Текст книги "Трансатлантический роман. Письма к Нельсону Олгрену. 1947-1964"
Автор книги: Симона де Бовуар
сообщить о нарушении
Текущая страница: 42 (всего у книги 49 страниц)
Ну вот, дорогой мой. Падаю от усталости. Если я забыла ответить на какие-то Ваши вопросы или пропустила какие-то из произошедших событий, вернусь к этому позже, а сейчас все. Есть ли хоть какой-то смысл, и какой, в том, что я здесь понаписала? В итоге Вы оказались хитрецом, и возможно самым большим хитрецом среди ныне сущих. До свидания, хитрейший и шикарнейший тип, до свидания, магический мужчина. Я помню о магии, я никогда о ней не забуду.
Ваша Симона
258. 24 марта 1954 г.
Милый мой Нельсон. Я тоже ждала, ждала письма, а оно все не приходило. Пришло только маленькое, где было сказано: «Сейчас отправил большое», но дни бежали, а большого нет как нет. И вдруг оно пришло. Чудак Вы эдакий: забыли написать на конверте «авиа», поэтому и шло так долго. Какое милое и длинное письмо, набитое прекраснейшими историями, и, судя по нему, Вы уже не так несчастны, отчего и мне стало хорошо на душе. Однако прошлой ночью мне приснился ужасный сон про Вас! Накануне я посмотрела отличный фильм, уже не новый, «Чемпион» по Рингу Ларднеру с Кёрком Дугласом и еще с одним, менее известным, но превосходным актером Артуром Кеннеди. Мрачная история боксера, который, поднявшись из низов, был в конце концов зверски убит на ринге. Сон мой представлял собой длинное, жестокое и кровавое приключение, битву своего рода, в которой были замешаны Вы. Я внезапно осознала, что Вы – там (где именно – неизвестно), и начала с безумно бьющимся сердцем взбираться по бесконечным ступенькам, обнаружив Вас наконец в какой-то комнатушке; Вы повернулись ко мне, а лицо злое, и сначала просто жесткое и ненавидящее, а потом окровавленное, это была агония. И тогда я прыгнула с вершины лестницы в самый низ, дабы погибнуть от отчаяния. Сон прервался, прежде чем я умерла, но пробудилась я в тревоге.
Нет, я не чувствую себя виноватой в том, что вернулась в Меденин, я и в Юксмалу могла бы вернуться{347}, и все, что я сделаю в будущем, никогда не станет предательством прошлого.
Поговорим о делах! Спасибо за Поттера, или как его там зовут, замечательная книжка, отрывок мы опубликуем в «Т.М.». Я передала Ваше письмо Виану, но поскольку ответственность за опоздание с переводом и публикацией целиком лежит на нем, забрать книгу у Галлимара было бы трудно. Он просто ускорит свою работу, и это все. Перевод его неплох, но и не слишком хорош, но столь специфическую Вашу прозу адекватно перевести невозможно.
«Аутсайдер» Дика? Он пишет хорошо, но сама история такая несущественная, безумная, глупая, разве нет? Эллен по отношению ко мне исключительно любезна и собирает для меня деньги в Соединенных Штатах. У «Гостьи» как будто хорошая пресса, в «Тайм» напечатана благожелательная рецензия, Вы читали? Я бы скорее предпочла, чтобы не читали, из-за отвратительной моей фотографии. Я с некоторых пор не препятствую репортерам себя снимать, и угадайте почему? В надежде на то, что хоть одна фотография будет удачной и я смогу Вам ее послать. Однако все как одна нелепы. Лучшие мои карточки были сделаны в Чикаго и на острове Паттерсон.
В Париже все считают «Мулен Руж» отвратительной картиной, мой милый, с той только оговоркой, что Сюзан Флон играет чудесно. Подозреваю, что причина Вашего энтузиазма кроется в чрезвычайной Вашей отдаленности от Парижа и в желании здесь быть, а фильм дает Вам хоть малую частицу Франции. Совершенно очевидно, что подобного же рода штуковина о Чикаго мне бы тоже понравилась и исторгла бы у меня слезы, но лицезрение Парижа на киноэкране меня нисколько не привлекает. Видела «Гамлета» Лоренса Оливье и полностью с Вами согласна: он удивителен, глубок, предлагает совершенно новую трактовку старой пьесы, обнаруживая в ней ранее скрытый смысл. Орест написал мне, что Натали неважно себя чувствовала весь прошедший год, но сейчас ей немного лучше. Мне стыдно, что с июня месяца я не собралась ответить, но при том рабочем ритме, в котором я существую в настоящее время, я даже Вам отвечаю с трудом, так что пусть она подождет. В мартовском номере «Т.М.» есть кое-что для Вас интересное: дневник одного писателя, гомосексуалиста и наркомана, который описывает во всех деталях свои попытки «освободиться от порока». И что он высвечивает особенно явственно, так это сладостность порока и вместе с тем его горечь.
После нескольких по-весеннему приятных дней в начале месяца зарядил дождь, но льет уже не у меня в комнате, а только снаружи, и это большой прогресс. Работа, работа, бесконечная работа. Сартр заявил, что весьма удовлетворен внесенными исправлениями. Когда буду писать Вам следующее письмо, надеюсь, что книга уже будет в издательстве у Галлимара. Какое облегчение! Конечно, я ввергнусь во что-то новое, потому что работа – это наркотик, от которого не так легко освободиться! Дорогой мой, сказано – сделано. Теперь я знаю, что Вы приедете в Париж, и знание это радует. Я еще не слишком поседею к тому времени, как это случится. В любом случае мне хватит здоровья на бесконечные разговоры и горячее ощущение счастья. Отвечайте быстрее и посылайте письмо авиапочтой, чудище. Будьте здоровы, магический мой мужчина.
Ваша Симона
259. 30 апреля 1954 г.
Дорогой мой. Ваша хорошенькая открыточка вчера вызвала у меня угрызения совести. Но две причины столь долгого моего молчания могут меня оправдать: первая, я посмотрела «Мулен Руж», а вторая, я совсем закончила мой роман.
«Мулен Руж»: ничтожный сценарий в сравнении с подлинной личностью Тулуз-Лотрека, который днями и ночами пропадал в борделях и умер, обозвав своего папашу старым хреном. Но Вы правы – цвет великолепен. Колетт Маршан замечательна, а Сюзан Флон превосходна. Актер не может обладать пронзительным лицом настоящего Тулуз-Лотрека, он делает что может. Ольга и Бост разделяют мое мнение. Начало фильма неправдоподобно. Так что не сердитесь на меня, хотя бы по этому поводу.
Мой роман. Тысяча двести машинописных страниц, то есть, примерно восемьсот отпечатанных типографским способом, куча персонажей и событий. Сартр, Бост, Ольга и мой друг единодушно считают, что это лучший мой роман, а лучшая его часть – американский эпизод. Они находят обоих персонажей – мужчину и женщину – волнующими и симпатичными. Я очень надеюсь, что именно эта часть удалась, хотя она составляет небольшую долю в романе, но весьма существенную в своих взаимоотношениях с целым и с основным смыслом. Жаль, что Вы не можете прочесть роман до его появления в Америке, боюсь, это произойдет не скоро, а возможно, и никогда, так как он воспринимается как явно антиамериканский и политически отнюдь не нейтрален. Зато с любовью я описываю Чикаго и некоторых особенных американцев. Еще две недели проведу за сокращениями и редактированием, кое-где надо еще подчистить по мелочам, потом монстр поступит к Галлимару, хотя заглавия еще нет даже и в мыслях, но я не беспокоюсь – кому-то в какой-то момент что-нибудь придет в голову.
Письмо Блейка послала назад вместе с вырезками из газет. Спасибо за маленькие фотографии, хотелось бы иметь хоть один хороший мой портрет для Вас, но все – ужасные. Из Поттера мы возьмем больше, чем предполагали, так как его портрет современных Бэббитов{348} – ведь такова тема его книги? – французов заинтересует. Скажите ему, что мы пришлем ему «Т.М.» с его текстом в переводе Гийонне{349}.
Моя жизнь очень похожа на Вашу; кроме известных Вам старых друзей не вижусь ни с кем: слишком много работы. Да и не очень меня интересуют посторонние. Поскольку я все же посмотрела «Мулен Руж», теперь могу снова поговорить про кино. И вот Вам вопрос: понравился Вам фильм «Отныне и навек»{350}? Мне понравился, особенно Фрэнк Синатра и конец картины, атака японцев на Перл Харбор, когда никто еще не понимает, что настоящая война уже началась. Сартру картина не понравилась, и, разумеется, это не «Броненосец „Потемкин“», нет ничего ни революционного, ни даже величественного, но, на мой вкус, это очень хорошо выстроенный и волнующий фильм, если исключить слезливую любовную историю. А как Вам «Дикарь»{351}? Наши интеллектуалы восхваляют, но только не я. Очевидно, его страшно сократили, что-то в нем, конечно, есть, минут эдак на десять, но насколько же лучше можно было бы сделать. Если Вы не видели английский фильм «Жестокое море»{352}, если нет, обязательно посмотрите. Это потрясающе, искренне, волнующе, без всяких трюков в духе третьесортного Голливуда, ничего лучше я много лет не видела. Ревела в зале. Вообще-то военные фильмы меня оставляют равнодушной, но этот – совсем другое дело. Ты будто сам на этом корабле, в этом море, где поселилась смерть.
Фолкнер опубликовал большую статью о Миссисипи в «Холиди», мы переводим ее для «Т.М.». Он приезжал в Париж, может быть, еще и не уехал. Я видела его в одном ресторане вместе с известными мне людьми, но не хотелось подходить. Еще несколько лет назад я бы побежала вприпрыжку, но сейчас люблю его меньше. Старый и седой, он, по рассказам друзей, пьет по-черному.
Сартр упорствует в своей политической активности. И, должна признать, весьма успешно; никто не считает, что он стал коммунистом, он сохраняет свободу и независимость, а коммунисты при этом считают его отныне своим другом. Вообще после смерти Берии во Франции многое переменилось, коммунисты в меньшей степени выглядят сектантами, все левые объединились и работают рука об руку. И вот Вам результат: Сартр в мае месяце приглашен в Москву и Ленинград, он в полном восторге. Забавная история с гастролями в Москве труппы Комеди Франсез, неожиданно обнаружившей, что русские не едят маленьких девочек и способны понять Мольера. Правительство запретило демонстрации и шествия по случаю 1 Мая (то есть завтра). Спрашиваем себя, чем все это кончится? Подчинится народ правительству или нет?
Вы видите, что жизнь моя течет спокойно. Теперь, когда книга моя окончена, я смогу писать более регулярно и отвечу на письмо американского пленника сразу, как только его получу. До свидания, мой дорогой. Расскажите мне, над чем работаете Вы сами. С бесконечной нежностью, как и прежде,
Ваша Симона.
P.S. Сартр не слишком быстро продвигается в переводе Вашего «Чикаго», но мы рассчитываем все же опубликовать его до августа.
Мы с большим увлечением следим за делом Шин – Маккарти{353} и, в особенности, за делом Оппенгеймера. Вот это действительно личность!
260. 10 мая 1954 г.
Дорогой мой. Разница, с тех пор как я закончила мой роман, будет для Вас наглядной – я отвечаю с обратной почтой. От Вашей реплики «Недели между письмами кажутся такими длинными» у меня защемило сердце, я поняла, что какие-то письма могут потеряться. Нет, Нельсон, то, что существует между нами, потеряться не может и никогда не пропадет. Я от этого не отступлю и буду стоять непоколебимо, как и Вы.
Я писала, что герой Поттера напоминает мне современного, модернизированного Бэббита, весьма отличного от оригинала. Что касается двухголового младенца, я в курсе, во Франции об этом говорили. Ужасно. Хорошо, что «оно» умерло.
Что в какой-то степени потерялось, так это Ваше магическое свойство разбирать мой почерк. Лотрек умер, обозвав своего отца старым хреном, кретином, скотиной. Об этом есть в переписке Ван Гога с братом, большая часть которой не была во Франции ни переведена, ни опубликована, вот это действительно стыд. Какой человек! Спасибо за маленький Ваш портретик, один из лучших, буду носить его на сердце. Нет, насчет названия я не беспокоюсь, в любом случае раньше октября книга не выйдет, и время у меня еще есть.
Наши друзья возмущены тем, что советским танцорам отказали в праве выступить в Опера. Начиная с сегодняшнего дня, они должны были в течение месяца гастролировать на этой сцене, и любители раскупили билеты, которые на черном рынке стоят целое состояние. Неожиданно (хотя дело в том, что правительство вне себя от поражения при Дьен Бьен Фу{354}) власти сочли неприличным, что русский балет будет выступать в Париже. Видимо, они полагают, что это русские танцоры взяли Дьен Бьен Фу! Мы надеемся, что сегодня во второй половине дня Палата депутатов снимет этого отвратительного Ланьеля. Меня очень огорчают трудности Блейка с публикацией, точно с такими же проблемами столкнулась и Безобразная женщина. Пять лет она мучилась над своей рукописью{355}, я помогла ей убрать неудачные куски, и, в общем, это пристойно, но так длинно, а местами так скучно, так витиевато и странно, что мне понятны колебания Кено. Он хочет, чтобы она выкинула первые триста страниц, требует справедливо, но, боюсь, даже при этом условии не избежать прежнего впечатления, к тому же Безобразная женщина в тоске и печали может броситься под поезд метро. Что же делать?
Относительно Блейка, на днях вышлю Вам кучу бумажек – переписку «Т.М.» с банками исключительно по поводу выплаты ему 40 долларов, невообразимо! Дошло до того, что потребовалось разрешение Премьер-министра! Не могу понять, справлюсь у Эллен Райт, каким образом обычно платят во Франции американским авторам. Мы, наверное, что-то не так делаем.
13 мая
Мой дорогой, получила три номера «Нэйшн», внутри которых были спрятаны лезвия. Сартр опять прыгал от радости и Вас благодарит. Вы тоже можете его поблагодарить (мысленно) за настоящий подвиг – завершение перевода Вашего «Чикаго», перевод будет напечатан в июньском номере и подписан вымышленным именем переводчика. Он буквально слово за слово переписал Ваш текст на французском языке, весьма нелегкий труд, так как ему следовало изобрести полностью новый язык, в чем он и преуспел. Отличный текст, и в оригинале, и в переводе. Пришлось немного сократить, чтобы уложиться в рамки одного номера, я Вам этот номер пришлю, хотя Вы и не в состоянии ничего понять в этом французском.
У нас грозы, жарко и душно. Как только Сартр уедет в Москву, поеду куда-нибудь на природу. И там снова примусь за работу, затею что-нибудь недлинное. Поскольку «Т.М.» планируют на октябрь специальный номер, посвященный левым (а что, собственно, означает сегодня быть левым? и т. д.), я должна, напротив, исследовать, что такое быть правым – в мышлении, в ощущениях, имея в виду Кёстлера, Камю, Мальро, философов-антимарксистов, весь этот круг. Мне придется перелопатить кучу идиотских книжек, но в данном случае этот идиотизм как раз и объект интереса. Чем займусь потом, пока не знаю, поразмыслю во время каникул.
Сестрица моя, увы, находится в Париже по случаю большой выставки ее картин. Надеюсь, что хоть какой-то успех у нее будет, хотя картины абсолютно лишены смысла. С точки зрения ремесла они стали лучше, но ни малейшего смысла!
До свидания, голубчик. Напишите побыстрей, пусть недели между нашими письмами станут короткими. Портретик Ваш ношу на сердце, а Вас, как всегда, сохраняю в мыслях моих.
Ваша Симона
261. Лондон, июнь 1954 г.
Милый мой. На сей раз мой вертолет воспарил не сразу, но это не означает, что я Вас бросила. Я бы этого никогда не смогла сделать. Повторяю, Вы по-прежнему живете в моем сердце, а оно везде со мной. В данный момент я в Лондоне. Поскольку книга моя закончена, а Сартр находится у черта на куличках в Ташкенте, нет никакого смысла в моем пребывании в Париже, и я брожу себе по миру. После недели прогулок на французской природе какой-то час с небольшим полета на самолете – и я в Лондоне. К несчастью, проливной дождь равно льет как в провинции, так и в Париже, как во Франций, так и в Англии, гнилое лето. В понедельник я вернусь уже' в мой притончик на Бюшри.
Сартр, по всей видимости, получает огромное удовольствие от своего путешествия. Почта оттуда идет со скоростью черепахи (десять дней), но газеты каждый день сообщают о его перемещениях: то он в Ленинграде, то летит в Ташкент, то выступает на радио в Москве. Он уверяет, что может ехать куда ему вздумается, спокойно вступать в споры со студентами, профессорами, писателями и что повсюду смерть Сталина вызвала вздох облегчения. Он видел, как сотни тысяч людей прошли с цветами по Красной площади, словно сдвинувшийся лес в «Макбете». Впечатляет. Все друзья с нетерпением ждут его возвращения, и он, разумеется, поведает им уйму всяческих историй.
Здесь нового мало. Сестрица моя разочарована, так как при значительном скоплении публики на ее выставке и при обилии полученных ею комплиментов пресса и критики остались к ее картинам абсолютно равнодушными, воспринимая ее просто как одну из женщин-художниц среди множества таких же. Внезапно ей открылась истина: им не хватает «смелости»! Конечно, она ничего не сумела продать, но все равно на этом не остановится, напротив, будет писать все больше и наводнит Париж своими картинами. Наконец она уехала и теперь уже нескоро снова начнет мне досаждать.
Я пытаюсь помочь Безобразной женщине опубликовать ее роман в другом издательстве, нелегкая задача. Министр в конце концов разрешил послать деньги Блейку, дело сделано. Вы их получили? А Ваш собственный гонорар получили? Я просила также секретаря «Т.М.» отослать Вам два экземпляра Вашего «Чикаго». Все, вне зависимости от того, знали они Вас прежде или нет, восхищаются Вашим текстом, воистину поэтическим, и я не шучу. Безобразная женщина, например, от него без ума, и перевод отличный, можно сказать, безупречный.
В издательстве Галлимара моей (Вашей) книгой как будто довольны, Кено уверяет, что это самая прекрасная, самая волнующая история любви из тех, что он когда-либо читал. Бланш Кнопф пыталась со мной связаться на этот предмет, но Эллен Райт продала права другому издательству, меня это вполне устраивает, и от Кнопф я прячусь.
Обязательно посмотрите «Господина Рипуа»{356} с Жераром Филипом, если его покажут в Чикаго. Большинству зрителей фильм не нравится, а мне – очень; отличная картина, умная и тонкая, на мой взгляд. Голубчик, расскажите мне о себе побольше. Желаю Вам хорошего лета и на большом, и намаленьком озере. Скоро напишу еще, нежно целую.
Ваша Симона
262. Барселона, 12 июля 1954 г.
Дорогой Нельсон. После Лондона – Барселона; как видите, мне на месте не сидится. В Лондоне надолго не задержалась, всего на четыре дня. Очень люблю этот город, хотя он и не слишком гостеприимен, в 11 часов вечера все уже закрыто, а в воскресенье, так и в 10. Сартр должен был вернуться одновременно со мной, но в субботу я встретила Боста со скорбным лицом: «Из Москвы только что позвонили в одну коммунистическую газету, откуда позвонили секретарю, который позвонил мне. Сартр заболел, лежит в Москве в больнице». Ужас меня охватил, я подумала, что на почве переутомления его хватил удар, как это было с Торезом. Мы попытались связаться с Москвой с помощью той самой газеты и советского посольства, на что они ответили нам: «Да Вы просто позвоните в Москву сами!» Оказалось, что нет ничего легче. Гостиница, где остановился Сартр, отозвалась через пять минут, мы узнали номер телефона больницы и позвонили туда. Меня соединили с Сартром: «Как Вы себя чувствуете? – Отлично. – Не так уж отлично, раз Вы в больнице». Он смутился. «Откуда Вы знаете? – Знаю и все». Тогда он признался, что русские заставляли его пить по-черному, водку, грузинское вино, да еще безостановочно – в самолете, в поезде, в машине, не давая при этом ему спать, что он рухнул, пульс ускорился в два раза по сравнению с нормальным, сильно подскочило давление. Тогда неделю ему дали отоспаться и передохнуть. Пять дней спустя он вернулся в Париж, все еще усталый, но страшно довольный – и тем, что побывал в Советском Союзе, и тем, что вернулся во Францию. Я вывезла его ненадолго за город, неподалеку, и теперь он чувствует себя хорошо. Он считает, что не мог вести себя иначе, ни меньше пить, ни меньше есть, потому что вначале русские относились к нему с недоверием. Но за каким-то ужином один из них заявил: «С самого начала вечера я наблюдаю за этим человеком; теперь я знаю, что это – честный человек, ибо он ест и пьет от души». Таким образом, он понял, что обязан и впредь обжираться и напиваться от души, дабы заверить их, что он и в самом деле честный человек. К тому же они вели себя с ним так мило, так были неуемны в своем стремлении все ему показать и рассказать, доставить ему удовольствие, что следовало сделать все, чтобы доставить удовольствие и им. В целом он от своего путешествия в восторге. Они там искренне хотят мира, год от года пытаются улучшить условия жизни, и после смерти Сталина в воздухе чувствуется дуновение свободы. Разумеется, до совершенства еще далеко. С точки зрения интеллектуальной и литературной все обстоит скорее скудно, и они об этом знают. Скудность парадоксальная, поскольку щедро оплачиваемые писатели чрезвычайно плодовиты, стремясь во что бы то ни стало сохранить свою норму: по книге в год, плохой или хорошей – неважно, но в результате – плохой. Кроме того, они постоянно контролируют друг друга, чтобы все творили в одном и том же русле, и ни о каком действительном творчестве речи нет. Живопись тоже ничтожная, зато Сартр привез замечательные пластинки – народная узбекская музыка и потрясающие русские хоры. И еще симфонию Шостаковича, не ту, которая есть у Вас. Дни напролет он рассказывал о путешествии, и все пересказать невозможно. В будущем году почти наверняка я поеду с ним в Китай, вот это будет славно!
Пришла первая корректура моей книги, которая будет называться «Мандарины». Не знаю, как по-английски называются эти китайские интеллектуалы, из среды которых появлялись вожди революции, – довольно старомодные типы: вот они-то и есть «мандарины». По-французски название звучит отлично. Роман выйдет в начале октября. Как-то его примут?
В Париже настоящее лето так и не настало. Дождливо, холодно, я счастлива, что могу компенсировать себе недостаток солнца в Испании, куда приехала два дня назад на машине вместе с моим другом. С того времени, когда двадцать лег назад я впервые приехала сюда с Сартром, Барселона ничуть не изменилась, какой живой и приятный город! Какой веселый, человечный и симпатичный народ! Я говорю о людях на улице, ибо буржуа и церковники здесь еще более отвратительны, чем в других местах. Жизнь продолжается здесь до глубокой ночи, в 2 часа все открыто – и кафе, и магазинчики, в них идет оживленная болтовня, и, шагая по Рамблас, разговариваешь беспрерывно. Удивительный квартал Баррио Чино, чудовищно грязный и бедный, специализируется на «развлечениях»: полно борделей, кафе со шлюшками и т. д. На каждой улице в лавчонках продают презервативы в ярких блестящих бумажных обертках, как будто это конфеты, или в серебряной бумаге, или в нарядных коробочках. На вывесках крупными буквами написано: гонорея – сифилис, и человек в белом халате ждет на пороге. А сколько венерических лечебниц, просто не счесть. Я думала о Вас, вот было бы Вам развлечение, насмотрелись бы до отвала на чудовищно огромных женских особей в ожидании клиента. Может быть, Вами удастся когда-нибудь это сделать, Барселона Вас бы очаровала.
Но сначала приезжайте в Париж, голубчик. Эллен хранит Ваши деньги, приезжайте их тратить. Писать можете на Мадрид, до востребования, так быстрее дойдет. С любовью
от Вашей Симоны
263. 18 августа 1954 г.
Дорогой мой Нельсон. Действительно, Ваши мексиканские открытки, намалеванные в неправдоподобно ярких цветах, привели меня в состояние шока. Стало быть, Вы сами почти нарушили табу, потому что, если не Юксмала, то Чичен Итца – это табу. В Новом Орлеане, в бедности и неудобствах, Вы чувствовали себя прекрасно, а теперь, полны карманы денег, никаких неприятностей, Вы не выдерживаете! Прекрасно помню жгучую жару в аэропорте Хьюстона! У меня тоже случаются моменты, когда что-то в воздухе, запах, жара, освещение, какая-либо малость вдруг делает Вас таким близким, что я кричать готова. Когда же Вы на самом деле приблизитесь? Да, американцы все еще высаживаются во Франции – с самолетов, пароходов, но уже не так, как прежде. На днях мы с Сартром сидели в одном из кафе на Елисейских полях, и вдруг какой-то здоровенный толстяк с круглой головой и круглым лицом очень мило со мной здоровается: «Хэлло! Не помните меня? Мы виделись в Чикаго». Хотя он вел себя со мной как с близкой знакомой, я не смогла его узнать, и очень было грустно, что потерялось это звено цепочки, связывающей меня с Вами.
Вопреки Франко, вопреки всему, испанцы такие живые, такие душевные, что невозможно их не любить; но чем больше к ним привязываешься, тем больше горюешь: бедность ужасная, свободы никакой. Страна печальная, но прекрасная и завораживающая. Представители власти, спесивые, жирные, кроме ненависти ничего не вызывают; какой контраст с обездоленным народом тощих и симпатичных! Точь-в-точь как на лубочных картинках.
Моя славная машинка везла меня по берегам и по горам, по городам и деревням, крохотным университетам и широким долинам, в Гренаду, Севилью, Мадрид и т. д. Мне удавалось поговорить с людьми, почти как Вам в Мексике. И я присутствовала на корридах, правда, не получая от них такого удовольствия, как в Мексике. Быки были слишком молодые, слишком маленькие в сравнении с великолепными мексиканскими хищниками, но невероятно опасные.
Накупавшись, налазившись по горам, намотав сотни километров, налюбовавшись картинами и корридами, вернулась наконец в Париж. А Сартр приехал с Капри, куда ездил отдыхать, но у него в Италии слишком много политических друзей (он ужинал с Тольятти{357}), и он все еще страшно утомлен. Собираюсь повезти его отдохнуть всерьез в Австрию, и чтобы никакой работы и суеты. Месяц в Зальцбурге, потом Вена и Прага, куда нас пригласили. Вернемся в октябре, и тогда я начну задавать себе вопрос: что же буду писать теперь? Пока на этот счет нет ни единой мысли.
Получила от Натали (после годового молчания) фотографии ее внучки, очень миленькой, и некоего довольно симпатичного типа, того самого химика, в которого она влюблена, а также ее картин. В двух словах она сообщает, что ситуация ее улучшилась, а о подробностях напишет позже. Надо ей ответить.
Галлимар в итоге будет издавать Безобразную женщину, но сократив как раз ту часть рукописи, которая ей самой больше всего нравится, а именно историю лесбиянок, очень грубую и скучную{358}, и ряд других непристойных эпизодов, так что она удовлетворена лишь наполовину, но все же предпочитает хотя бы такой вариант нулевому. Бост работает над сценарием вместе с кинорежиссером из Голливуда, очень симпатичным, который говорит, что Вас знает. Это венгерский еврей, друг Джона Гарфилда, зовут его Джон Берри. Знаете его? Обвиненный в коммунизме, вынужден был три года назад эмигрировать вместе с женой и детьми{359}.
Сартр очень смеялся: дивную Вы сочинили поэмку о нем и господине Жилетте, который делает бритвы. Индейского Дон-Кихота еще не получила, надеюсь получить. То, что случилось с Конроем, трагично{360}. Думаю, нелегко Вам было гостить у него. Действительно, я нашла его рукопись «Обездоленных»; помню, что он просил меня прислать ему ее обратно, но если он об этом забыл, тем лучше. Ваша поездка{361}, несмотря ни на что, Вас удовлетворила? Как подвигается Ваша работа? Расскажите мне.
До свидания, дорогой. Если мы оба так много ездим, то, руководствуясь математической логикой, должны однажды непременно встретиться под какими-нибудь облачными небесами. Жду Вас изо всех сил моего любящего сердца.
Ваша Симона
264. 5 октября 1954 г.
Дорогой Нельсон. Из Парижа мне сообщили, что от Вас приходил ко мне забавный деревянный человечек с худым лицом; я жажду с ним познакомиться и уже заранее люблю этого посланца Мексики. Спасибо, милый. Пришлите мне как-нибудь жителя Чикаго по имени Нельсон в натуральную величину. Письмо Ваше получила в Зальцбурге.
Книга моя будет полностью отпечатана на будущей неделе. Я тотчас же вышлю Вам экземпляр, хотя Вы и не поймете ни слова, но, по крайней мере, хотя бы увидите свое имя на форзаце и будете знать, что это означает. Галлимар организует по такому случаю большую рекламную кампанию, и это хорошо, так как дает мне деньги. Но это и плохо, так как он намекает, что речь идет о романе с реально существующими персонажами – под этим именем скрывается Камю, под этим – Сартр и т. д. А все обстоит совершенно не так. Мой замысел состоит в том, чтобы передать общее состояние духа, жизненный опыт французских писателей в послевоенное время. Я придумала специальных персонажей, которые его воплощают, и страшно неприятно думать, что читатели будут воспринимать эту книгу как шараду, кроссворд или что-то в таком же роде.
Получила наконец длинное письмо от Натали. Она совершенно счастлива, так как ее химик, первоначально пытавшийся сбежать, позволил уговорить себя остаться и женится на ней, как только она разведется. Денег у него куры не клюют, живут они в большом доме с садом, со стиральной машиной, и ее любовь к нему, похоже, будто предопределена как раз этой стиральной машиной, да еще есть автомат, который готовит. Она собирается родить ему детей, пишет рассказы про младенцев, абсолютно дамские, лишенные какого бы то ни было интереса, хотя и лихо закрученные. Раньше чем через три года во Францию она не собирается, Франция ее пугает.
По-прежнему получаю множество писем от американок по поводу «Второго пола». Одна из них разговаривала обо мне с преподавателем английского языка из Бедфорда, штат Виргиния, который где-то видел меня с Нельсоном Олгреном. Мы ведь не так часто где-то показывались вместе. Каким же образом возникают свидетели, чтобы заявить: «Видел Вас с Нельсоном Олгреном»? Может, у Вас есть мой двойник, с которым Вы всюду мелькаете?
Я уже в Италии, и по прибытии в Верону меня ждал сюрприз! Совершенно случайно в каком-то иллюстрированном журнале вдруг вижу Вашу фотографию рядом с длинным текстом по поводу «Золотой руки». Журнал я сохранила и вышлю Вам. А в книжных магазинах среди изданий Мондадори видела и книжку в красивом зеленом переплете, какое странное чувство… Глупо, что во Франции она все еще не вышла! Что себе думает Борис Виан?
Несколько слов о моих последних путешествиях. Как Вам известно, мы отбыли с Сартром на два месяца, желая побыть наедине, что совершенно невозможно в Париже, где столько дел надо сделать и со столькими людьми увидеться. Кроме того, возникла необходимость длительного отдыха для Сартра, ибо здоровье его оставляет желать лучшего, хотя после возвращения из Москвы он чувствовал себя еще хуже. В нем накопилась невероятная усталость. Ехали мы через Эльзас до Страсбурга, затем до Мюнхена, полуразрушенного, но чрезвычайно оживленного, вопреки всему; жители его выглядят роскошно и как будто счастливы. А мюнхенские пивные – это нечто! Пиво темное и пиво светлое – в стаканах, кувшинах, кружках, жбанах, бутылках, тысячи посетителей в зеленых фетровых шляпах, с жадностью поглощающих все это пиво. Потом Зальцбург, Инсбрук с их старинными улочками, с лавочками, где полно сувениров. Довольно мрачная Вена, наполовину живая, наполовину мертвая, не очень хорошо представляющая, куда ей двигаться. Самой интересной оказалась наша поездка в Чехословакию, куда нас с Сартром пригласили, моя первая поездка за железный занавес. С визами в Вене – никаких трудностей. Мы могли просто ехать на машине. На границе безлюдно, между двумя домиками – действительно что-то вроде железного занавеса, барьер с колючей проволокой под охраной молоденького солдата на сторожевой вышке. Как в детской волшебной сказке, старик через решетку взял наши паспорта, солдатик сверху бросил ключи, засовы отомкнули и – гоп-ля: мы уже на узких чешских дорогах, почти без всякого транспорта, если не считать велосипедов и редких мотоциклов. В Праге нас никто не встречал, мы сами выбрали себе гостиницу и могли свободно гулять по улицам, совершенно западного толка, с многочисленными кафе, магазинчиками, ресторанами. Сартр сказал, что в Москве ничего такого и в помине нет. Знакомые его, это в основном писатели, оказались очаровательными людьми. Меня несколько пугало посещение заводов, ферм, школ, но нам никто этого и не предлагал! Они водили нас по чудному старому городу, показывали изумительную живопись в церквях, романтическое старинное еврейское кладбище и синагогу, а вечером повели в Оперу. Более того, мы посмотрели их удивительные мультипликационные кукольные фильмы, до которых далеко любым рисованным. Настоящим шедевром оказался «Император и соловей» (по Андерсену), вот бы Вам понравилось! Чехи страстно стремятся к духовной и художествен ной свободе, что создает им страшные проблемы. Нас завалили подарками: книги, богемский хрусталь, кружева, пластинки, коньяк. Увы! Всего через два дня мы всего этого лишились: оставили ночью машину на улице – это уже в Италии, – и украли из нее почти все! Эти чертовы итальянцы нашли способ открыть запертые дверцы. Поскольку в Австрии лил дождь, мы решили проехать по Италии, через Верону, Болонью, Флоренцию, тут стоит дивная осень, синяя с золотом, не слишком жаркая, но солнечная. Жизнь вели исключительно спокойную, Сартр поправил здоровье и снова начал работать, он пишет нечто вроде автобиографии, первые главы, о детстве, очень хорошие и смешные. А я заканчиваю свою статью для «Т.М.» и совершенно пока не представляю, что буду делать потом.
