это не срочно.
И в голубом, солнечном, чудесном Париже, и в моем симпатичном притончике на Бюшри я чувствую себя такой счастливой, как давно уже не чувствовала. Только бы эти чучела не запретили мне въезд в США, чего в настоящий момент вполне можно опасаться. Достаточно малейшего подозрения в марксизме, даже антисталинского толка, и Вы уже под запретом. Если хоть раз Вам случалось критиковать американскую политику, – тот же результат. Так, один мой приятель, автор прекрасного исследования об американских рабочих, имея жену и детей в США, не может к ним приехать. Но что они могут конкретно иметь против меня?
До свидания, нежное мое чудовище, увидите, что я буду самым ласковым монстром во всей Индиане и Иллинойсе. Целую Вас от всего неизменного к Вам сердца
Вашей Симоны
219. Понедельник. 23 апреля 1951 г.
Ласковое мое чудовище. В ответ на мое письмо получила целых два Ваших. Вы, оказывается, еще ласковей меня. Не сомневайтесь, Ваша история с арахисовым маслом меня живо интересует. Сартр дал следующее объяснение относительно осьминога и скрипки: дело все в том, что осьминог не может играть на скрипке с обратной ее стороны{282}. Спросите, пожалуйста, у этих людей, как разыскать на Форрест-авеню молодого аборигена, не совсем дурака, и посмотрим, как они выкрутятся. Дело с Макартуром меня интригует. Выходит, в то время как такое множество людей его поддерживает, демократы выступают против него? Тут что-то до меня не доходит. Не написала Вам раньше, потому что долг мой в первой половине дня состоит в том, чтобы писать Вашу книгу и в результате в конце дня писать что-либо мне глубоко отвратительно. Я приняла единственно возможное решение – использовать середину дня.
Да, не знаю как, но в Вашу книгу уже втиснулось множество людей. Например, Кёстлер, и я с удовольствием возвращаю ему удары, которые он пытался нанести французским интеллектуалам. Когда я не работаю, сижу на репетициях у Сартра. В качестве звезды приглашен Пьер Брассёр: в «Детях райка» он играл потрясающего актера старой мелодрамы{283}, роль, к сожалению, в американской версии урезанная. Вот человек, который пришелся бы Вам по душе: знаменитый в двадцать лет (сейчас ему сорок), он вел разгульную жизнь: предельно напичканный наркотиками, он, чтобы не умереть, вынужден был девять раз проводить курс лечения; подобно Харпо, одному из братьев Маркс{284}, он кидался на всех встречных женщин без разбора, часто влюбляясь и никогда не просыхая. Сегодня, женившись на одной очаровательной женщине, с которой у меня самые теплые дружеские отношения, он бросил наркотики, хотя пьет по-прежнему. Однако когда мы последний раз вместе ужинали, самым пьяным из двух человек (Бост и Брассёр) оказался не тот, от кого этого ожидали. Попытаюсь послать Вам фотографию, где Вы увидите и меня. Кроме него и его жены, я со времени возвращения в Париж не видела больше ни одного веселого и симпатичного лица. От всех мрачных типов стараюсь держаться подальше; бедная Ольга просто тень самой себя. С Безобразной женщиной провела ужасный вечер, во время которого сообщила ей, что текст, над которым она работает уже два года, не стоит и выеденного яйца. Я вынуждена была ей это сказать, потому что какой смысл годами мучиться над тем, что станет предметом лишь насмешек? Несчастная, как она рыдала! Умирающая от рака страшно страдает и ни за что не хочет принимать никаких болеутоляющих наркотиков: хочет якобы сохранить рассудок незамутненным – зачем? Ведь через два месяца ее не станет. Натали утверждает, что ее муж собирается покончить с собой, и это ее печалит только из-за денег, ибо она снова на крючке у парочки гомиков. Возможно, они все вместе приедут в июле в Париж, но я с ними пробуду недолго. Чтобы Морис Шевалье был запрещен в США – это номер! Постыдно.
Знаете, я чуть было не подписала эту петицию за мир, она не исходила от коммунистов, и если я не сделала этого, так только потому, что предвидела, как это может обернуться против возможности нашей встречи. А теперь как раз все к тому и идет! Так что я горжусь своей проницательностью. Будем надеяться, что в сентябре они не будут мне препятствовать. Моя прошлогодняя виза была выдана на два года. Поэтому здесь я просить ничего не буду, а в Чикаго кому я нужна? Если только они не вспомнят о моих контрабандных восьми долларах{285}.
Кончилась солнечная пора, снова дождь и холод, а мне наплевать: на сердце – счастье. Вы иногда смеялись надо мной, над прекрасным свойством моего характера, которому и пустяка достаточно для счастья: так вот сейчас это свойство проявляется в полной мере. Я счастлива уже оттого, что увижу Вас в сентябре, и не требую ничего другого. Даже Ваши чувства меня не беспокоят в любом случае лодкой управлять Вы будете, будете готовить для меня бифштексы с капелькой виски – вот Вам и счастье.
Нет, нет, кекс вовсе не зачерствел, коньяком его сбрызгивать не пришлось! Единственный его недостаток в том, что с ним давно покончили; как сказал один маленький мальчик, «фруктовому кексу конец». Зато каждое утро вспоминать о Вас меня заставляет чай, не очень-то скромно с Вашей стороны. Вы уже внедрились настолько всюду, что я к этому привыкла, мне все равно. Хранить Вас в моем сердце для меня по-прежнему сладостно.
Ваша Симона
220. Вторник, 15 мая 1951 г.
Милое животное. Вот Вам собранный мною букетик лжи. Спасибо за Ваш; надеюсь, Вы для меня засолили кусочек мяса Стива, хотя я не большая любительница детей, но надо же мне будет чем-то питаться в сентябре. Согласна на указанное Вами время, раз оно Вам удобно. Только экономьте солнце, не растратьте все за лето.
Да, поистине Сартру приходится биться со спрутом, и победа в основном на стороне спрута; чем кончится битва, не знает никто. Он поручил мне сказать Вам следующее: никогда не пишите пьес, от них лезешь на стену. От его собственной четырехчасовой пьесы все – актеры, режиссер, директриса – погружены в транс. Требуют только одного – чтобы он сокращал, сокращал и сокращал, ни о чем другом говорить не могут. Даже Ко заметил на днях: «Думаю, надо бы сократить». Впервые в жизни Сартр потерял голову, он бил кулаком по столу, секретарь побелел, я подумала, что сейчас они пустят в ход кулаки. Ко хлопнул дверью и прислал письмо о полном разрыве отношений: «Пошли Вы к черту!» Два дня потом он слонялся по Сен-Жермен, бледный, полупьяный, дрожа от ярости и отчаяния. Сартр, напротив, от ярости красный, тоже дрожал и сохранял угрожающую сдержанность, а все друзья – Бост, малышка Кассуле – страшно удручены. Затем, встретившись случайно в «Де Маго», Сартр и секретарь упали друг другу в объятия, и после обеда Сартр уже снова терроризировал возмущенных деятелей театра. Шутки в сторону, он нашел отличный выход: хладнокровно добавил к нескольким ролям текста еще на пятнадцать минут, что чрезвычайно улучшило пьесу. И сразу же все затихли, опасаясь, как бы он не прибавил еще полчаса. Он совершенно выбился из колеи, и до такой степени, что впервые в жизни ему кажется, что он потерял способность сказать жесткое «да». Ставит пьесу Жуве, он зануда, но кое-что понимает в режиссерском деле. Оказалось, что Брассер не только наркоман, а сексуальный маньяк. Во время ужина он, вперив пристальный взгляд в какую-нибудь хорошенькую девушку, одной рукой ест, а другой манипулирует под столом. В театре все актрисы его боятся, он набрасывается и щиплет все, что хоть сколько-нибудь напоминает женщину. Ко мне он питает дружеские чувства, потому что я пью виски и кажусь ему забавной. На днях в отсутствие своей жены он, доверительно подмигивая, сообщил секретарю (дословно): «Мне очень нравится Кастор. С удовольствием бы ее трахнул. Вы не могли бы мне это устроить?» Не осмелившись мне это передать, секретарь все рассказал Сартру. Горжусь, что смогла настолько смутить его, чтобы он прямо мне не брякнул: «Трахнемся, детка?» Разумеется, Вы не узнаете, что я ему в таком случае отвечу.
Дорогой мой, пришлите, пожалуйста, Вашу книгу о Чикаго. В «Тан модерн» нам нечего предложить читателям. Сартр требует ее для своей коллекции, а я для удовольствия.
Озлобленная неудачей, Ольга ненавидит весь мир, и даже моего терпения – ангельского, как Вам известно, – едва хватает, чтобы ее выдержать. В конце одного длинного скучного вечера она заявила, что с нее хватит, и ушла, потом написала мне коротенькую записочку, где сначала пропела мне оду, которая затем плавно перешла в обвинительную речь. У меня, мол, на лице такая скука, когда я с ней встречаюсь, что нет смысла больше видеться. Я бы, конечно, предпочла посидеть дома или сходить в кино, но Ольга так нуждается в друзьях, что я не могу ее бросить, я даже не могу на нее сердиться. И потом, что же мне делать со своим лицом, когда она доводит меня до ручки?
Что до Боста, то он хранит терпение в своем героическом сердце, ибо, в конечном итоге, от него не требуется немедленного проявления героизма и смерти во благо США. Мне же упрочение мира представляется невиданной удачей. Когда мы с Бостом были в «Липпери», рядом с нами уселся седой американец и целый час безостановочно лакал виски и разглядывал меня. Затем он поздоровался и произнес: «Мне очень понравилось, как Вы написали о Чикаго в „Америке изо дня в день“. Кто же Вас сопровождал? Не звали ли его, часом, Осквит? – Нет, его звали Олгрен. – А! Тот, который написал несколько отличных книжек!» Бост был шокирован, так как, вместо «Вас сопровождал» ему послышалось «Вас ублажал». В гневе он начал требовать у меня отчета: почему, мол, Вы не приезжаете в Париж, это не так уж далеко от Чикаго, а деньги у Вас есть, Францию Вы любите и здесь Вас ждут друзья? Глупо, по его мнению, и он все больше и больше расходился… Честно говоря, я и не знала, как Вас защитить: столь очевидной была Ваша вина.
Мы присутствовали на частном показе фильма Дика, и без всяких пристрастий – Вы знаете, что у меня по отношению к нему их нет, – он меня потряс. Изумительно хорош, этот человек умеет играть. Стройный, помолодевший, он был абсолютно органичен, не то что эти экранные кривляки. Виды Чикаго разбередили мне душу, режиссер тоже отлично сделал свое дело, так и чувствуешь все безобразие этого города-монстра, в котором где-то томится мое сердце.
Да, фильм хорош. Эллен сказала, что после весьма успешного турне по Южной Америке фильм будет показан на Бродвее в июне.
Ольга продолжает искать ссоры со мной, утверждая, что мне на нее наплевать, что я отношусь к ней, как к ребенку, и никогда не разговариваю с ней по душам. Я вынуждена была возразить, что, напротив, очень дорожу ею, вынуждена была притвориться, что сержусь, и попенять ей. Какая холодная комедия! В сущности, она настаивает лишь на том, чтобы вместо одного раза я встречалась с ней два раза в неделю, а я этого делать не буду. В конце она признала свою неправоту, и я растаяла. Бедная! Никогда больше не вернуться в театр, никогда – немудрено заплакать. И дело вовсе не в истерике.
Ладно, довольно лжи на сегодня, нет, еще одна, последняя: Вы самый нежный из мужчин, я храню Вас в сердце своем, не говорю Вам слов любви из страха Вам наскучить, а то бы сказала. Нежно целую.
Ваша Симона
221. Понедельник, 28 мая 1951 г.
Чудесный мой. Уже давно от Вас нет никаких известий. У нас мало что происходит, если не считать ежедневной борьбы бедного Сартра за свою проклятую пьесу. Актеры учат роли, репетируют, переваривают с немым отчаянием тот факт, что «Дьявол и Господь Бог» будет длиться четыре часа. Еще одна проблема – костюмы; она поставлена, но не решена. Дура-директорша поручила концепцию означенных костюмов известному дому моды мадам Скиапарелли. Большая глупость. Мадам Скиапарелли, знаменитая скорее эксцентричностью, чем хорошим вкусом, не имеет никакого опыта работы в театре. Персонажи Сартра – бедные, униженные крестьяне XVI века – вдруг оказываются наряженными ею в яркие, дорогие, блестящие ткани с экстравагантным орнаментом. Теперь их хотят раскрасить серым и черным, разорвать ее творение на куски и покрыть пылью и грязью, а она протестует, да и все равно не поможет. Сартр говорит, что никто не поверит ни слову, услышанному из уст мужчин и женщин, одетых в столь ирреальные костюмы. Тем не менее премьера объявлена на 5 июня, и многие уже заказали билеты.
Несколько вечеров назад встретила Мулуджи, весь в креме и косметике, он отправлялся на гастроли. Он поет в разных местах, имеет большой успех, не такой, конечно, как Ив Монтан, однако вполне крепкий. Иногда ему приходится дорого платить за этот успех. Как раз в тот день его попросили (за вознаграждение) выступить на празднике коммунистов в пригороде. Только он начал свою обычную программу во славу любви, юности, голубого неба и прочего, как почувствовал недовольство публики. «Другие, конечно, пели о труде, цементе и во славу стали», его же сочли буржуазным певцом – самое страшное оскорбление. Простое недоразумение. Но он ненавидит и когда публика смеется над ним, что случается, как правило, в дорогих кабаре для снобов. Однажды красивая и роскошно одетая девица, окруженная толпой поклонников, во время его номера начала громко смеяться и швырять в него бумажные шарики. Что мог он сделать, полуослепший от яркого света, на огромной сцене, мокрый от пота, несчастный? В целом он доволен и считает, что это весьма полезный для него опыт.
Один чикагский издатель просит разрешения опубликовать «Америку изо дня в день». Я его не знаю, но мне бы этого хотелось. Мой переводчик М.Паршли дошел до середины второго тома («Второго пола») и тоже полагает, что надо сокращать, ужимать, я ему разрешила. Кто-то купил права для Англии.
Девчушка Кассуле получила крохотную роль в пьесе Сартра: поскольку в спектакле занято тридцать пять актеров, поручить ей две фразы можно безболезненно. Произносит она их чудовищно плохо, да большого значения это не имеет.
Я работаю, как каторжная, потому что хочу закончить книжку до лета и показать ее Сартру, он еще ни строчки не читал, а мне необходимы его замечания. На время моих странствий работа прекратится. В Париже я останусь до середины июля. Хочу хотя бы несколько дней побыть с моей еврейской подругой и Натали; потом поедем с Сартром в Норвегию и Исландию, а может, еще в Гренландию и Шотландию. К середине сентября лично доставлю Вам наряд эскимоса, если только Вы не предпочтете шотландскую юбку. Если честно напишете о своих предпочтениях, может быть, получите и то, и другое. И будете носить.
Здесь была очень хорошая выставка Тулуз-Лотрека. Вы бы получили удовольствие. С нетерпением ждем Вашу книжечку про Чикаго, а я – еще и письма. Мне так хочется Вас увидеть, голубчик. Нежнейшие поцелуи от
Вашей Симоны
222. Среда, 6 июня 1951 г.
Добрый мой. Письмо Ваше приземлилось в тот самый момент, как мое улетело. Что мне ответить Босту? Я не очень поняла. Почему Вы не можете с таким же успехом не писать в Париже, как Вы делаете этого в Чикаго? Разве Чикаго ближе к Парижу, чем Париж к Чикаго? Я ведь тоже пишу и все же лечу через океан. Проблема меня волнует, и я не нахожу решения. Кстати, не очень симпатично с Вашей стороны отказать приятелям и не пожить с ними вместе в тюрьме. У нас уже два дня как лето, женщины ходят полуголые, можно, если речь идет обо мне, разгуливать в гватемальских или африканских платьях.
Мы все несколько окрепли духом, в чем семейство наше глубоко нуждалось. Бост, Сартр и даже я, мудрейшая, степеннейшая, спокойнейшая, начали обезумевать от безумных репетиций безумной пьесы Сартра. Брассёр, тот самый бородатый актер, у которого такой прекрасный вкус по женской части, заявил, что играть не будет, что скорее заплатит миллион неустойки, уверенный, впрочем, что в кино тотчас же у любого продюсера сможет заработать десять миллионов. Без него пьеса непременно бы провалилась, ибо только его талант мог вдохнуть правду и жизнь в грозного героя. Просто конец всей этой затее. Ладно, остаться он согласился, но иногда нарочно играет отвратительно. Генеральную должны были играть сегодня, но в воскресенье ни костюмы, ни декорации, вообще ничего готово не было. Полная сумятица, слезы, крики, зубовный скрежет, представления отложены до следующего понедельника, зато внезапно всех обуяла взаимная любовь, все купаются в блаженстве, находят друг друга гениальными и т. д. Постучим по дереву.
Мы опубликовали в «Тан модерн» прекрасный текст одного американца (или англичанина) по фамилии Стоун, который убедительно доказывает, что в Корее ни одного китайца не было и Макартур не дал там ни одного сражения. Можно даже усомниться, были там вообще американские солдаты или нет, все сводится к фантазму самого Макартура. Райт передал нам свою повесть «Человек, который жил под землей».
Голгофа Стеффи повторилась в Париже: восемнадцатилетний юноша, пригласив свою подружку того же возраста в дансинг, затащил ее в подвал, где четверо его друзей, угрожая девушке ножом, по очереди ее изнасиловали. Она, в отличие от Стеффи, обратилась в полицию, и их задержали.
Немыслимые статьи правых о деле Мак-Джи{286} в духе: «Хорошо, Америка убила несколько негров, но стыдится этого и мучается угрызениями совести, это не так страшно, а вот Россия кичится своими трудовыми лагерями, и это плохо». Что Вы на это скажете? Отныне вы себе убивайте, сколько душе угодно, только не забудьте угрызаться. Кстати, не думаю, чтобы судьи в Миссури испытывали хоть малейшие укоры совести. Как Вы считаете?
Пятница
Предатель! Не слишком-то любезно с Вашей стороны, проведя целый день в Париже{287}, даже не поцеловать свою белочку, а вместо этого остаться взаперти в редакции газеты, разглагольствовать о том, что другие писатели не должны писать более одной книги, и притворяться, будто Вы – шофер автобуса. Не только я, но все Ваши парижские друзья были задеты, прочитав это живое и забавное интервью в «Пари-пресс». Может, Вы и сейчас еще в Париже, и я делаю глупость, когда пишу это письмо. Гораздо любезнее выглядите Вы в своем письме с известиями о Вас и о Вашей лодке. Да, Вы, должно быть, немало вынесли на митинге в защиту негров. А если Вы прятали Фаллона и Дюбуа на Вабансии, не пахнет ли здесь «красным заговором»? Не слишком-то геройствуйте.
