Текст книги "Трансатлантический роман. Письма к Нельсону Олгрену. 1947-1964"
Автор книги: Симона де Бовуар
сообщить о нарушении
Текущая страница: 18 (всего у книги 49 страниц)
Собираюсь заняться психоанализом{178}. Вспоминаю и люблю Вас по-прежнему
Ваша Симона
93. Четверг, 16 августа 1948 г.
Мой бесконечно дорогой. Знайте же, что я все еще Вас люблю, по крайней мере, достаточно для того, чтобы желать фотографий. Но, поскольку на следующей неделе я уезжаю в Алжир, дождитесь моей телеграммы, прежде чем их посылать. Спасибо за оттиск из «Нью-йоркер»{179}. Может быть, он поможет издать книжку по-английски и таким образом сделать ее доступной для Вас. Однако, к удивлению моему, в статье не упоминается мой репортаж о «сексуальных повадках провинциального американского самца». А ведь по этому поводу мною как раз и накоплены самые интересные материалы. Означенные провинциальные американские самцы, как ни странно, обожают заниматься любовью, делают это ежедневно, иногда даже дважды вдень, как днем, так и ночью. Еще более странно то, что они упорно сохраняют иллюзии по поводу женщин, с которыми спят: те, будто бы, тоже обожают это занятие. И, следовательно, если женщина желает проявить свое дружеское расположение, она добровольно должна участвовать и в этой гадости. Что и говорить, нету этих типов ни стыда, ни совести, гуляют себе полуголыми в гостиничных холлах, иногда делают вид, что прикрывают живот полотенцем, но прекрасно устраиваются, чтобы не скрывать своей истинной сути. В интересах приличия я не смею входить в подробности того, что вытворяют они в постели, хотя смею утверждать, что это не имеет ничего общего с пристойным поведением. Все это описано мною, наряду с другими важными наблюдениями (особенности их поведения в каюте парохода, обращения с зеркалами, особенно с черными и круглыми), короче говоря, репортаж был документальный и деловой. Может быть, издатель подверг его цензуре, не поставив меня в известность? В таком случае, я опубликую его в виде специального, экстренного выпуска.
Дорогой мой, я очень рада, что из «Утро не настанет» сделали пьесу. Она Вам нравится? Я могу ее получить? Мы могли бы, возможно, использовать ее в Париже, где все рыщут в поисках хороших пьес. Как раз сейчас пьесу ищет Жене, чтобы сыграть ее вместе с его собственной. Но боюсь, что для этого случая Ваша окажется длинноватой. Сообщите мне и, если возможно, пошлите экземпляр. Исходя из описанного Вами странного способа{180}, не добавить ли Вам туда же конвертики желтой бумаги? Никто и не заметит, если Вы поменяете местами начало и конец. Теперь расскажу Вам действительное происшествие. Неделю назад Сартр дал одной своей приятельнице почитать рукопись последнего романа. Прочитав пятьдесят страниц, она, удивленная столь оригинальной техникой письма, призналась, что не улавливает смысла. Сартр был озадачен, так как он использовал стиль самый что ни на есть классический. Потом его осенило: она читала в обратном порядке – от пятидесятой страницы к первой! Это чистая правда!
Сегодня после обеда посмотрела «Перекресток смерти» с Виктором Мейчером, по-моему, это настоящий шедевр, лучшая голливудская картина, от начала до конца смотрела на одном дыхании. Видели? Постарайтесь посмотреть его любой ценой. В кино я пошла, потому что больше ни на что не было сил. По-прежнему не сплю, глотаю таблетки, из-за них сплю еще хуже, а в последние дни ложилась не раньше четырех часов утра, так что теперь я просто вне игры. Сейчас 17 часов, попытаюсь поспать часик, а потом пойду с сестрой ужинать. Знаю, что веду дурацкий образ жизни, но скоро это прекратится. В Алжире или на каком-нибудь тихом пляже мы с Сартром начнем работать над фильмом (тем самым, над которым мы должны были начать работать месяц тому назад), а собственную книгу я перестану так гнать и посплю побольше. В воскресенье вечером Джакометти, его подружка, Сартр, Бост и я веселились на народном гулянии на площади Бастилии. Они залезали и на качели, и на другие аттракционы, а я – нет, так как не уверена в своем желудке. Посмотрели бы Вы на Джакометти, напуганного, но такого довольного и воодушевленного. Было весело от одного его вида.
Думаю, что упомянутая Вами пьеса «Служанки» и есть пьеса Жене. Да, она основана на старом уголовном деле. У Вас хорошая память, и мне приятно констатировать, что иногда Вы ко мне прислушиваетесь. Как же это получилось, что Вы вдруг наглотались детективов в таком количестве? А я сейчас как раз роскошествую с гватемальскими вышивками: заказала две блузки. Битых два часа я вынуждена была провести в обществе пяти суетящихся вокруг меня особ. У меня от них пухла голова, но хотелось хорошо выглядеть, я выбрала отличного портного, только какой тяжкий труд! Сказали, что ткань трудна в работе, но превосходна (помните, как Вы ловко сторговали синенькую в Кетцальтенанго?). Нельсон, так радостно было получить сегодня утром Ваше длинное и милое письмо. Вы – драгоценный муж мой, любимейший из молодых провинциалов, мой и только мой Нельсон. Да, Вы мой, потому что никто никогда не любил и не полюбит Вас так глубоко, горячо и беззаветно, как я.
Ваша Симона
94. Воскресенье, 29 августа 1948 г.
Бесконечно дорогой, мой и больше ничей Нельсон. В прошлый раз мне, полумертвой от усталости, удалось поспать. Потом я выпила два бурбона с одной приятельницей, очень милой женщиной (муж ее{181} погиб на войне, после того как вышел из Компартии в момент подписания советско-германского пакта, за что на всю оставшуюся жизнь коммунисты нарекли его предателем, те коммунисты, которые были старыми его друзьями и с таким остервенением теперь его оклеветали), а после встретилась с моей сестрицей и ее мужем, которого я не выношу. Дорога в Марли (на машине полчаса от Парижа) была довольно приятной. На берегу Сены в баре-ресторане, устроенном на бывшей барже, мы пили сухой мартини. Я вообще люблю лодки, люблю на лодке пропустить стаканчик, особенно виски. Особенно на Миссисипи, если мой собутыльник – Вы. В конце концов и это было лучше, чем ничего. У них дома, в красивом старом особняке, обустроенном с хорошим вкусом, моя сестра приготовила вкусный ужин. Так как я была несколько не в себе, то слишком много говорила, что избавляло меня от необходимости слушать их. Дальше было тяжело, ох, тяжело! Сестра показала свои картины. Действительно плохие, бессмысленные, у нее совершенно нет никаких данных, чтобы стать хорошей художницей. Стало быть, бесполезно ей и говорить, что картины плохие, она только расстроится, а ведь дело безнадежное. Я несколько лет молчала, как рыба, и незачем было менять тактику сегодня. Между тем, один-два рисуночка – цветы, дом, стул – были чуть лучше огромных и претенциозных полотен. Муж ее и я попытались внушить ей мысль о необходимости продолжать в этом направлении – наблюдать жизнь, вместо того чтобы просто пачкать холст красками. Она рассердилась, стала плакать. Это было неприятно, потому что, в любом случае, тут ничего не поправить. Потом я вернулась в Париж, весь следующий день работала и в кои-то веки легла рано и без выпивки.
Была в своей новой квартире, она хороша. Не так, конечно, хороша, как на Вабансии, но, когда появится соответствующая мебель, занавески, одеяла, может стать вполне симпатичной. Имеется одна большая комната, очень веселенькая, вторая – крошечная, кухня-туалет; ванной комнаты нет. Зато из окна – прекрасный видна Нотр-Дам. Знаете, Нельсон, в сердце моем я посвятила это место Вам, это будет наше место. Я не жила здесь до того, как узнала Вас. Ни один мужчина, кроме Вас, не будет здесь спать, а Вы – будете непременно. Однажды в следующем году Вы придете, и это будет наш вид, наша кухня, где Вы будете готовить еду, наша кровать…
Однажды. Я буду ждать этого дня. Сколько раз я представляла себе, как еду за Вами в аэропорт, везу Вас в такси, обнимаю, замираю в Ваших объятьях. Однажды. Каждый день я думаю об этом дне.
Ваша Симона
95. Алжир, четверг, 9 сентября 1948 г.
Нельсон, любовь моя. Какое изумительное место для переписки! Мы живем на высоком холме, в 40 милях от Алжира. Отсюда мне открывается обширная долина, береги море; всюду деревушки, с гор сбегают голубые кедры. К сожалению, место изобилует женами и детьми. Мужья же остаются в Алжире и являются лишь на уик-энд, предоставляя дачную жизнь исключительно женщинам и младенцам. Какая унылая судьба уготована французской супруге из небогатых буржуа! С утра до вечера они бранят детей, дети плачут, пачкаются, матери их моют; когда же они не орут на детей, то вяжут, стирают, шьют, болтая при этом без умолку все о том же вязании, о стирке, о детских болезнях, о злой свекрови. Боже! Я даже и не представляла, до чего это ужасно. Не очень-то знакома с такими людьми. И, подумать, они ведь таким образом проводят свой отпуск! Лучшее время года! Какой идиотизм, это совместное проживание матерей с детьми. И детям ведь оно тоже не по душе, потому они и плачут, проказничают, и все в результате недовольны.
Два спокойных дня я провела в Алжире, ела кускус и лангустов, глядя на великолепное сине-зелено-лиловое море. Вам лангустов есть необязательно, а вот кускус – тут я уверена, что Вам бы понравилось. И вообще от Алжира Вы были бы в восторге. Потом на автобусе я отправилась в Блиду, якобы изумительный маленький город, что вовсе не так. Зато он расположен у подножья Атласских гор. Из окна здесь можно было наслаждаться самыми прекрасными закатами над долиной и над морем, вспыхивающими то розовым, то красным, красками, которые Вы сравнили бы с ароматами Аравии. Рано утром на такси переехали из Блиды в Шреа, местечко в горах, среди необозримых кедровых лесов. С большим трудом удалось найти довольно неудобную гостиницу, но с садом и террасой, откуда открывается прекрасный вид и где приятно работать. Это я и делаю по шесть-восемь часов в день, так что и со сценарием, и с книгой дело движется. Я обожаю писать на открытом воздухе, под солнцем, с видом на природу. Единственный и весьма существенный недостаток – женщины и дети, которые постоянно галдят поблизости от меня. Продолжайте писать на Алжир, ибо я скоро туда вернусь.
Однажды Вы сказали мне, милый, что Вам бы не хотелось, чтобы я когда-нибудь окончательно перестала плакать; так вот, после двухмесячной засухи я в Алжире немного поплакала. Потому что пленительной ночью, прекрасной до потери сознания, ночью, созданной для счастья, Вас не было со мной. В полночь я вышла побродить по саду и по безлюдным улицам и тихонько заплакала. Алжир сиял подо мной, надо мною – дивное небо, повсюду – аромат цветов и деревьев, проникающий прямо в сердце. Я была наполнена любовью к Вам. Мне так сильно хотелось увидеть Вас, сказать, как же я Вас люблю. Говорю Вам это теперь, да разве словами все скажешь.
Ах, чуть не забыла рассказать Вам один случай. Несколько лет назад в Тунисе меня чуть не изнасиловал один отвратительный старый араб. Почти то же самое вполне могло произойти и вчера; когда мы с Сартром часов в 11 вечера сидели в бистро в Блиде. В открытую дверь я заметила араба, который сидел на тротуаре и мне улыбался; штаны его были расстегнуты, и он спокойно и медленно играл со своей длинной и розовой штуковиной. Улица была освещена, мимо шли люди, некоторые останавливались и смотрели на него, а он продолжал, упорно и неистово. Кафе вскоре закрылось, мы ушли. И я не знаю, чем все это кончилось. Опасная для женщин страна.
До свидания, муж мой. Когда я думаю о Вас с такой страстью, это приносит мне одновременно и счастье, и муку. Наверное, следовало бы покончить с мучениями и заняться исключительно устройством своего счастья. Увы, это невозможно, и приходится смириться. Крепко Вас целую, улыбаясь сквозь слезы. Зачем, зачем Вы так очаровательны?
Ваша Симона
96. Вторник, 14 сентября 1948 г.
Обожаемый муж. Хотела написать Вам вчера, но захворала, и совершенно не романтическим образом. Отношу это за счет алжирских вин или за счет собственной моей ненасытности. Виски здесь нет, так что же делать, если есть столько хорошего вина? Короче говоря, прошедшей ночью я проснулась от страшного расстройства желудка. Пожалуйста, не воспринимайте этот факт с чувством собственного превосходства и не думайте, что я съела вперемешку потрясающие пирожки с анчоусами и мороженым. Дело не в этом. Просто для больного желудка здесь нет подходящей пиши. В лесах и на пляже вообще купить нечего, и, значит, Ваши предположения абсолютно несправедливы, и вообще, умолкните!
Несмотря на свое состояние, я поехала кататься в такси в сосновых лесах над морем. Однако кончилось это тем, что через три часа я рухнула в кровать, потеряв всякую способность есть, работать и даже ходить. Рассердившись на себя за это, я немного почитала и очень долго спала. Теперь со мной все в порядке. Как поживаете, мой Нельсон? На прошлой неделе писем не было. В четверг съезжу в Алжир на почту до востребования. Сейчас ночь: звезды, луна, деревья колышутся от ветра, море шумит. Какой покой после этих ужасных женщин и детей в Шреа.
Во вчерашнем горном отеле обезьяны и другие животные живут на свободе. Одна обезьяна очень меня напугала: быстро и нахально она утащила все гренки, поданные мне на завтрак. Другие обезьяны, совсем крохотные, забрались мне на плечи, цеплялись за блузку и, как бешеные, дрались между собой. Нахожусь я сейчас на месте древнего римского города{182}, побережье. По пустынному пляжу разбросаны бунгало. Я вытащила стол на маленькую террасу (porch, как Вы бы сказали), чтобы поработать, выпила стаканчик, славно искупалась (а Вы все мне говорили: не искупалась, а поплавала). Вспомнила, какой же Вы были страшненький на озере Пончартрейн{183}, с мокрыми волосами сосульками и пробором посредине… о-о-ох и страшненький! Но потом снова похорошели. А гнусный живот, который выталкивал Вас из воды? Приплюснулся немножко? И Вы снова тот Аполлон, которого я знала?
Жизнь самая что ни на есть мирная: работа и природа, а я люблю и то, и другое. Алжир Вам бы понравился, правда, арабы раздражали бы. Даже больше, чем индейцы. Бедные, унылые, больные, некрасивые, погрязшие в вечной болтовне. Не говоря уже о французских солдатах и офицерах, которые не намного лучше. Вы ведь никогда не видели колонии. Вот возмутились бы. Это просто беда. Все здесь неприятно – и хозяева, и рабы. Но пейзажи хороши, погода великолепная, никто не знает нас, и мы никого не знаем. Идеально, чтобы подышать и завершить работу.
Я больше не плачу, разве что несколько слезинок. Пытаюсь думать о Вас без печали, и иногда мне это удается. С нетерпением жду Ваших писем, без них, и особенно без Вас, мне одиноко. Продолжаю любить Вас до безумия, как последняя дурочка.
Ваша Симона
В воскресенье 19 сентября Олгрен отвечает на это письмо, но Симона де Бовуар получит его ответ с большим опозданием, поскольку он заблудился где-то в Тунисе. Олгрен сообщает, что после того, как он долго и упорно вкалывал, чтобы отправить своему агенту новую версию романа, он решил устроить себе уик-энд с оргией: напитки, хождение из бара в бар, скандалы – как будто ничего особенного. Однако кое-что все же есть: в какой-то момент он почувствовал себя одиноким, ему захотелось женского общества. Искушению не поддался, хотя и прежде, неким вечером был на грани того, чтобы провести ночь с подружкой. Кстати, он и сейчас этого хочет и заявляет, что глубоко неудовлетворен своей бесплодной, унылой, безрадостной жизнью. То был стресс, который довольно быстро кончился, но эпизод глубоко встревожил Симону де Бовуар, которая снова будет с тоской себя вопрошать о законности и смысле их «трансатлантической любви»(см. ее письма от 17 ноября и 3 декабря).
97. Понедельник. 20 cентября 1948 г.
Нельсон, любимый. Никогда Ваши письма меня не повергали в тоску. Поэтому, не найдя ничего на почте, я была просто потрясена. Первой мыслью было, что Вы со мной порвали; потом, поразмыслив, я решила, что Вы не могли бы сделать это так по-дурацки. А вдруг Вы умерли или больны? Я пыталась сохранить спокойствие и поверить в то, что ничего серьезного не случилось, однако мне было не по себе, и писать в пустоту тоже не хотелось. Разумеется, я вела себя неразумно, Вашей вины тут нет, но я прожила несколько неприятных дней, с неясным страхом в сердце.
А между тем, дни эти могли бы оказаться просто прекрасными. Я вернулась в Алжир по берегу моря. Провела там два дня. Я не писала Вам, какой невероятной величины здесь банковские ассигнации? Похоже на «большие деньги» у фокусников. Вы были бы очарованы. Не знаю, почему в бедных странах деньги делают очень большого размера.
Четверг
О, дорогой мой! Наконец-то Ваши письма и фотографии. Я так счастлива. Особенно учитывая испытанные волнения. В понедельник я убеждала себя, что меня бы успокоила Ваша телеграмма. Но нет и телеграммы, а отсутствие всего – писем, телеграммы – я могла объяснить только тем, что с Вами что-то случилось. Я перестала спать, работать, есть, в течение трех дней я пребывала в смертельном страхе. Пожалуйста, сделайте для меня вот что: дайте мне имя и адрес кого-нибудь – Вашей матери, или Конроя, или Жандарма, а им тоже дайте мой адрес и имя, чтобы я могла узнать, не случилось ли чего с Вами. Вы сделаете? Возможно, Вам неизвестно, что это такое – ходить по два раза в день на почту, звонить в гостиницу в надежде на телеграмму, – и нигде ничего. Наверное, большой конверт с фотографиями весил слишком много, плюс забастовка во французской авиации и плохая доставка почты в Алжире. Ладно, сейчас уже можно и посмеяться, но это был кошмар.
Случились со мной и другие несчастья. Я Вам расскажу, чтобы Вас рассмешить. Из Алжира мы переехали в очень красивую деревню в горах Кабилии: уютная комната с большим красным балконом и прекрасный вид с балкона. В последнее утро, когда в 8 часов я уселась за работу, я сначала заметила, что нет моих сигарет. Я начала работать, но вдруг заметила и другое: кого-то вырвало на моем балконе; я проверила сумку: деньги исчезли (не очень много), чемодан: исчезли и вещи – голубые бархатные брюки и два свитера, в том числе маленький черный, который Вам так нравился. Я расстроилась и растерялась. Мне бы никак не хотелось заявлять на воришку в полицию. В результате я сообщила только, что кого-то рвало у меня на балконе, и ничего о кражах. Было это накануне большого базара, и директор отеля, страшно расстроенный, заподозрил мясника из одной дальней деревни, который провел ночь в двухкомнатном номере и унес с собой ключ от моей комнаты. Его не задержали, и, значит, прощай, мои вещички! Ладно, куплю новый черный свитерок.
Рынок здесь – просто чудо. Конечно, ни по красоте, ни по причудливости с рынком в Чичикастенго не сравним, но интересен именно по противоположности. Ни единой женщины, например. Индейские женщины могут считать, что им крупно повезло, в отличие от несчастных созданий, которыми оказались женщины арабские: они практически никогда не покидают внутренних комнат своих жилищ. На рынке только мужчины, в своих грязных белых или серых одеждах, с красными фесками на головах. Зато здесь можно увидеть множество верблюдов, лошадей и маленьких осликов, которые Вам так нравятся. С самого раннего утра в комнате моей, нависающей над дорогой, пахло ослами и пылью; Вы можете себе представить интенсивность подобных запахов на самом рынке. Некоторые приезжают на рынок из отдаленных селений – в двух днях пути, везут зерно и ячмень; режут быков, коз и ягнят, земля усеяна костями и обильно полита кровью. Зерно, мясо, фрукты, овощи – конечно, не такое живописное зрелище, как индейские товары, но тоже впечатляющее, потому что в этой нищете зерно и пища равнозначны жизни и смерти. Автобус, в который мы сели после обеда, миль двадцать ехал рядом с вереницами мулов и верблюдов. Нагруженные пустыми корзинами, они медленно возвращались с рынка в свои отдаленные деревни. Это было потрясающе.
В Кабилии на крохотной гористой территории живет 1 500 000 жителей. Плотность населения на квадратный метр такая же, как в Бельгии, самой густонаселенной из европейских стран. На первый взгляд, страна кажется опустошенной, заброшенной, убогой, враждебной человеку и очень бедной. Тем не менее вершины гор, как орлиными гнездами, усеяны бесчисленными деревушками. В некоторых из них я побывала – нелегкое испытание. Грязь чудовищная! Улицы такие узкие, что с трудом протискиваешься. Мужчин нет (они в отхожем промысле, большей частью во Франции). Грязнущие дети, старухи. Иногда вдруг молодая и хорошенькая женщина глянет из-за двери и тотчас же дверь захлопнет. Они не имеют права ходить даже друг к другу в гости. Единственный счастливый момент в течение целого дня – поход по воду, причем источник может находиться в полукилометре от деревни, в долине. Французы думали, что они сделали доброе дело, построив в деревне фонтан, однако женщины пришли в ярость и немедленно фонтан разрушили: он лишал их единственной радости. Видите, женщину, оказывается, можно угнетать не только с помощью кукурузных лепешек, бывает и похуже.
А что самое ужасное, так это иметь глупость влюбиться в такого злого человека, что он даже на телеграмму не отвечает. Боже, как же я должна Вас ненавидеть.
И вот уже с гор мы спустились на побережье и оказались в Бужи. Собираюсь получить здесь максимум удовольствия, теперь, когда я больше не волнуюсь, это возможно. Посылаю Вам «Тан модерн» на случай, если Вам еще не послали номер от Галлимара, как я просила. Ваша маленькая заметка о Бромфилде так и не вышла: должно быть, Мерло-Понти счел, что история с Бромфилдом французам не очень интересна, тем более в плохом переводе «Звонить Норт сайд 777»{184}, фильм, в котором показан Ваш польский квартал, в Париже только что вышел, помчусь на нею, как только приеду. Спасибо за фотографии, они очень, очень хорошие, особенно мне нравится та, где мы вместе. Пожалуйста, не умирайте, милый мой. Мне необходимо Вас снова увидеть и снова расцеловать. Спасибо также за длинное письмо, и от имени всех экзистенциалистов спасибо, что заступились за нас лишний раз. Пишите в гостиницу Сен-Жорж (Алжир); теперь, когда я перестала трястись, буду писать аккуратно. Не думайте, что я шучу, столь долгое молчание действительно меня обеспокоило. И теперь мне радостно снова думать о Вас с ощущением счастья и с надеждой. У Вас на фотографии очень славное лицо! Оставьте его и для жизни, а мне оставьте кусочек Вашего сердца. Мне это необходимо, и я заслужила. Люблю, люблю, люблю Вас, муж мой, и с жадностью обнимаю.
Ваша Симона.
Как Вам матч Сердан – Зейл? Не очень понимаю, как в точности воспринимается Ваше новое название{185} на американский слух, не могу судить. Хорошая у Вас жизнь – спи себе, работай да играй в покер.
98. Воскресенье. 26 сентября 1948 г.
Муж мой, Нельсон. Мне нравятся Ваши фотографии. Когда в Новом Орлеане мы проявили Ваши первые снимки, нам и в голову не могло прийти, что Вы так наловчитесь. Храм воинов действительно впечатляет. А как мило Вы улыбаетесь на нашей большой фотографии, так и хочется еще раз почувствовать эту пронзающую сердце улыбку! Какое счастье не волноваться больше по Вашему поводу!
Я нахожусь в прекрасной гостинице на берегу моря. Два дня назад приехал Бост, чтобы помочь нам с Сартром в работе над сценарием. Он – мастер диалогов, а во Франции (думаю, что и в Голливуде тоже) в создании картины принимают участие множество людей одновременно. Лично я не очень это люблю и предпочитаю делать в одиночку то, что считаю нужным, беря на себя всю ответственность за сделанное. Но что бы я об этом ни думала, совместные с Сартром и Бостом поиски и обсуждения часто меня развлекают и всегда мне интересны. Однако никто и ни в чем не берет на себя при этом права окончательного решения. Потом это сделают другие, которых немало, – продюсеры и пр., причем таким образом, что тебе покажется, будто ничего из придуманного тобой не осталось. Я Вам уже говорила, что соглашаюсь на совместный труд лишь по дружбе и ради денег, но не ради удовольствия.
Гостиница у нас приятная, пусто, работают исключительно на нас. Я каждый день плаваю; в продолжение долгих четырех часов утреннего труда я смотрю на голубую воду, грядущую свою компенсацию. Мне не терпится в нее погрузиться, и я горда своей стойкостью. А Вы уже прочли нынешний бестселлер Камю – «Чуму»? Я не вполне понимаю причины ее успеха в США. Лично я предпочитаю «Постороннего», и мне интересно было бы узнать, что Вы думаете о «Чуме». Перечитала восхитительный роман (боже, я едва осмеливаюсь продолжать писать после подобных книг), «Войну и мир» Толстого. В детстве я очень его любила, далеко не все в нем понимая, а сегодня в восторге от всего – какое искусство изложения, какая живость персонажей, причем все так просто. Как будто и мастерства никакого нет, а значит, это и есть подлинное искусство.
Понедельник
Был прекрасный вечер. Обнаружив в гостинице виски, мы тотчас за ним устремились. С самого Парижа, в течение трех недель – ни капли виски, и тут уж мы взяли реванш. Сартр проявил легкие симптомы опьянения. Месяц светил так ярко, что в полночь я купалась, в полном одиночестве и совершенно счастливая и этим лунным светом, и соленой водой, и виски в моих венах, и любовью к Вам в сердце. И счастье это не улетучилось. Я наслаждалась, засыпая под звуки прибоя, и открываю глаза на сверкающую голубизну, чувствуя, как весь день пахнет солью. Как жаль, что нельзя остаться здесь подольше, но ведь хочется увидеть и пустыню. По ней я тоскую вот уже три года, с тех самых пор, как открыла ее для себя. Ну а потом, к середине октября пора и домой возвращаться. Так что через пару дней мы в Алжире. Там надеюсь получить новое письмо.
До свидания. Иду в деревню, на почту, исключительно по зову любви, потому что, знаете ли, куда удобней было бы остаться на террасе и грезить. Затем буду работать до самого ужина. Все, что мне нравится – солнечное тепло и лунный свет, – нравится в сочетании с Вами, в преломлении через мою любовь к Вам. До свидания, мой нежный муж, мой самый дорогой друг, возлюбленный мой, Нельсон.
Ваша Симона
99. Пятница, 1 октября 1948 г.
Милый, милый. Вот я и снова в Алжире, под окном расстилается огромный сад из пальмовых деревьев, я вижу множество розовых и лиловых цветов, дома, сосны, а за ними – корабли и море, бледно-голубое. Ветер тихо шелестит в пальмах. Я чувствовала бы себя лучше, если бы держала в руках Ваши желтенькие листочки. Теперь, когда письма Ваши приходят так нерегулярно, я понимаю, насколько завишу от Вас. Конечно, я попытаюсь не слишком уж беспокоиться, и все же это тревожно. На мою телеграмму Вы не ответили ни телеграммой, ни письмом. Это на Вас не похоже. Ладно, потерплю, прежде чем сходить с ума и надоедать Вам со второй телеграммой.
Вчера разразилась ужасающая гроза, еще страшнее, чем тогда в Гватемале. Мы возвращались в автобусе с побережья, за пятнадцать минут движение было полностью парализовано, дорогу затопило, из грузовиков образовалась пробка. Политические события совсем не радуют. Видели, с какой услужливостью США хотят нам «помочь» организовать армию, способную разбить СССР? Слишком хотят. Скажите им, что они перестарались и мы их усилий не оценили. Мысль, что французы должны принять участие в войне, довольно странная. Сталина ненавидят в такой же степени, как и Уолл-стрит, как же поступить? От всего этого дурно пахнет, Вам не кажется? Хотелось бы мне сбежать в Мехико или в Чичикастенанго. И когда мы услышим свист атомной бомбы над нами, мы просто укроемся простынкой с головой!
Буду пытаться работать, только сегодня мне не по себе. Я говорила Вам, что иногда я просто теряю дыхание от того, что происходит в мире, от моей собственной жизни – впору хоть в окошко бросаться. Может, я устала от непомерного труда, теперь мне хотелось бы заняться чем-нибудь другим. Начинаю подумывать о романе. Думаю, что новый роман принес бы мне счастье, кое-какие мысли уже копошатся у меня в голове. Но вначале надо закончить с этой книгой, на что потребуется еще несколько месяцев.
Работайте хорошенько, будьте счастливы, пишите мне. Простите за это глупое письмо, пишу Вам о своих чувствах, потому что Вы не только желанный мой возлюбленный, вы и друг. Нельсон, дорогой мой, как же я Вас люблю.
Ваша Симона
100. Понедельник, 4 октября 1948 г.
Скверный муж. Да, Вы вели себя глупо, так же глупо, как в Сантьяго д’Атитлан. Я ведь до смерти перепугалась, пока не получила вчера Ваше письмо; Вам не дано почувствовать, что нужно или не нужно делать, а пора бы знать, что нужно доставлять мне удовольствие и всегда нужно делать то, о чем я Вас прошу. Был а бы я рядом с Вами, непременно и строго наказала бы Вас за глупость, такую бессердечную и скудоумную. Но поскольку отсюда мне до Вас никак не дотянуться, остается только простить Вас и просить больше так не делать. Пожалуйста, пишите мне до 20 октября в Ниццу, до востребования, а после 11-го – в Париж, на Рю де ля Бюшри, 11. Это мой новый адрес. Не перепутайте все в Вашей неумной голове. Сообщите также, получили или нет «Т.М.» и одеяло. Милый, Вы действительно в восьмимесячном возрасте упали и ударились головкой? Этим можно многое объяснить.
Алжирское путешествие заканчивается. Бост уже уплыл на пароходе, а мы с Сартром на следующей неделе летим самолетом. Сценарий наконец закончен, и я рада, что от него отделалась. Может получиться хороший фильм, хотя будет ли вообще этот фильм? И будет ли он хорошим? С этим чертовым кинематографом никогда ни в чем нельзя быть уверенным. Главное, что я снова могу посвятить себя своей книге и снова неустанно объяснять, что за странные существа эти женщины. Мужчины, конечно, странны не менее, да не о них решилась я написать. Желание мое засесть за роман укрепляется, мысли бродят в голове, однако пугает продолжительность и трудность этого предприятия. Пока что замысел мой туманен, расскажу Вам о нем попозже, через несколько месяцев.
Поездка на Юг сопряжена как будто очень уж с большими сложностями. Три года назад, когда я ездила одна на юг Алжира и Туниса, я влюбилась в пески и пальмовые рощи, и мне так хотелось снова туда вернуться. Теперь там еще слишком жарко, хорошие гостиницы закрыты, автобусы совсем, совсем допотопные. Можно доехать лишь до ближайшего оазиса, не дальше. Я смирилась, и прелесть места моего теперешнего пребывания возмещает эти тяготы: шелковое море, счастье видеть утром все тот же изумительный вид, погружение в голубое и розовое, ароматы Аравии с наступлением темноты. Так точно пахли сумерки на Миссисипи в то благословенное время, когда одна Ваша улыбка делала меня счастливой. Весь день работаю или читаю, не выходя из номера. Ем на террасе, и жизнь у меня такая же спокойная, как и у Вас. Я жажду спокойной жизни и надеюсь в Париже ни с кем не видеться и засесть в своей берлоге, как Вы сидите в Вашей; Вы пойдете играть в покер, я – пить виски, Вы приедете ко мне, а я к Вам, и в следующий раз, дорогой мой, Вы увидите, я стану такой же милой, такой же незаметной и послушной, как арабские жены (только они страшно болтливы, да будет Вам известно). Продолжаю читать «Тысячу и одну ночь», с удовольствием, несмотря на длинноты. А Вы читали? Когда читаешь все эти истории с купцами, ворами и путешествиями, находясь в Алжире, они представляются истинными.
