Текст книги "Трансатлантический роман. Письма к Нельсону Олгрену. 1947-1964"
Автор книги: Симона де Бовуар
сообщить о нарушении
Текущая страница: 1 (всего у книги 49 страниц)
Трансатлантический роман. Письма к Нельсону Олгрену. 1947-1964
Предисловие Сильвии ле Бон де Бовуар
Написанные по-английски, письма Симоны де Бовуар к Нельсону Олгрену были приобретены Колумбийским университетом, штат Огайо, на аукционе; письма самого Олгрена сохранились у Симоны де Бовуар. Вначале я подготовила перекрестное издание, но затем вынуждена была отказаться от этой идеи по причинам, о которых скажу ниже, и таким образом читатель познакомится лишь с письмами Симоны де Бовуар к Олгрену (триста четыре письма), написанными в период между 1947 и 1964 годами. Сверх всякого ожидания американские агенты Олгрена только что, после года гробового молчания, приняли решение противопоставить нашим настойчивым просьбам безоговорочный запрет. Запрет на публикацию без каких бы то ни было объяснений и обоснований. И этого вердикта мы никак оспорить не можем. Обидно прежде всего за Олгрена, которому публикация оказалась бы чрезвычайно полезной, ибо не только человек, но и писатель, на протяжении семнадцати лет беспрецедентной в его жизни интимной переписки, проявляется с самой неожиданной стороны, более человечной, более соответствующей, быть может, самой сути своей, и обнаруживает двойственность своей натуры гораздо откровенней, чем, например, в некоторых из своих произведений или в обычной биографии. Что касается Симоны де Бовуар, то письма ее самодостаточны; издание можно считать полным, хотя некоторые сокращения все же имели место, когда корреспондентка повторяется – по рассеянности или из неуверенности в получении адресатом предыдущего письма. В тех случаях, когда отсутствие ответов нарушает связность текста, я ввожу необходимый комментарий (реакция Олгрена, жизненные обстоятельства или значительные события).
В обширной переписке, которую всю свою жизнь вела Симона де Бовуар, эта хроника «трансатлантического романа» уникальна и не имеет аналогов. Другие ее постоянные корреспонденты подобны ей самой, близки еще до момента интимной близости, ибо происходят из «общего мира». Иногда они переписываются, различия возникают исключительно в лоне избранного родства. Здесь же, напротив, переписка обнаруживает встречу с другим, не таким, как Сартр и ему подобные, а просто с другим. И тогда изложением голых фактов никак невозможно обойтись. Разумеется, приходит мысль о национальных различиях, в силу которых у наших корреспондентов, «иностранцев» по отношению друг к другу, возникает стереотип американца или француженки. Но дело не только в этом, как и не в том символическом и радикальном, простом и доходчивом понятии «иностранность», что их разделяла. Разделяла. Но и притягивала.
Внезапное вторжение в ее мир в 1947 году этого чикагского мужлана, во всем ей чужеродного, вынуждает Симону де Бовуар уточнять, прояснять то, что обычно само собой разумелось, те очевидности, допущения, знания, реалии, привычные «общему миру», которые с другими собеседниками она могла попросту разделять. Пришло бы ей в голову, к примеру, объяснять такие реалии Кокто, Жиду или Колетт, словно это люди с другой планеты? Или себя самое, повествуя ex nihilo{1} об особенностях своей истории, своем прошлом, своей парижской жизни? Немыслимо, поскольку они делили с ней общность ее писательской и женской судьбы. Бессмысленно, стало быть, рассказывать им о Джакометти, о том, как нацисты входили в Ля Пуэз, о предпремьерном смятении на репетициях Сартра, о взрыве безумной радости при Освобождении, о своих литературных пристрастиях и антипатиях, о Камю, Кёстлере, Дюллене, об увлечении пешими прогулками, об ужасе семейного разлада, об «экзистенциалистских» подвалах, о Пьере Брассёре, о митингах RDR{2}. А Нельсону Олгрену из Чикаго все надо было рассказать, все объяснить, во все надо было посвятить этого обитателя другой планеты. И никаких привычных умолчаний, ничего само собой разумеющегося, априорного. Они идут навстречу друг другу через расстояние в тысячу световых лет. О, разумеется, не стоит преуменьшать то, что их сближало! Прежде всего это общая писательская доля, профессиональное братство, связь с действительностью, мощная и жизнеспособная, как и сама работа, без которой оба они не могли обойтись. Но несхожесть от этого только ярче. В самом деле, что же реально общего в их сознании, жизненном опыте, писательских устремлениях? Всякий раз наталкиваешься на некую непокоренность, дух противоречия, чего никак не объяснить конкретными фактами (разница культурного контекста и т. д.).
Как только все перестает быть очевидным и начинает ускользать, дружелюбная привычность мира оборачивается его пустотой и лишь формальным присутствием. Лицом к лицу столкнулись мужчина и женщина, которые любят, но не знают друг друга. Они уже выпили приворотное зелье и теперь вглядываются в лицо напротив: кто же это передо мной? Чарующий, возбуждающий, волнующий эксперимент. Нет никакого сомнения в том, что когда Симона де Бовуар начинает очередное письмо к Олгрену, ее прельщает именно эта соблазнительная возможность разграничивать собственные ипостаси, и в результате все начинать с нуля, на целине. Ситуация абсолютного начала, и без страховочной лонжи. Такая же рискованная, как трансатлантический перелет Париж – Нью-Йорк в те времена. Самолет выпестовал эту любовь, самолет же ее и погубил. Самолет, подобный любви, крылья любви, отменяющие расстояния и в то же время подтверждающие их существование. С самого начала и до конца истории рокот четырех моторов и движение винтов, стремительное, как движение кометы, обеспечивают эти перелеты через океан, сопровождают это волнующее и достаточно опасное по тем временам приключение. И невозможно отделить любовную тоску от страха перед авиакатастрофой.
Инициатива отмены проделанного огромного пути принадлежит Олгрену. Именно он принял решение сделать расстояние между собой и Симоной де Бовуар непреодолимым, сначала все же, не отказываясь от нее – в 1950 году, а затем, в 1964-м, приняв решение об окончательном разрыве. По какой причине? Дело читателя – поразмыслить, угадать, истолковать. Причины, или, если угодно, перемены реальной почвы под собой не имеют и проистекают из принципиальной несовместимости их субстанций, их существа, их основополагающего выбора, индивидуальной конструкции – терминология здесь произвольна: у Симоны де Бовуар «талант быть счастливой», Олгрена же преследует почти болезненный страх поражения. Правда и то, что сидящий в нем ненавистный ей двойник Олгрена, «человек с пристегнутым крахмальным воротничком а ля Гувер», непреклонный и смертоносный зомби, терзаемый злобой, в конце концов поглотил «славного малого», «милого молодого провинциала», живого, веселого и пылкого. Результат ужасен и жалок, это трагедия.
В 1965 году выходит американский перевод «Силы вещей», где Симона де Бовуар на протяжении нескольких страниц размышляет о том, что связывает ее с Олгреном, о его сути, о мучительных дилеммах, которые ставит перед ними двумя самая природа этого человека. «Надеюсь, что касающиеся вас страницы вам понравятся, ибо я вложила в них всю свою душу», – предупреждает она его реакцию. Однако он отреагировал яростно, снова и снова выступая публично со злобными, полными ненависти заявлениями. Потом абсолютное молчание вплоть до самой его смерти в 1981 году, обстоятельства которой по своей символической значимости превосходят то, что мог бы себе позволить романист: одинокая смерть одинокого человека, настигшая его в собственном доме, и никого, кто захотел бы позаботиться о похоронах; заголовок в газете: «Останки Олгрена никем не востребованы!»
Принимая во внимание ярость его неприятия, Симона де Бовуар с некоторым удивлением узнала, что, вопреки всему, Олгрен не уничтожил ее писем. Она благосклонно отнеслась к идее публикации при непременном условии, что сама будет контролировать подготовку к изданию и перевод на французский. А до той поры запретила какое бы то ни было использование или цитирование своих писем. И я сегодня беру в свои руки и довожу до конца тот самый проект, который она не успела осуществить. Безотносительно к тому интересу, который вызывают сами письма, меня подвигла на эту акцию почти полная невозможность заставить уважать волю Симоны де Бовуар. Начатый еще при ее жизни бессовестный грабеж рукописей, плохо охраняемых в архивах, открытых каждому встречному, приобрел особый размах после 1986 года. Не имея на то ни малейшего права, самозваные биографы, журналисты, ученые, университетские преподаватели, безжалостные охотники за неизданными текстами как в США, так и во Франции, все чаще совершают акты нелегального пользования и литературного пиратства, и каждый следующий опирается на беззаконие предыдущего. То, чего опасалась Симона де Бовуар, случилось: ей приписывают все и бог знает что. Учитывая сложность расшифровки ее почерка для незнакомого с ним человека, плюс непонимание, вольное или невольное, но неизбежное, поскольку отсутствует вторая часть переписки, письма Олгрена, вы получите, вне зависимости от причин – будь то некомпетентность, неопытность или злокозненность, – поразительные результаты. Если «любимого» спокойно переводят как «белокурого», чего же ждать от толкования слов и понятий более сложных? Сама собой возникает, следовательно, потребность представить в конце концов подлинный текст, предложить точное его прочтение и заслуживающий доверия перевод, который бы, кроме всего прочего, по возможности воссоздал стиль разговорного языка Симоны де Бовуар, ее лексику, присущие ей обороты, ритм речи, то есть все ее языковые причуды. Невозможно сделать то же самое с письмами Олгрена, которые Симона де Бовуар хранила всю жизнь и которые теперь все находятся у меня. Чтение их оказалось бесценным: они создают необходимый контрапункт, без которого даже при самом добросовестном подходе ее послания оказались бы отчасти искаженными по смыслу. Я надеялась напечатать всю переписку, но этого не получилось. При необходимости я добавляла нужное – реакции Олгрена, описание каких-то событий и вех, с целью добиться связности и внятности рассказа.
1947
Симона дe Бовуар в Соединенных Штатах.
По приглашению нескольких американских университетов Симона де Бовуар посещает Соединенные Штаты, где остается с января по май. В феврале она приехала в Чикаго, где по совету одной приятельницы познакомилась с писателем Нельсоном Олгреном. Олгрен показал ей изнанку города, забегаловки в польском квартале, затем она отправилась поездом в Лос-Анджелес. Эту встречу де Бовуар описала в «Силе вещей».
1. Воскресный вечер, 23 февраля 1947 г.
(в поезде по дороге в Калифорнию)
Дорогой Нельсон Олгрен. Попытаюсь писать по-английски. Поэтому простите мне грамматику, а если я употребляю слова не в истинном их значении, поймите их все же. Кроме всего прочего, у меня дурной почерк и я пишу в движущемся поезде.
Расставшись с Вами, я закончила в гостинице мою статью – боюсь, что не слишком удачную, но ничего не поделаешь, – поужинала с французами, которые внушали мне ненависть, потому, что были ненавистны, и потому, что не дали мне поужинать с Вами. Позвонила Вам, они посадили меня в поезд, и, лежа на полке, я открыла Вашу книгу{3} и читала ее, пока не заснула. Сегодня, сидя у окна, я продолжаю чтение, одновременно любуясь пейзажем спокойного дня, и прежде чем лечь, мне хочется Вам сказать, как понравилась мне Ваша книга и как сильно нравитесь мне Вы. Думаю, что Вы это поняли и сами, хотя мы очень мало говорили. Не стану Вас благодарить, это не имело бы никакого смысла, но я была счастлива находиться с Вами, хочу, чтобы Вы это знали. Грустно было говорить Вам до свидания, а возможно, и прощай навеки. Хотелось бы вернуться в Чикаго в апреле, чтобы поговорить с Вами о себе и чтобы Вы поговорили со мной о Вас. Но будет ли у меня время? И потом, спрашиваю я себя, если так горестно было наше вчерашнее прощание, не будет ли много хуже расставаться после пяти-шести проведенных вместе дней, когда мы сделаемся хорошими друзьями, в чем я не сомневаюсь? Не знаю.
В любом случае – до свидания или прощайте – я не забуду этих двух дней в Чикаго, что означает – я не забуду Вас.
С. де Бовуар
В ответном послании Олгрен сожалеет, что Симона де Бовуар уехала из гостиницы, не захватив оставленные ей у портье книги. Чувствуется, что он полностью покорен и что ему кажется забавным этот контраст между внезапно возникшим взаимопониманием и абсолютным своим неведением по поводу личности Симоны де Бовуар и значимости ее идей и творчества в мире: о ней ему неизвестно ничего. Кроме только что полученной статьи из «Нью Йоркер», посвященной экзистенциализму.
2. Нью-Йорк, 12 марта 1947 г.
Дорогой друг. По возвращении из путешествия в Калифорнию я нашла Ваше письмо и книги. Знаете, я разыскивала эти книги по всем полкам Палмер Хаус и была страшно огорчена, что не нашла, не только потому, что хотела их прочесть, но и потому, что это был Ваш подарок, что бесконечно умножало их ценность. Полностью удовлетворена теперь, когда они у меня, вместе с письмом.
Еще не знаю, возможен ли будет мой приезд в Чикаго в апреле: мне осталось прочесть еще немало лекций в Нью-Йорке и рядом. В любом случае я почти уверена, что сумею вернуться в Америку в будущем году. Мои друзья из Лос-Анджелеса затеяли продажу моего последнего романа{4} в кино, некоему продюсеру, и я совершенно счастлива, так как смогу приезжать надолго и договорюсь о том, чтобы провести какое-то время в Чикаго. Действительно ли Вы намерены приехать в Париж? С радостью Вам его покажу. Но прежде всего хочу иметь Ваш роман{5}, пожалуйста, потрудитесь мне его достать.
Калифорния очень мне понравилась – Сан-Франциско, восхитительные пейзажи, страшно милые люди. Я отыскала там свою лучшую подругу{6}, с которой была разлучена целый год, с тех пор как она вышла замуж за американца и уехала из Парижа. Удалось почитать немного «Домой возврата нет» Томаса Вулфа{7}, неплохо. Но мне не забыть чикагскую Бауери{8}, польские забегаловки, ледяной ветер, не забыть никогда.
До свидания. Счастлива, что встретила Вас, и уверена, что мы встретимся снова, в этом или в следующем году.
С. де Бовуар
3. Пенсильванский Университет
Филадельфия, колледж, 24 апреля 1947 г.
Дорогой друг. Вот я и вернулась в Нью-Йорк после поездки с лекциями по окрестным колледжам и университетам; это продолжалось две недели. Улетаю из Америки 10 мая, и мне не хотелось бы уехать, не повидав Вас. Но вряд ли смогу выбраться в Чикаго: обещанные статьи, назначенные дискуссии и две лекции в самом Нью-Йорке. Возможно ли для Вас появиться в Нью-Йорке между 27 апреля и 10 мая? У нас было бы время встретиться и вдоволь наговориться. Если возможно, я могла бы позвонить Вам в любое время, чтобы договориться о дате. Если же нет, попытаюсь приехать на пару дней. Ответьте мне. И, пожалуйста, постарайтесь привезти мне Ваш роман. Вчера у друзей я видела его экземпляр с отвратительной фотографией, совершенно на Вас не похожей, было искушение украсть, но не смогла.
До свидания. Надеюсь, до скорого.
С. де Бовуар
Вернувшись в Нью-Йорк, Симона де Бовуар звонит Олгрену. Поскольку связанные с Сартром обстоятельства вынуждают ее продлить свое пребывание в Соединенных Штатах, она, поколебавшись, решается съездить к Олгрену в Чикаго, они проводят вместе три дня, по истечении которых она убеждает его вернуться с нею в Нью-Йорк, где они остаются до ее отъезда в Париж семнадцатого мая.
4. На борту K.L.M.
Королевские датские авиалинии, Ньюфаундленд, суббота, после полудня, 17 мая 1947 г.
Мой милый, чудесный, любимый «зеленый юнец»{9}, я все еще проливаю слезы о Вас, но светлые, как все, что от Вас исходит. Я только что разместилась в самолете, открыла Вашу книгу, что вызвало у меня желание увидеть Ваш почерк, взглянула на первую страницу, сожалея, что не попросила Вас написать на ней что-нибудь, и обнаружила там несколько Ваших нежных, прекрасных и полных любви строчек{10}. Прижалась лбом к иллюминатору и заплакала над синим морем сладкими слезами любви, нашей с Вами. Я люблю Вас. Шофер такси спросил меня: «Это ваш муж?» – «Нет». – «Значит, друг?» – и с явной симпатией добавил: «Какой у него печальный вид!» Я не смогла удержаться и ответила: «Нам грустно расставаться, Париж так далеко!» Тогда он стал очень мило говорить о Париже. Хорошо, что Вы не пошли со мной на Мэдисон-авеню и в аэропорт Ла Гвардиа, там было множество необязательных знакомств, самых отвратительных французских голосов и самых отвратительных французских лиц, совершенно ничтожных. Я была попросту оглушена, неспособна даже плакать в этот момент, именно оглушена. Потом самолет взлетел. Я люблю самолеты. Когда эмоции достигают определенной степени, это единственный способ передвижения, способный, как мне кажется, соответствовать состоянию твоей души. Самолет, любовь, небо, печаль и надежда складываются в единое целое. Я думала о Вас, подробно вспоминала каждую мелочь, читала Вашу книгу, которая, кстати, нравится мне больше предыдущей; нам подали виски и отличный обед: цыпленка в сметане и шоколадное мороженое. Как бы Вы радовались облакам, морю, берегу, лесам, деревням! Земля была так хорошо видна, и Вы бы улыбались своей детской и открытой улыбкой. Над Ньюфаундлендом уже опустился вечер, тогда как в Нью-Йорке было всего 15 часов. Остров очень красив, весь в темных елях и меланхолических озерах, местами чуть тронутых снегом, Вам бы понравилось. Здесь мы приземлились и должны были ждать взлета два часа. А Вы где находились в это время? Может быть, в другом самолете. Когда вернетесь в наш уголок, я буду там, где-нибудь под кроватью и – повсюду. Отныне я всегда с Вами, на грустных улицах Чикаго, в надземке, в одинокой комнате, буду с Вами, как любящая супруга с любимым мужем. У нас не будет пробуждения, потому что произошедшее с нами – не сон, а реальная история, и она только началась. Я чувствую Вас рядом, куда я – туда и Вы, и не взгляд Ваш один, а Вы всем своим существом. Я люблю Вас, и к этому совершенно нечего добавить. Я в Ваших объятьях, Вы в моих, целую Вас так, как целовала.
Ваша Симона
5. Воскресенье 18 мая 1947 г.
Возлюбленное мое чикагское сокровище, скучаю о Вас в Париже. Обратный путь был удивительным: так как летели мы на восток, ночи совсем не оказалось. На Ньюфаундленде солнце как будто начало садиться, но через пять часов оно уже снова поднялось над Шенноном, осветив нежно-зеленый ирландский пейзаж. Было так красиво и у меня обнаружилось столько мыслей, что я почти не спала. А в 10 утра уже Париж. Я надеялась, что его очарование поможет мне преодолеть печаль, но этого не случилось. Во-первых, сегодня этот город, серый и пасмурный, с пустыми по случаю воскресенья улицами, вовсе не мил, – он темен, бесцветен и мертв. Конечно же, потому, что мертво мое сердце в Париже, оно осталось в Нью-Йорке, на том бродвейском перекрестке, где мы прощались, в моем чикагском приюте, на моем настоящем и насиженном месте возле Вашего любящего сердца. Через два-три дня, возможно, все изменится, и я снова почувствую интерес к французской жизни, работе, друзьям. Сегодня же я даже и не желаю себе этой заинтересованности, я ленюсь, я устала, и только воспоминания мне по душе. Любимый мой, сама не знаю, почему я так долго ждала, чтобы сказать, что люблю Вас. Хотела быть уверенной, что не употреблю пустых и банальных слов. Теперь же мне кажется, что с самого начала это была любовь. Во всяком случае, эта любовь уже случилась, и сердце мое страдает. Я счастлива быть несчастной, потому что знаю: и с Вами происходит то же, и как сладостно разделять эту печаль. Наслаждение общением с Вами было от любви, и нынешнее горе – тоже от любви. Нам предстоит познать все лики любви. Мы еще узнаем радость обретения, – я так хочу, мне это необходимо, и так будет. Ждите меня, я жду Вас. Люблю Вас еще больше, чем могу это выразить, и, возможно, больше, чем Вы об этом знаете. Буду писать часто; делайте так же. Я Ваша жена навек.
Ваша Симона.
Закончила Вашу книгу, она нравится мне бесконечно, непременно ее переведу. Несчетно целую, целую. Так было сладостно целоваться с Вами. Люблю.
6. Среда, 21 мая 1947 г.
Возлюбленный супруг мой, Париж настолько хмур и неприятен, что нынче после обеда я уехала. О, не слишком далеко, не более 20 миль{11}, а кажется, что далеко, – настоящая деревня с пением птиц, зелеными лугами, рощами и домиками кое-где под деревьями. Думаю, что недели две пробуду здесь в уютной маленькой желто-голубой гостинице. Сейчас 19 часов, солнце медленно садится, я сижу в палисаднике, откуда открывается приятный вид, дует горячий ветер, я чувствую себя счастливой и вблизи от Вас. Мне нужен был отдых, сон и покой; мне хочется приняться за работу, за чтение, иметь свободное время, досуг. Чтобы размышлять и вспоминать. Друзья, с которыми я повстречалась за эти дни, все показались мне какими-то замороженными или, по крайней мере, холодными; это Вы развратили меня – своей теплотой, щедростью, любовью. Должно быть, и я была холодна и заморожена, если мир казался мне надоевшим сном, на все и на всех было мне наплевать. Вчера вечером, однако, сердце мое подтаяло: я сидела в кафе на бульваре Сен-Жермен, вечерний свет красиво освещал густо покрытые листьями деревья, мне так хотелось бы показать Вам парижские улицы! Париж, который ждет Вас и который я снова начинаю любить с Вами и для Вас.
Отнесла Галлимару Вашу книгу, ее прочтут через две недели. Если они не станут печатать, найду другого издателя. В любом случае отрывки мы опубликуем в «Тан модерн»{12}. С нетерпением жду от Вас письма, мне перешлют его сюда через два-три дня. Пишите мне как можно чаще, друг мой, возлюбленный мой, мой любимый, мой милый муж, забудем о нашей разлуке. Более того, когда мы снова встретимся через девять-десять месяцев, мы должны стать еще ближе, еще роднее, чем когда прощались. Попытаемся же прожить эти месяцы вместе, несмотря на Атлантический океан и огромные пространства, простершиеся между нами. Мне страшно жаль, что Вы не читаете по-французски, почему бы Вам не изучить этот язык? Вы настолько лучше поняли бы меня и мою жизнь. Я пошлю Вам свои книги, если только они на что-нибудь Вам сгодятся.
Сейчас читаю «Дневник» Кафки. Все остальное уже знаю, очень его люблю. А Вам нравятся его книги?
Понимаю, Вы не в восторге от моей страны. И все равно, как бы мне хотелось, чтобы Вы были здесь, в маленьком садике перед гостиницей в голубых и желтых тонах. Вижу, как Вы сидите со мною рядом и улыбаетесь. Как я люблю эту улыбку! А Вы могли бы еще две недели назад вообразить, что станете улыбаться так мило в некоем французском садике, в некоем влюбленном сердце? Так вот, Вы это делаете, возлюбленный мой, Вы мне улыбаетесь, Вы меня любите, а в это время совсем рядом кукует кукушка. Я тоже улыбаюсь Вам и Вас люблю одновременно и во французском садике, и в Чикаго; я живу в нашем чикагском доме, как Вы живете во Франции. Мы неразлучны и не расстанемся никогда. Я Ваша жена навек.
Ваша Симона
7. Пятница, 23 мая 1947 г.
Мой горячо любимый, какое наслаждение писать Вам из этой маленькой комнатки простой гостиницы. Сейчас 5 часов пополудни, солнце ласково освещает деревню и зеленые холмы, стол мой стоит прямо против открытого окна, так что я нахожусь и внутри, и снаружи. Знаменитое аббатство Пор-Руаяль-де-Шан, где долго жил Паскаль{13}, всего лишь в одной миле отсюда; там учился Расин, и рядом можно видеть тропинку, по которой он прогуливался, наслаждаясь пением птиц, – на эту тему он даже написал скверное стихотворение, выбитое на плитах, которые уложили вдоль этой дорожки. Со времени моего последнего письма я провела два очень спокойных дня, ложась в 22 часа и просыпаясь после полудня, поскольку никто мне в этом не препятствовал. Я насытилась сном, в чем крайне нуждалась. Получаю удовольствие от прекрасных свежих блюд и красного вина, немного гуляю, потом возвращаюсь в свою комнату, чтобы читать, или пытаюсь поработать. В 20 часов ужин и – в постель. Подобную жизнь редко когда удается вести, но мне это было необходимо. Прочла кое-что из Карсон Маккаллерс{14}, читать американскую книжку было приятно, но не могу сказать, что это хорошо. И опять Кафка. Право, мне бы очень хотелось, чтобы Вы приобщились к современной французской литературе: «Посторонний» Камю, «Мухи» и «За закрытыми дверями» Сартра переведены, так же как мои и его статьи в «Партизен ревью» и в других журналах. Мэри Гольдстайн с удовольствием для Вас их достанет, я уверена. Вы должны, мой милый муж, попытаться что-то понять в моей жизни во Франции, так же как и я попыталась пожить Вашей жизнью в Чикаго. Вы не против?
Постоянно пользуюсь красной блестящей ручкой, которую Вы мне подарили, и ношу Ваше кольцо. Кольцо надел а первый раз в жизни, и весь Париж в ошеломлении. Страстно жду Вашего письма, мне Вас не хватает, Вы знаете, не хватает Ваших губ, Ваших рук, всего Вашего горячего и сильного тела, Вашего лица и улыбок, Вашего голоса, мне Вас жестоко не хватает. И это хорошо, потому что таким образом Вы заставляете меня взаправду ощутить, что Вы – не сон, что Вы существуете, Вы живой и я Вас снова увижу. Неделю назад мы были вместе в номере в Нью-Йорке. Нескоро увидимся снова. Я целую Ваше дорогое лицо, Ваши нежные губы самыми любящими из поцелуев.
Ваша Симона.
А вот французские цветочки, которые я собрала для Вас.
8. Суббота, 24 мая 1947 г.
Бесконечно дорогой Н.Олгрен[1]. Получила сегодня Ваши желтенькие письма и страшно счастлива. Как они похожи на Вас, печальные и радостные одновременно, неловкие и застенчивые в любви и лишенные какой бы то ни было фальши. Вы говорите, у меня нюх на правду и на то, что таковой не является, – мне это лестно. Я тотчас же почувствовала, насколько искренни Вы сами, именно это и привлекло меня к Вам с самого начала, а потом заставило полюбить. Все в Вас естественно – слова, движения, любовь и ненависть, удовольствия, страдания, вся Ваша жизнь. Рядом с Вами и я почувствовала себя такой же естественной, все было хорошо, по-настоящему Счастлива, что для Вас присутствие мое в маленькой чикагской квартире все еще продолжается; я никогда не покину ее, пока мы не съездим в Новый Орлеан. Должно быть, Вы уже получили кое-какие мои письма – с Ньюфаундленда, телеграмму из Парижа и еще парочку.
Я сегодня решила всерьез поработать. Перечитала все, что написала полгода назад о женщинах. Как будто не так уж и плохо. Но трудно снова засесть за писание. Я вообще не очень ясно себе представляю, с чего бы это кто-то что-то должен писать. Мир безграничен как он есть, он существует и вовсе не нуждается в наших словах. Я вспоминаю Чикаго, я вижу зеленый французский пейзаж. Чего же боле? Завтра снова предприму еще попытку, надеюсь, с большим успехом. Хотелось бы.
Пишите чаще, как можно чаще. Ваши желтые листочки вызвали такую радость. Мне нравится Вам писать. Легко ли Вы разбираете мой почерк ' Конечно, по-французски я сумела бы изъясниться намного лучше, но, и моего английского, думаю, достаточно, чтобы выразить Вам мою любовь, а это главное. Люблю Вас, милый мой безумец.
Ваша Симона
Вторник
Любимый, посылаю это письмо только сегодня, потому что в Троицын день (как это будет по-английски?) почтальон не пришел. Потихоньку возвращаюсь к жизни, в частности, вновь обретаю способность работать. Как если бы я всю неделю проболела, настолько я была погружена в туман и все вокруг казалось нереальным. Уж и не знаю, сколько раз я вновь и вновь пересказывала себе нашу чикагскую и нью-йоркскую историю – от Вашего первого поцелуя в аэропорту до Вашей последней улыбки на углу улицы. Я уже наизусть знаю и эту историю, и каждую улыбку, каждый взгляд, каждый поцелуй, каждое слово, но не устаю перебирать воспоминания часами. Милый мой, если бы Вы знали, до какой степени мне Вас не хватает, то раздулись бы от гордости, стали бы нахалом, потеряв всю Вашу милоту.
Собираюсь в Париж – повидать друзей, но главным образом, чтобы зайти в мой отель{15} в надежде на письмо. Пожалуйста, пишите мне почаще. Я буду поступать так же. Люблю Вас так горячо и так глубоко, что это меня просто ошеломляет. Не думала, что со мною такое еще может случиться, так вот – случилось, и я радуюсь, хотя это и мука тоже. О! как хотелось бы мне оказаться рядом с Вами, прижаться щекою к Вашему плечу, и чтобы Ваши руки крепко обхватили меня, и чтобы Вы глядели на меня, а я – на Вас, и чтобы мы познали все, что нам дано познать, и были бы счастливы.
Ваша Симона
9. Четверг, 29 мая 1947 г.
Мой дорогой. Оказавшись в Париже, я прямо из поезда прыгнула в такси, из такси бегом по лестнице – увы, письма не было, и я ужасно расстроилась; но я знала, что Вы не виноваты. Слишком далеко до Чикаго, слишком медленно летают самолеты, вот в чем все дело. Любимый мой, как грустно, что я не знаю о Вас ничего с самого прошлого воскресенья. Должно быть, Вы виделись с сестрой, возможно, ходили с ней на скачки, а что еще? Боюсь, на скачках Вы проигрались. Хотелось бы знать о Вас все подробности повседневной жизни.
Париж сиял. Надо бы Вам сюда приехать, как только будут деньги на самолет. Здесь я могла бы прокормить нас обоих. Мой бесценный муж, не хмурьте брови и не тревожьтесь при мысли о том, что примете от меня деньги. Я не откажусь от Ваших, если окажется, что они потребуются мне, чтобы повидаться с Вами. Все Ваше – мое, и все мое – Ваше, пока мы любим друг друга. Приезжайте, приезжайте в Париж, мы будем счастливы здесь, как и в Нью-Йорке. Мне так радостно будет показать Вам мой город. Это вовсе не пустые слова, знайте, что я никогда не бросаю слов на ветер. Я отдала бы больше, куда больше, чем просто деньги, чтобы заполучить Вас для себя в Париже. И не забудьте, что я люблю Вас, мой возлюбленный молодой человек из Чикаго.
Итак, Париж был хорош. Он был голубой, теплый, приятно пахнущий, с зеленой листвой, с хорошенькими женщинами в нарядных летних платьях, с целующимися на улицах влюбленными, счастливыми людьми. Мы с друзьями отправились на площадь Тертр, на Монмартре. Известно ли Вам это место? Оно чудесное. Здесь можно поужинать на открытом воздухе под звуки плохой, но приятной музыки, отведать превосходных блюд и не менее превосходных вин, и все это под голубым небом над головой и с видом на огромный город у Ваших ног. Мы пойдем туда вместе. Затем мы спускались пешком, беседуя, и заглянули по дороге в прелестный бар. Там играло пианино и давали виски с содовой. Улица была забита людьми, весело болтающими друг с другом, что совершенно невозможно в Америке. Зашла безумная, настоящая сумасшедшая. Довольно пожилая, страшно уродливая, покрытая слоем грима – красного, розового, голубого и белого, с крашеными волосами и в огромной соломенной шляпе поверх. Она пустилась в пляс, задирая юбку выше колен, выставляя напоказ скверные ноги и голые ляжки, не переставая при этом изрыгать немыслимые непристойности. Я оставалась там, пока нас не прогнали, потому что бар закрывался, а потом мы через весь Париж возвращались на Сен-Жермен-де-Пре, где я живу, и рассвет начинал заниматься над Сеной, прекрасный рассвет, а река темно-синяя, как в деревне, хотя это Париж. В конце концов я легла спать, думая о Вас, любимый мой, и желая разделить с Вами эту парижскую ночь.
